Она оценила Роберта меньше, чем за секунду — время, необходимое для проверки предохранителя на оружии. Его беспокойство было тактически нерелевантным, но указывало на сохранение базовой оперативной дееспособности. Виллетта отклонила эмоциональную составляющую вопроса, как система ПРО отклоняет ложную цель.

— А ты как думаешь? — её голос звучал с нейтральной калибровкой, как запись бортового компьютера. — Меня тут каждый второй прикончить теперь мечтает. Так что оперативно готова. Но психологическая оценка отложена до стабилизации обстановки.

Виллетта вздохнула.

— Это всё Кеннеди, — произнесла она, вкладывая в имя ровно столько интонации, сколько требуется для идентификации цели. — Его операции следуют скрытой повестке. Но в текущей ситуации он — вторичная угроза.

Её взгляд скользнул по группе Роберта ещё раз: с ними её шансы на выживание вырастали в разы. Тут и расчёты не требуются.

— Без оперативной картины мы — мишени, — констатировала она, вставая. — Абстрактный гуманизм — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Она двинулась к люку, её шаги отмеряли точные интервалы. Принятие предложения Роберта было не выбором доверять-не доверять, а выбором наименее рискованного из набора неоптимальных сценариев.

— Общежития, — подтвердила она, уже спускаясь в тёмный проём. — Но помните: каждая неопознанная цель — потенциальный противник.

Её последний взгляд перед тем, как исчезнуть в шахте, был направлен на тело Харкера. Во взгляде — ни капли сожаления.

«Их ошибка — вера в жертвенность. Наша сила — в адаптивности».

Виллетта Ню не верила в героизм. Она верила в статистику выживания. И сейчас цифры говорили, что движение к общежитиям увеличивало их шансы. Для профессионала этого было достаточно.

Новость об очередном предательстве Стивен встречает с достойным азиатских мудрецов спокойствием. Ну да, это мракобесие проникло повсюду на манер чумы, отрицать глупо. Выводить заразу - дело долгое, гадкое и чреватое проблемами, в том числе для добропорядочных граждан, что непременно угодят в безжалостные жернова государственной машины репрессий. Так что подобного рода "внезапные" ситуации будут происходить ближайшие... наверное, даже годы? Это работа для других людей, он здесь для простого и методичного истребления всех, кто хоть как-нибудь грешен перед возлюбленной всеми принцессой. Он - её окровавленная длань, палач и душегуб. Садовник с напалмом вместо ножниц.
— Хвалю, офицер. Берегите людей, они нам ещё пригодятся. Если ради этого придётся продырявить какого-нибудь благородного террориста из древнего рода или молодняк с загаженными мозгами - так тому и быть. Британия нуждается в верных сынах как никогда прежде.
Как же жаль, что нельзя стравить этих подонков с выкормышами печально известного Зеро и лишь наблюдать со стороны за представлением. Как там было..? "Приятно, когда море бушует и ветер гонит волны, наблюдать с берега за чужой войной". Мудрый человек сказал, не иначе философ какой-нибудь с кучей свободного времени на измышления. Вот только наблюдать не получится, придётся участвовать самым деятельным образом. И хорошо, что хотя бы одна из враждующих сторон не будет по ним стрелять. Союзники из японцев такие себе, конечно - угробив собственную страну, они отчего-то винят в произошедшем кого-то ещё, не себя. Будто их хвалёный Куруруги не пытался играть в народную забаву дураков "пни льва по причиндалам". Будто британцы просто на ровном месте решили поиграть в злодеев и напасть на совершенно невинных японцев, которые все суть потомственные хлебопашцы, производители леденцов и любители котиков, никак не воинственные кровожадные отморозки. Хотя... котиков они, наверное, любят. Кто, чёрт возьми, их не любит вообще?
Ну вот, этот конкретный японец был из любителей обвинять других. Как будто его заморозили во времена Кловиса с пометкой "слишком вредный", да и оттаяли сейчас совершенно случайно или в слепой надежде на лучшее. Бр-р-р-р! Зануда! Хотелось бы напомнить ему, конечно, как и в каких вариациях армия Британии доминировала над его соотечественниками последние годы, но тогда гордый да непобеждённый самурай затаит обиду и напакостит. Дипломат из Стивена поганый, но даже он понимает, когда лучше промолчать.
— Мне будет достаточно одного координатора в штабе, не целой вооружённой группы рядом. Если у вас есть возможность - обеспечьте целеуказание для наших ударных сил. И держитесь подальше от электростанций, если не хотите внезапно стать красиво летящим во все стороны фаршем.
Пока они не прибыли на место, вопросы взаимного опознавания можно и отложить до лучших времён. Да и чем меньше они будут обсуждать такие вещи по явно прослушиваемым частотам, тем лучше. У самих-то "Чистильщиков" канал защищён получше полицейского, на котором вон, всякие фрики появляются. Да и то... поменять придётся в обозримом будущем, просто ради подстраховки.
— Офицер, мне нужно, чтобы меня слышали на максимально возможном количестве каналов. Мне хотелось бы сказать пару слов нашему позору нации.
Внутри как будто что-то зашевелилось. Что-то, подобное дремлющему кровожадному монстру, который вряд ли приемлет попытки договориться с будущими покойниками. Ему не хотелось даже пытаться, лишь явная бесполезность данной затеи позволяла ещё примириться с внутренними демонами. Они. Не. Прислушаются. И тогда можно будет лить кровь совершенно спокойно, ведь он предупреждал. Он давал шанс. Но рука всё равно чуть дрогнула на пути к выносной кнопке на груди.
— Внимание, пуристы. Говорит майор Лайтинг. Всем, кто пожелает сдаться и получить надежду на справедливый суд. Всем, кто ещё не забыл, что такое быть солдатами, а не самодовольными ублюдками без будущего. Искупите свои грехи кровью. Поверните оружие против предателей. Помогите нам задавить этот мятеж раз и навсегда - и, клянусь, я буду просить за вас перед нашей милосердной принцессой. Что будет с теми, кто упорен в своей глупости - вы знаете сами.
Вот и всё. Дальше пусть решают сами - попытаться жить дальше и служить своей Империи, или попасть в руки больного ублюдка, известного пытками и жестокими казнями. Его же руки отныне развязаны. И пусть сегодня очищение Британии только начинается, хребет заговорщиков будет сломлен и хруст услышат по всему миру.

