Она услышала его за три шага до того, как дверь открылась.
Не звук шагов — Кроуфорд ступал бесшумно, как кошка, выросшая в библиотеке с фамильными фолиантами вместо мышей. Воздух. Давление. То, как влажная морось переставала просачиваться в щели за секунду до того, как тяжёлая створка приходила в движение.
Корнелия не обернулась. Её взгляд оставался прикованным к голограмме, к алой точке отеля «Бельмонд», к траекториям выстрелов, которые теперь светились призрачными нитями над трёхмерной реконструкцией здания.
Три метра слева-сзади.
Она могла бы нарисовать его положение с закрытыми глазами. За два года идеальный адъютант стал частью ландшафта — такой же необходимой и незаметной деталью, как система вентиляции или гравитационный стабилизатор в боевом катере.
В его обращении, учтивом, и, со стороны — таком дежурном, обыденном, для внешнего наблюдателя банальном и даже скучном, она услышала то, чего не слышал бы никто другой. Проверку. Подтверждение. Попытку убедиться, что глаза не обманывают.
Левую руку прострелило тупой болью — нерв отозвался на резкое движение, когда она чуть сместила вес на здоровую ногу. Но ни один мускул не отреагировал на сигнал. Потому что Корнелия приготовилась слушать. Она любила тех, кому знакомо понятие уместности. В этом вопросе только Лиллиан стала исключением.
Интересно, как она там?
Голос Кроуфорда тёк ровно, как нефтепровод через пустыню. Никаких эмоций. Никаких колебаний. Только факты, выверенные, проверенные, разложенные по полочкам так аккуратно, что хоть сейчас в музей логистики отправляй.
Она слушала вполуха. Не потому, что информация была неважной — потому что она уже знала. Знала, кого вызвала. Знала, кто придёт. Знала, какие вопросы зададут и какие ответы придётся дать.
Кроуфорд просто озвучивал чек-лист. И это... это было правильно. То, для чего вообще ей был нужен адъютант.
Когда он упомянул силы безопасности сектора, Корнелия чуть повернула голову. Еле-еле. Ровно настолько, чтобы он понял — она заострила внимание.
После слов о прокуратуре Корнелия почти услышала, как он мысленно довольно потёр руки. Кроуфорд и регламент были связаны крепче, чем близнецы в утробе. Тень удовлетворения в его голосе была такой тонкой, что любой другой принял бы её за игру света на металлической оправе очков.
Корнелия промолчала.
Она смотрела, как он движется по ангару — плавно, выверенно, не заслоняя свет. Как кладёт планшет и папку на чёрный композит с ювелирной точностью.
Корнелия наконец оторвала взгляд от голограммы.
Повернулась.
И посмотрела на него в упор.
В этом взгляде не было тепла. Не было благодарности. Не было ничего, кроме холодной, расчётливой оценки — как смотрят на инструмент, проверяя, заточен ли он правильно и не появилось ли зазубрин.
— Силы безопасности 6-го сектора, — произнесла она. Голос низкий, чуть хриплый от недосыпа и пороховой гари, которая всё ещё чувствовалась в горле, хотя прошло уже больше суток. — Маунтбеттеновские шавки.
Она шагнула к столу. Здоровая рука легла на край папки, но не открыла её.
— Они будут лизать задницу генерал-губернатору ровно до того момента, пока не поймут, чья рука теперь держит поводок в этом секторе, — Корнелия говорила буднично, как о погоде. — Их отчёты — дерьмо. Их лояльность — дерьмо. Их инстинкт самосохранения...
Она усмехнулась. Коротко. Без иронии в глазах.
— ...может оказаться полезным.
Взгляд на Кроуфорда. Прямой. Тяжёлый. Такой, от которого подчинённые начинали потеть под кителями, даже если стояли на плацу в минус пять.
— Ты будешь моими глазами и ушами, когда они начнут вещать. Каждый раз, когда представители, или представители этой дырявой безопасности будут открывать рот, я хочу видеть, как ты записываешь всё с точностью до слова, и не только. Записывай всё, что покажется подозрительным.
Она чуть наклонила голову.
— Их местный колорит нам нужен. Их надёжность — нет. Твоя задача — отделить зёрна от плевел так быстро, чтобы они не успели моргнуть. Справишься?
Вопрос был риторическим. Она знала ответ. Кроуфорд справлялся со всем, что она на него вешала. Именно поэтому он стоял в трёх метрах слева-сзади, а не чистил сортиры в казарме для штрафников.
Корнелия опустила взгляд на папку, но не открыла её. Палец здоровой руки провёл по корешку — жест, который у любого другого выглядел бы рассеянным, но у неё был просчитан до миллиметра.
