Трудно сказать, что в этой композиции более миловидно, расслабленная довольная кошачьеподобная морда Урьхи, что с кайфом пожирает мармелад или уплетающая вкусняшки Мамба. Наконец-то самая настоящая идиллия посреди хаоса, где можно расслабиться и не замечать, как разговор стелиться сам собой, даже если один из собеседников слегка социофобная булочка, а прохладная погода так и наравит погрузить разум в царство Морфея.
— Я почему-то только сейчас услышал, что кокосы в Африке растут, чаще всего она ассоциировалась с бананами. Даже в рекламе того же Баунти всякие острова показывают посреди моря, с синем морем и белым песком, с Африкой это не то чтобы стыкуется. - говорил полтарашка зачастую с набитым ртом, медленно разжёвывая специфического куса лакрицу в виде плоской завитушки.
Как раз из-за специфического вкуса, Урьха любил уплетать их медленно, не спеша с чувством собственной важности. И даже нельзя сказать из-за чего ему подобное нравится, да и после многочасовых дебатов в юности на тему распития тоников в голом виде ему проще было принять подобное и пожать плечами, если кому-то станет вдруг интересно. Однако же разговор перешёл уже немного в другую плоскость, чтобы полтарашка мог продолжать об этом думать.
— Не, я тогда мало чем интересовался, однако если судить о встречи во время интервью, охотно в это верится... Эх, даже немного жалко, что Химера и многие другие вынуждены идти сюда или гнить на гражданке, впрочем одним сожалением сыт никто не будет.
И хотел было Саран добить последнюю мармеладку, как один из вопросов его удивил настолько, что две минуты он просто хлопал глазками. Даже не из-за самого вопроса, а скорее как он был подан. "Интересно, кем я должен выглядеть, чтобы органично вписыватся в эту группу маргиналов и раздолбаев?" - перед тем, как ответить, этот внутренний вопрос и последующие за ним варианты внешности «мужественного» полтарашки, вызвали лёгкий смешок.
— Кхе-кхе, мне даже стало интересно, это был комплимент или оскорбление? А так, у нас в России есть присказка - "Чем длиннее волосы, тем жирнее тараканы в голове, из-за чего усы в черепной коробке не помещаются". Так что кто знает, может я тут как дома... - немного поиронизировав над собой и доев лакрицу, Урьхе показалось интересным разыграть голосом небольшой спектакль, совместив сладкий полушёпот с миленькой ухмылкой. — Если же ответить честно, я подписался осознанно на особых условиях в контракте и понадеялся на удачу, ведь в Легионе специальности подобной мне не найти так просто. И да, в тылу или на гражданке проще... но променять ощущение перегрузок от маневрирования пятитонной машины смерти на скорости 60 км/час или звук 800 выстрелов в минуту из орудий калибра 23 на 115 миллиметров на спокойную жизнь ещё сложнее. Видеть и чувствовать на своей шкуре, как механизм по ликвидации живой и механизированной силы противника исполняет своё предназначение на механическом и электронном уровне - вот из-за этого я здесь.
Несмотря на то, что полтарашка специально пытался играть голосом возбуждения и трепет от интересующей его темы, просто потому что это кажется забавным, горящий огонь в глазах никаким образом не является поддельным или наигранным. Полтарахе не хочет видеть мир в огне или наслаждаться смертями, подобно ему чуждо, однако инженерное порно в котором разные технологии танцуют в смертельном танго с пилотом ради исполнения поставленной боевой задачи уже заставляет его душу пылать от восторга.

Отредактировано Uryha (2026-09-12 09:09:36)

Кусок горького шоколада замер в пальцах, не дойдя до рта — так замирает антилопа на полупрыжке. Шарам медленно повернула голову, и поворот вышел змеиный, как у ленивого удава, заметившего добычу.

— Пилот, — повторила она, пробуя слово на зуб, как незнакомый корень: съедобное или духи отравят. — Ты. Пилот.

Внутри, в кладовой, где хранятся все когда-либо прочитанные следы, она торопливо перетряхивала память. Урьха — в мазуте по локоть. Урьха — дремлет между ящиками, как кот на тёплой печке. Урьха — тащит радиоактивный ящик со сладостями и ворчит про интенданта-плута. Урьха — ругает чужой недотянутый крепёж. Ни одной ниточки, ни одной царапины на следе, что вела бы к пятитонной машине смерти. Следопыт из неё, выходит, как из гиены балерина.