Отредактировано Стивен Лайтинг (2025-11-09 16:16:11)

Плутание по школьны  коридорам, наполненные мертвой тишиной, возможно было для кого-нибудь не комфортно, хотя Миуре и был привычнее шум боя, но тишина его не угнетала. Печалило то, что из-за этого их могли легко услышать в случае чего, поэтому приходилось проявлять ещё больше осторожности. Довольно скоро они нашли коморку уборщика или просто запасное помещение, где хранились его вещи и там они оставили Торасиро. "Надеюсь его не найдут." Правда всё хорошо долго не длилось. И появилась проблема. Большая проблема.
— Это бессмысленно в таких условиях. Даже будь у нас автоматы или что-то такое, но без взрывчатки или гранатомета мы просто бессмысленно сдохнем на радость радикалам, — мужчина покачал головой на слова молодой британки, соглашаясь с Каллен. Лучше им подождать, дабы узнать что-то важное. Хоть и хотелось прострелить каждому ублюдку головы. — Надо затаиться и понять куда они направят найтмер. Не было бы робота, то риск был бы оправдан, но так нас просто раздавят...
Мужчина недовольно посмотрел на восвышающую машину, мысленно бурча на то, что никаких химикатов и времени нет на то, чтобы создать примитивную взрывчатку или огненную смесь. Это очень облегчило всё, а так остается полагаться лишь на свою физическую силу и навыки.

Сначала — звук. Не взрыв. Звук того, что было до взрыва. Скрип её позвонков о металлический каркас шкафа. Как будто кто-то перебирает костяшки домино в замедленной съёмке.

Потом — тишина.

Не настоящая тишина.

Тишина внутри черепа, пока снаружи мир рвут на лоскуты. Она лежит среди осколков колб, учебников, и воздух пахнет серой и распадом — точь-в-точь как в алхимической лаборатории герцога Брауншвейг-Люнебургского в 1723 году. На полу рядом валяется потрёпанный учебник, раскрытый на главе о химических реакциях. Новые знания, на том же языке формул, с теми же целями. Ртуть, стремящаяся стать золотом. Сера, жаждущая обрести форму.