— Канцелярия Его Величества, — повторила она слова Кроуфорда. Тон остался ровным, но что-то мелькнуло в глубине зрачков. Что-то, что адъютант, при всём его умении читать людей, вряд ли смог бы идентифицировать.
Пауза.
— Отец решил лично проконтролировать ситуацию в шестом секторе, — произнесла Корнелия вслух то, о чём думала последние полчаса в самолёте. — Или это Палата проявила инициативу?
Она не ждала ответа. Кроуфорд не был аналитиком разведки. Но иногда проговаривание вслух помогало сложить куски мозаики.
— Двадцать седьмое января, — добавила она тише. — Наннали выступила против отца в Уиже. Провозгласила Новую Британию. Прямо в эфире. Перед всей Империей.
Корнелия подняла взгляд на голограмму. Алая точка Нео-Лимы горела ровно, пульсируя в такт процессору.
— Если после такого отец не держит руку на пульсе каждого сектора, значит, я вообще ничего не понимаю в политике, — она усмехнулась. Коротко. Безрадостно. — А я в политике понимаю достаточно, чтобы знать: за каждым «проявить заботу» стоит «проверить лояльность».
Здоровая рука сжалась в кулак. Мгновенно. И тут же расслабилась.
— Посмотрим, кого он пришлёт. Если это будет кто-то из старых псов Пендрагона — значит, контроль. Если молодняк из Палаты — значит, перестраховка. В любом случае...
Она перевела взгляд на Кроуфорда.
— ...ты будешь записывать всё, что они скажут. И всё, о чём промолчат. Помни, что эти люди — не союзники.
Корнелия отвернулась к столу. Здоровой рукой открыла папку, пробежала взглядом по первому листу — характеристики офицеров. Да Коста. Де Фариас. Баретто. Имена. Звания. Послужные списки. Слабые места. Рычаги давления.
Всё, что нужно, чтобы превратить людей в инструменты.
На предложение о чае Корнелия не обернулась. Но в уголках губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.
— Чай, — сказала она коротко. — Чёрный, без сахара.
Пауза. Ровно на вдох.
— И распорядись, чтобы принесли стул для представителя сил безопасности. Подальше от стола. Пусть знают своё место с порога.
Она закрыла папку. Повернулась к голограмме. Алая точка отеля «Бельмонд» снова поймала её взгляд, и Корнелия позволила себе одну секунду — ровно одну — чтобы увидеть не трёхмерную реконструкцию, а настоящий ад.
Взрыв. Кровь. Крик Барта, который оборвался слишком быстро. Гилфорд, закрывающий её своим телом. Лиллиан, уводящая раненую служанку к чёртовому запасному выходу.
Одна секунда.
Потом Корнелия моргнула, и ад снова стал тактической схемой. Точки. Траектории. Данные для анализа.
— Через десять минут начнём, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — До прихода да Косты я хочу видеть расшифровку ночных перехватов MI-5 по горным точкам. И свяжись с Гилфордом. Узнай, как его слух. Если скажет «нормально» — прикажи явиться к медикам лично, от моего имени. Он соврёт мне в глаза, но перед твоими регламентами — спасует.
Корнелия взяла с края стола тонкий стилус и провела линию на голограмме — от Нео-Лимы вглубь Анд, к трём новым алым точкам, которые подтвердила разведка.
— Эти суки в красных банданах и монашеских рясах думали, что утро воскреснья — лучшее время для охоты на принцесс, — произнесла она негромко. Голос звучал ровно, но что-то в нём заставляло воздух в ангаре вибрировать. — Они ошиблись. Это было лучшее время, чтобы разбудить спящую собаку.
Она провела стилусом ещё одну линию. Пунктирную. Соединяющую все алые точки в одну сеть.
— Только они не знают, что собака эта — цепная. И что цепь теперь в моих руках.
Корнелия развернулась к столу, поправила папки — ровно, параллельно краю, — и наконец позволила себе сесть в кресло во главе восьмиметрового стола из чёрного композита.
Спина прямая. Взгляд — на дверь, в которую через десять минут войдут люди с вопросами, сомнениями и амбициями.
— Кроуфорд, — окликнула она, не повышая голоса.
И когда адъютант замер в привычной стойке «вольно» , добавила:
— Хорошая работа. И спасибо, что беспокоился.. Жива. Как видишь.
Она не смотрела на него. Смотрела на дверь. Но сказала это.
А затем в ангаре снова повисла тишина — только гул вентиляции да шум дождя по металлической крыше.
До 9:30 оставалось восемь минут.