— Ewoo... — выдохнула она. — Вот уж думала, что Малыша нашего по следам читаю, как открытую книгу. А книга-то вверх ногами лежала. Ты, оказывается, не муравей, что ползает и строит, а оса. Рождённый летать... Как там было?

Шарам усмехнулась.

— И это, между прочим, был комплимент — у нас тут как раз для таких, у кого тараканы с усами в черепушке не помещаются, места много. — Она щёлкнула себя по носу. — Вот тебе и урок от стариков: считала себя хорошим следопытом — а сама наступила в лепёшку на собственной тропе. Каарн бы неделю смеялся. Молча. Он умел смеяться молча — страшнее любого барабана.

Шоколад всё же отправился в рот — горе охотника не должно мешать ужину, — и Шарам приподнялась на локте, и глаза её сузились.

— У нас в саванне пятитонной машиной смерти был буйвол в период спарки, — она присвистнула, коротко, как птица-секретарь. С ним, правда, договориться можно было: стой, не топчи, я тебе нравлюсь. А твоего, я так понимаю, гладить не стоит?

Она вспомнила, как горели его глаза, когда он говорил про скорость и гашетку. Так горит глаз у зверя, вставшего на свежий след.

— Onye kwe, Chi ya ekwe, — тихо сказала она и потрогала медальон — деревянная змея была тёплая от тела.

Потом она перевернулась на бок, подпёрла голову ладонью и посмотрела вниз, на колонну: цепочка грузовиков, сгорбленная «Гвоздика», головы бойцов — унылые, как стая ворон после бури.

— Ты не первый такой. В смысле, пилот. Я ещё нескольких помню, тоже пока на своих двоих. Говорили, брали их с оглядкой, как берут в семью щенка редкой породы: не сегодня нужен, а завтра пригодится. И вот что мне тогда резало ухо. На отборах на полигоне, в ноябре, спросили прямо: будет ли поддержка найтмеров? Я своими ушами слышала ответ. Короткий, как плевок: повремените, финансы не поют. Денег нет, но вы держитесь и всё такое. А пилоты — вон они, стоят, руки чешутся, лишь бы за рычаги сесть. Пилот, Малыш, — это не стрелок, его за сезон не вырастишь. Это львёнок: корми два года, прежде чем он пойдёт с тобой на буйвола. Зачем львице львята, если охоты не будет?

Порыв ветра швырнул в тент горсть песка; металл запел глухо, как барабан из полой колоды. Шарам дождалась, пока стихнет, и заговорила тише — так, что услышать мог только тот, кто лежал рядом.

— Кто на школьной скамье корпел, не поднимая головы, говорили так: пока выборы гремели, Легион держали тетивой. Не натягивали до конца — чтобы не лопнула и казну не сожрала, — но и не ослабляли, чтобы в нужный день спустить стрелу. Вот куда вас, редких зверей, набирали бережно и заранее, и держали в тёплой воде. Белые умники назвали бы это искусственным удерживанием боевой эффективности. А по-нашему — пруд, в котором рыбу кормят впрок, потому что хозяин знает: большой пир будет. Только когда — не сказал.

Она подползла к краю крыши, высунулась ровно настолько, чтобы окинуть взглядом колонну, и поманила Урьху пальцем — мол, гляди и считай.

— А теперь глянь вниз и посчитай. Нас много? Для такой войны — кот наплакал. Я в ЦАР видела, как африканский легион собирали: народу набрали больше, а техники — считай, половина от нынешней. Цифры сами за себя говорят, Малыш.

Потом отползла обратно, улеглась, достала из-за пазухи «Алёнку» — вторую плитку, что он отдал ей вместе с горькой. Щёлкнула, отломила половину и вложила ему в ладонь, накрыв сверху своими пальцами — жёсткими, со старым шрамом полумесяцем.

— Доля охотника. У нас в племени любая находка общая: ты нашёл шоколад — половина твоя, я нашла зайца — половина моя. Причём заяц этот, между прочим, тёплый: его щедротами мне квартира в комплексе в Москведосталась, — она хмыкнула и подалась ближе, понизив голос до заговорщицкого. — Слушай дальше. У русских есть присказка: хитрый, как лис. Хорошая присказка, песню спеть можно. Только у нас, в Африке, лиса — это еда, Малыш. Лиса хитрит, пока не встретит льва или гиену, что голоднее и злее. Наши бы про Мальченко сказали бы иначе: хитёр, как заяц.

Каарн рассказывал такие сказки — она тогда была совсем мелкая, сидела у костра и жевала жареную саранчу.