Она помнит, как наблюдала за этими опытами. Все те же тигли, те же перегонные кубы. Только тогда они искали философский камень, а теперь называют это химическим синтезом. Всё та же попытка вырвать у вечности её секрет. Всё тот же детский лепет смертных, пытающихся сваять бессмертие из свинца своих страхов.

Её собственное тело — насмешка над их поисками. Готовая формула вечности, которая никому не нужна. Застывший эликсир в разбитой колбе.

Её веки прилипли к глазам. Сквозь плёнку она видит:

Потолок — паутина из трещин. Каждая трещина — река на карте страны, которой не существует.

Пыль — медленно оседает, как пепел после кремации целой цивилизации.

Её рука — лежит ладонью вверх. Кость срастётся. Кожа затянется. Её тело — это музей, где все экспонаты под стеклом. Нельзя тронуть. Нельзя сломать. Можно только смотреть.

Она — Вселенная после тепловой смерти. Вся энергия рассеяна. Ничего нельзя изменить. Только наблюдать.

Пинк тащит её за пиджак. Ткань трещит по швам. Его пальцы впиваются в её ребра. Она — кусок мяса в полиэтиленовом пакете. Бессмертное мясо.

Он швыряет её за стол. Её голова стукается о дерево.

Тук.

Как молоток по входной двери в дом, где никто не живёт.

Она открывает глаза.

Над ней — его лицо.

Не лицо.

Маска из плоти. А под ней —

— белизна.

Не цвет.

Отсутствие цвета.

Как экран умершего телевизора.

Как снег на месте, где был город.

Как простыня на лице покойника.

И в этой белизне —

— статичность.

Он не двигается.

Он — есть.

Как закон физики.

Как гравитация.

Как смерть.

Как линия горизонта перед цунами.

Как точка схлопывания реальности.

Он не двигается — он проявляется, как фотография в проявителе.

Белизна не цвета, а разрежения.

Та, что бывает в глазах, увидевших слишком много, и в снегах, под которыми похоронены города.

Его неподвижность была громче любого взрыва. Тишина между тактами сердца вселенной. В ней угадывался контур чего-то древнего — не фигуры, а принципа.

Принципа, который скачет на разбитом асфальте.

Не на лошади.

На разрыве реальности.

Его копыта — это трещины в стекле мира.

Его плащ — из ткани забытых клятв, данных утром перед казнью.

Четыре угла комнаты внезапно казались слишком правильными, слишком временными, по сравнению с этой геометрией распада.

Мао где-то рядом. Она чувствовала его мысленный визг — комар, пытающийся жужжать во время землетрясения. Он читал мысли всех в этом аду, но это было книгой на языке, который сжёг свой собственный алфавит. Нельзя прочитать гласные в крике вселенной, когда она ломает позвоночник.

Всё пошло не по плану.

Как будто у вселенной когда-либо был план.

Она смотрит на Пинка. На его глаза. В них — тот же вопрос, что она видела тысячу раз. В глазах королей, крестьян, солдат. Все они спрашивали одно и то же.

Он хрипит, прижимаясь к столу. Пули цокают о дерево, как дождь по жестяной крыше.

С.С. поднимает руку. Медленно. Как автомат на сборочной линии.

Её пальцы касаются его виска. Кожа горячая. Живая. Временная.

— Хочешь... — её голос звучит, как скрежет шестерёнок в сломанном механизме. — ...выбраться отсюда живым?

Вопрос висит в воздухе между ними.

Не предложение. Не просьба.

Инструкция.

Шаг первый: признай, что ты уже мёртв.
Шаг второй: прими дар.
Шаг третий: начни умирать заново.

Она ждёт. Как ждёт вечность.

Её бессмертие — это не жизнь. Это вечное ожидание того, кто задаст правильный вопрос.

А правильный вопрос всегда один.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

Отредактировано Marika Soresi (2025-11-23 23:14:30)

Его слова ударили её не как звук, а как перепад давления. Воздух сжался, потом резко разрезился. «Живым, но счастливым». Фраза зависла в пространстве между двумя детонациями, пульсируя собственной абсурдной гравитацией.

С.С. почувствовала это не ушами, а рёбрами — вибрацией, идущей от разбитой плитки под ней. Его сарказм был дымовой завесой. Настоящий вопрос прятался за ней: А есть ли разница?

Она посмотрела на него, и её зрачки расширились, впуская не свет, а его суть. Он был трещиной. Не в стене, не в реальности — в самом принципе причинности. Хаос, принимающий человеческую форму. В его глазах она увидела не страх смерти, а скуку от бесконечного ожидания её.

Можно ли спасти того, кто является воплощённым распадом?

Её взгляд скользнул над столом. Туда, где остался Мао. Его психический вопль был похож на сигнал тонущего корабля — полный паники и белых шумов. Он читал сейчас мысли пуристов, полицейских, умирающих в коридоре, и этот водоворот затягивал его на дно. Его дар, всегда бывший его проклятием, сейчас превращался в орудие пытки. Если они останутся здесь, его разум превратится в фарш.

Ирония была изысканной: бессмертная, жаждущая покоя, должна была спасать того, кто боится вечности, и того, кто сходит с ума от её мгновений.

Решение пришло не как мысль, а как щелчок. Механизм, сработавший после тысячелетней паузы. Код в её груди дрогнул, и она почувствовала, как по жилам пробегает знакомый холод — не смерти, но договора.

Она подняла руку. Движение было лишено всякой театральности. Просто функция. Как поднести ключ к замку.

Её пальцы коснулись его лица. Кожа под ними была горячей, влажной от пота и крови. Жизнь. Мимолётная, хрупкая, яростная.

— Счастье — это роскошь, — её голос был ровным, как срез скалы. — А жизнь — долг. Твой долг — не умирать сегодня.

Её большой палец лег на его веко. Нежно. Почти по-матерински.

— Тебе нужна стена, Пинк Флойд. Чтобы отгородиться от шума. От чужих мыслей. От самого себя. Я дам тебе кирпич.

И тогда Код взорвался тишиной.

Не свет, не пламя — абсолютная белизна, заполнившая комнату. Она поглотила звук выстрелов, крики, грохот. На миг воцарилась та самая тишина, которой так жаждал Мао.

В этой белизне не было ничего святого. Это был цвет пустоты, предшествующей Большому взрыву. Цвет формулы, которая переписывает реальность.

С.С. чувствовала, как сила покидает её — не жизнь, а нечто более фундаментальное. Не вес, а масса. Не тепло, а энергия. Она не отдавала — она перезаписывала.

Её палец горел ледяным огнём. Метка формировалась не на его глазу, а в самой ткани его существования. Гиасс — не дар, не проклятие. Это рубильник. Тот, что переводит тебя из категории «объекта» в категорию «причины».

Она видела, как его зрачок сужается, вбирая в себя всю эту белизну. Не отражая, а поглощая. Как чёрная дыра.

Прими. Стань больше себя. Стань проблемой, а не решением.

Белизна схлопнулась. Звук вернулся — оглушительный, вульгарный, живой.

Она убрала руку. Под его левым веком, прямо в радужке, пылал багровый символ. Геометрия власти. Уравнение, решающее себя само.

Он смотрел на неё. Его глаза были пусты. Не потому, что в них ничего не было. Потому что в них было всё.

— Добро пожаловать в рай, — прошептала С.С., и её губы тронула первая за много дней настоящая улыбка. — Теперь ты обречён быть свободным.

А снаружи продолжался ад. Но это уже была чужая война.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

Ее палец коснулся века. Это не было прикосновение — это было проникновение. Как ледяной ключ, входящий в замок из мяса и костей в момент короткого замыкания между анодом и катодом.

Сначала — боль. Острая, ясная, как осколок стекла под ногтем. Она прожигала зрительный нерв, шла вверх, в мозг, и там…

Там ничего не взорвалось. Там открылось.

Он не падал. Его выдернули. Из комнаты, из тела, из самого времени.

Он плыл — нет, его несло — по реке, сотканной не из воды, а из криков. Миллиарды криков. Первый крик новорожденного в пещере. Последний хрип солдата в окопе. Молитва монаха, шепот влюбленных, предсмертный лепет на тысячах языков, которых он не знал и никогда не выучит. Коллективный вопль вида, обреченного помнить только боль.