— Беззубый, уши длинные, когтей нет, и в беге не самый резвый. А живее всех, кто по саванне ходит. Одна сказка такая: попался заяц в смолу, прилип, как муха к циновке. Идёт леопард, хозяин смолы, и спрашивает: как тебя казнить, заяц? А заяц заплакал: только не в терновник, господин, только не в терновник, там колючки! И леопард, ясное дело, швырнул его в самую гущу колючек. А заяц вывалился с той стороны, отряхнулся — и был таков. — Шарам пошевелила пальцами, изображая убегающего зайца, и фыркнула. — Лиса в клетке — дохлая. Заяц в терновнике — жив. Вот и Мальченко: достали его, а он выпутался и лежит в госпитале. В терновнике, но живой. И бьюсь об заклад: уже считает, кому было выгодно, чтобы он там, на проспекте питерском, коньки отбросил. Такие, как он, в терновнике не умирают, Малыш. Они оттуда выходят с новыми планами.

Солнце тем временем откусило ещё кусок утра. Шарам зевнула — широко, без стеснения, показав белые зубы, — и постучала костяшками по железу.

— Сорок минут обещал наш лев. Половина уже утекла в песок. Так что лежи смирно, жуй, глотай и всё такое, — она прищурилась, и в глазах снова заплясали бесенята. — Вот что мне теперь интересно: она пела? Имею ввиду, машина твоя. Ты ведь знаешь, что у железа тоже духи водятся?

Отредактировано Sharam Nnaji (2026-09-25 21:46:17)

От удивления собеседницы сначала опешил сам Урьха, ибо ну, скрывать своё происхождение он не старался также как и его раскрывать: в МТО всем было всё равно, по этому мало кто интересовался прошлым друг друга, да и работ было столько сколько всем известной субстанции в авгиевых конюшнях; С коллегами по опасному бизнесу из других специальностей он особо и не общался, максимум по обстановке и по делу; Руководству же наверняка насрать, мясо есть мясо. Ну гг ц а потом... откровенно говоршцеяей цивилизации полтарашка пробило на лёгкий смешок.
— ...а ведь там ещё Шифр Цезаря был в тексте. Интересно, как бы он читался верх ногами? - шутил Урьха и тихо посмеивался. — Но это как-нибудь в другой раз, а то г йцполучится как с "убийца - дворецкий", не по спортивному. (>ω<)
В остальном полтарашка просто слушал, удобно расположившись в горизонтальном положении. Даже в памяти всплыло собеседование в Москве, как раз перед тем как все эти приключения в Ливии и начались. Как раз ему, в ещё штатном осенним пальто рекрутёр показывал в каком состоянии находилась механизированное подразделения ЧВК... И какое же у него было удивление, когда вместо подобной участи, Урьха решил отправиться на передовую в качестве инженера. Потом то, увидев досье, рекрутёр и юристы скорее горели желанием взять лилипута с потрахами... как же дорого обошлось Сарану адвокат со своей стороны.
— Видел. Правда меня в том строю не было, а рекрутёр тогда чуть от удивления не поперхнулся, когда я выбрал кишащее гнусом, травой и хищниками ливийское болото вместо чистого ставока, впрочем не скажу что мне было не жалко тех ребят - у них нет иного выбора, кроме как сидеть на скамье запасных. Я же всегда при деле, и даже на R2 катаюсь пока никто не видит, да и в случае чего смогу уйти если удача не улыбнётся. - ощущая, что левая рука слегка показывает, полтарашка её потянул, чтобы отлежавшие нервы не гудели во время разговора. — Да знаю я в какой мы клоаке... каток на Гвоздике ещё в прошлом году замены просил, да так и не приехала. Но я бывал в ситуациях похуже этой, да и за удачу приходится чем-то расплачиваться. Ну и сидеть в стойлах, как тем бедолагам, не приходится.
"Впрочем если говорить о пилотах, такого нельзя сказать о Красноплечих... но тут случай особый, достойным людям достойные условия." - эта мысль и та самая красочная битва под Краснокаменском вспыхла при разговоре о механизированном ремесле. Даже в полусонном и измотанном состоянии, среди обломков вражеской техники, мастерство управления было видно невооружённым глазом. Манипуляторы двигались искуснее турелей с ГШ-23Н под управлением СУО, а цепные пилы расчленяли Гнус словно хирургический скальпель человеческую плоть. Смертельное Танго посреди тараканьего роя, по истине прекрасная картина. Однако её прервала переданная шоколадка, от которой Урьха не стал отказываться, ну не было у него такой плохой привычки, всё же на передовой даже такие мелкие радости являются редкостью. Но вот разговоры о хитрых животных его конкретно удивил...
— Просто у нас лисы другие, живя возле Тайги неоднократно их видел, да и был хороший друг у которого на участке жила дикая лиса, он её подобрал ещё лисёнком. Они очень осторожные, держат чужаков на расстоянии и в случае чего прячутся в укромных местах, но если есть возможность что-то вкусное стырить они это сделают, даже из под лапы медведя. А так как в таёжных лесах довольно тесно, лисам там куда комфортнее, чем в саване... а зайцев у нас на участке голыми руками ловят, я не шучу, довольно своеобразно держать за ухи то что пять минут назад жрало капусту на огороде. - откусывая подаренный кусочек, полтараха показывал хват, за который обычно зайцев и брали, пока они в оцепенении от страха прикидывались ветошью. — Что же до Мальченко... травоядный хищников за собой вести не может, даже как публичное лицо. Не способен заяц без зубов и когтей приютить в своей норе бывших членов Валькирии, ну или хотя бы без помощи хищников, что недалеко от зайца притаились. В прочем не охота дальше эту тему развивать... у меня аллергия на политику. (=ω=)
Вновь немного поправив своё горизонтальное положение и закинув шоколадку, веки с красивыми длинными чёрными ресничками медленно опустились, перекрыв полтарахе те крохи света, что освещали колону. Спать он се собирался и вряд ли бы уснул, но хотя бы полноценно отдохнуть пока никто не поехал это бы помогло. И примерно в таком положении с расслабленным голосом он продолжал отвечать.
— Зачастую ревела от злости, причём скорее всего на всех, на меня и на противника... но в остальном, если механик не дурак и своё дело знает, тихо помуркивает с механической точностью. К слову, у имплантов Химеры такой же звук, хотя в этом нет ничего удивительного - Симаргл довольно неплохо скопировала технологию манипуляторов антропоморфных найтмеров.