Образы мелькали, как кадры сгорающей кинопленки:

Камни Стоунхенджа, залитые светом не того солнца.
Руки, воздевшие копье с кремниевым наконечником.
Глиняная табличка с клинописью — отчет о погроме.
Тень распятого на фоне свинцового неба.
Барабанная дробь перед гильотиной.
Фотография улыбающейся семьи на фоне крематория.
Пиксельная вспышка ядерного гриба, повторившая форму первого пламени.

Он видел не историю. Он видел шаблон. Одну и ту же кривую: подъем, триумф, падение. Кровь как краска. Кости как кисти. Холст — бесконечный и абсолютно равнодушный.

Потом — врата.

Они возникли в потоке не как сооружение, а как разрыв. Края реальности, обугленные и дымящиеся. Из тьмы между ними вышла фигура.

Всадник.

Лица не было. Был только контур, вырезанный из самого понятия завоевания. Плащ из тлеющих карт. В руке — не копье, а ось, вокруг которой вращается колесо фортуны, скрипящее от тяжести корон. Он повернул голову — нет, повернулось само пространство — и посмотрел на Пинка.

Взгляд был пустым. Не отсутствующим — исчерпывающим. В нем была вся тяжесть тронов, все эхо маршевых шагов по захваченным землям, холод стали и жар пожарищ. В этом взгляде не было злобы. Была лишь неумолимая механика. Ты либо давишь, либо тебя сминают в лепешку.

Пинк хотел закричать, но у него не было горла. Хотел отвернуться, но не было шеи. Он мог только смотреть, пока этот взгляд прожигал его, переплавляя страх во что-то иное. В понимание.

Завоеватель поднял руку. Не для атаки. Для передачи эстафеты.

Его выбросило обратно так же резко, как выдернули.

Он лежал на спине, спиной к холодному полу, уставившись в осыпающийся потолок. В ушах стоял звон. Во рту — привкус меди и пепла.

Аффект длился три удара сердца.
На четвертый — мир встал на место.

Нет, не так. Мир остался тем же хаосом. Грохот, крики, свист пуль. Но он встал на место. В своей голове. Мысли, которые раньше метались, как крысы в горящей клетке, выстроились в безупречный боевой порядок. Шум отфильтровался. Осталась только информация.

Демонстрационный стол. Дубовый. Массивный. Укрытие.
Расстояние до двери: 12 метров.
Три тепловых сигнатуры в дверном проёме. Заход клином. Первый — крупный, прикрывает. Второй — мечется, палит от бедра. Третий — смотрит назад, в коридор, прикрывает тыл.
На столе: разбитые пробирки, стеклянные колбы, спиртовка, банка с кристаллическим реактивом. Химическая лаборатория. Не склад оружия. Склад возможностей.
Пульс 120 ударов в минуту. Дыхание ровное. Их страх — это запах. Он чувствовал его сквозь дым. Они напуганы. Напуганы — значит, торопятся. Торопятся — значит, делают ошибки.

Это не было кайфом. Кайф — это побег. Это была ясность. Трезвая, леденящая, беспощадная. Он точно знал, что нужно сделать. И как.

Он поднялся на одно колено за укрытием. Движение было плавным, экономичным. Не нужно было суетиться. У него было время.

Трое пуристов ворвались в проем, где была дверь. Первый — крупный, с обрезом, принял позу у стены, ведя стволом по классу. Второй — тощий, рванул вглубь, паля в потолок и крича: «Выходи, сволочь!». Третий остался в проеме, прикрывая отход, его взгляд метался между коридором и классом.

Пинк включил его.

Не щелчком.

Внутренним поворотом штурвала.

Мир замедлился до темпа капающего меда. Грохот растянулся в низкочастотный гул. Свет от вспышек за окном застыл. Пыль и дым образовали завесу из неподвижных серых нитей.

Пинк поднялся во весь рост. Он видел все:
Первый пурист у стены. Его палец на спусковом крючке обреза сжимался с микронной скоростью.
Второй, тощий, застыл в прыжке за ближайшую парту, из его ствола, будто из сопла ракеты, медленно выползала огненная улитка трассера.
Третий в дверях поворачивал голову назад, в коридор, его рот открывался для крика.

Секунда 1. Пинк окинул взглядом стол. Его руки, двигающиеся с нормальной скоростью в замедленном мире, взяли спиртовку. Кремень. Фитиль пропитан спиртом. Он чиркнул. Искра, всполох пламени в почти остановившемся времени, которое давало ему кредит.

Секунда 2. Он опрокинул банку с белыми кристаллами на стол перед собой. Не аккуратно — горкой. Рядом — разбитая колба с остатками какой-то маслянистой жидкости.

Секунда 3. Пинк шагнул в сторону, за пределы стола. В его замедленном восприятии пули тощего пуриста всё ещё ползли по воздуху к тому месту, где он только что был. Он взял со стула смятую тетрадь, сунул фитиль спиртовки в кристаллы, пролив на них маслянистую жидкость.

Секунда 4. Он швырнул тетрадь, как фрисби, не в пуристов, а в потолок над ними. Точный, рассчитанный бросок. В нормальном времени это был бы мелькнувший клочок бумаги. В его времени — медленно вращающийся диск, несущий в себе начало маленького огненного ада.

Секунда 5. Кредит иссяк.

Время щелкнуло, как выключатель.

Звуки, свет, скорость — всё рухнуло обратно с какофонией реального мира.

Тетрадь, которую в нормальном времени почти не разглядели, ударилась о светильник на потолке над группой пуристов и упала вниз. Прямо на приготовленную на столе Пинка горку.

Вспышка.
Не взрыв, а яростное, ослепляющее горение. Белое пламя, шипящее и плюющееся, рвануло вверх, поджигая падающую тетрадь и выжигая кислород вокруг. Образовался мгновенный огненный шар и густая, едкая пелена дыма.

Первый пурист у стены вскрикнул, отпрянув от стены, ослепленный вспышкой. Его обрез выстрелил в потолок.
Второй, тощий, выбрасывавший из-за парты, получил горящую тетрадь прямо в лицо. Он завыл, запах паленых волос и кожи смешался с химической вонью.
Третий, в дверях, обернувшись на крик, получил в лицо облако едкого дыма. Он закашлялся, на мгновение потеряв ориентацию.

Этого мгновения хватило.
Пинк, не замедляя время, но используя замешательство и дымовую завесу, действовал на опережение. Он не побежал к ним. Он остался за своим столом. Его рука нащупала валявшуюся на полу тяжелую металлическую линейку. Он прицелился не в людей — в стеклянный шкаф с реактивами на стене рядом с группой пуристов.

Бросок. Тяжелый конец линейки, раскрученный, как молот, врезался в шкаф.

Звон бьющегося стекла. Дождь осколков. И десятки бутылочек, скляночек, банок, посыпавшихся с полок на головы оглушенных, ослепленных, отравленных дымом людей. Едкие жидкости, кристаллы, порошки. Еще не оружие, но совершенный хаос, боль, дезориентация.

Первый пурист, поскользнувшись на разлитом реактиве, грохнулся на пол.
Второй катался по земле, сбивая пламя с лица.
Третий, откашливаясь, слепо палил короткими очередями в потолок и стены.

Пинк выждал паузу. Поднял свой пистолет, который всё это время лежал на столе. Прицелился. Не торопясь. Ясность.

Два выстрела. По стволам.
Первый — обрезу упавшего пуриста. Сталь отрикошетила, выбив оружие из ослабевших рук.
Второй — автомату третьего, палившего в потолок. Выбитый магазин, осечка.

Тишина не наступила. Стоны, хрипы, шипение химикатов, вой сирен снаружи. Но звуки боя в классе стихли.

Пинк вышел из-за стола. Дым рассеивался. Он подошел к группе, раздавив каблуком автомат тощего пуриста, который уже не сопротивлялся, а просто хрипел, зажимая обожженное лицо.

Он остановился над первым пуристом, который смотрел на него снизу вверх, в глазах — животный ужас и боль.

— Передай своим, — сказал Пинк, и его голос был низким, беззвучным, как скольжение лезвия по точильному камню, — Что в этом кино теперь новый режиссер.

Он повернулся к C.C. и Мао, сидевшему под разбитым окном и сжавшемуся в комок. В глазах C.C. он увидел не удивление, а холодное, почти клиническое наблюдение. Как будто она лишь фиксировала успешное тестирование нового механизма.

Сила, открывшаяся Пинку отступила, оставив послевкусие ледяного расчета и пустоты где-то под рёбрами. И тиканье невидимого таймера, отсчитывающего время до следующего включения.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

C.C. ощутила пустоту, как если бы у неё вынули один из внутренних органов, но оставили инструкцию по эксплуатации на латыни. Пол под ней был холодным, липким от чего-то, что не было кровью. Возможно, разлитой культурой бактерий из разбитой чашки Петри. Или слезами. Одно другому не мешает.

Она наблюдала за Пинком.

Он двигался не так, как другие. Не с яростью, не со страхом. Как автомат на конвейере, выполняющий единственную запрограммированную операцию: оптимизировать хаос.

Вспышка. Дым. Метко брошенная линейка. Звон стекла.

Она видела, как его глаза фиксировали каждую деталь — траекторию падающей тетради, дугу вылетающего магазина, микросудорогу на лице тощего пуриста, когда горящая бумага коснулась его кожи. Он не торопился. У него было время.

И тут она поняла.

Гиасс всегда был зеркалом сокровенного желания. Зеркалом, которое показывало не лицо, а рентгеновский снимок души.

Лелуш хотел построить новый мир — его гиасс был абсолютным приказом, односторонним диктатом.
Мао хотел близости — его гиасс вломился в чужие черепа, как навязчивый любовник.
А этот... Пинк Флойд.

Его желание было не в победе. Не в мести. Не в любви.

Его желание было не умирать.

Но не в её бессмертном смысле. А в тактическом. В сиюминутном. Не умирать в эту конкретную секунду. И для этого нужно было контролировать каждую переменную. Каждую пылинку в воздухе. Каждую нейронную вспышку в мозгу противника.

Его гиасс был не командой. Не вторжением. Он был ускоренным процессором. Системой анализа угроз и выработки оптимального ответа. Он не менял мир. Он его просчитывал. Доводя до абсолюта солдатский инстинкт: «Узнай, обдумай, действуй». Он давал ему время там, где его не было. Мыслительное пространство в эпицентре ада.

Вот только чьё это было сокровенное желание — выжить в аду, чья воля отпечаталась в силе Королей?

Она отползла. Её тело работало на автопилоте. Регенерация уже начинала своё скучное, предсказуемое шоу: зуд в рёбрах, где они срастались, лёгкое головокружение от перераспределения ресурсов.

Умирать здесь было нельзя.

Не из страха. Из прагматизма.

Протокол был ясен: смерть, кома. Прибытие Культа Гиасса на локацию в течение 4-6 часов. Воскрешение. Допросы. Транспортировка. Очередная попытка запереть в золотой клетке для изучения. Скука. Бесконечная, административная скука.

Она доползла до Мао. Он сидел, прижавшись к стене под окном, обхватив голову руками. Его глаза были широко открыты, но смотрели внутрь.

— Эй, — её голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной двери.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— У нас передышка. Авансом, — сказала она, без сочувствия. Констатация факта. — Нужно отработать. Попробуй найти брешь в этой бойне.

Она видела, как он морщится, пытаясь снова нырнуть в тот океан шума, от которого хотел сбежать. С.С. посмотрела на Пинка, который сейчас методично собирал оружие и патроны с нейтрализованных пуристов. Его движения были точными, без лишних жестов. Машина, которая только что получила новый, более совершенный код.

Метка на её лбу ныла. Не болью. Зудом. Как шрам, который напоминает о себе при смене погоды. Если чутьё не обманывает — они выберутся. Когда гиасс Пинка затикает и сосчитает чьи-то последние секунды. И от этого было вдвойне страшно.

Потому что самые ужасные вещи в истории творили не фанатики, а бухгалтеры.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

Отредактировано Marika Soresi (2025-12-07 21:48:56)

Отредактировано Shinichiro Tamaki (2025-12-18 22:36:10)