— От Димитриди я такого не слышал — значит не какое-то ругательство, - он пожал плечами. — Предположил бы, что "вы с ним как старые педики", но ты с нами палатку не делила, чтобы такое знать.

Именно благодаря этой фурии он в своё время подтянул словарный запас греческих матерных слов. Особенно когда старательно отпечатывал подошву своего ботинка на её удивительно крепких ребрах. «Ох уж эти брачные игры Манфреда. Половина лагеря в них вынуждена участвовать…» - ворчливо подумал Кристиан.

Он присел рядом с ней, наслаждаясь тенью, пока она ещё окончательно не расплавилась под беспощадным африканским солнцем. Или под взглядом Беса, который бы с легкостью испортил их увлекательное безделие каким-нибудь заданием.

— Наконец-то, Леонардо. А я уже было думал ей рассказать откуда растут ноги у шуток про двух старых педиков и дырявый шатер, - он голову, приветствуя вернувшегося и слегка запыхавшегося Гизе.

Отточенным движением тот вытащил из-за пазухи бутылку из темного стекла и вручил девушке желанный заказ. Винтеру же досталась фирменная гримаса ворчливого раздражения очередной несмешной шуткой, которую он, как правило, повторяет сам на следующий день.

— Пейте, фрау, пока ваш начальник не видит. Помните немецкую доброту...

— Пока не настанет пора платить по счетам... - с ухмылкой вставил Винтер, тотчас получив хмурый взгляд и легкий, ни на что не намекающий, удар по ноге. После чего осёкся и спешно добавил. — В виде того, что в следующий раз проставляться будет уже твоя сторона, конечно же.

Немцы проводили взглядом улетевшую в песок крышку, а затем уставились на стремительно исчезающую в женском организме жидкость, покидающую бутылку из темного стекла. Оба незаметно сглотнули, откровенно завидуя Химере и представляя, как сами опустошают стратегический запас.

Но иногда всё же приходилось терпеть и делиться.

— Опошлить? Да никогда в жизни, - произнёс Винтер с абсолютно невинным выражением лица.

Его руки тотчас поднялись и начали показывать, как именно Гизе может понадобиться рука... или несколько. Жест подозрительно напоминал растягивание этими самыми руками чего-то округлого и способного расширяться в организме немецкого солдата.

Гизе же показал до куда эта самая рука может дойти в помощи Винтеру в более компактном хранении его важного мнения и искромётного чувства юмора. В том же самом анатомическом месте организма немецкого солдата, которое фигурировало несколько секунд ранее, конечно же.

— Никакой пошлости. Только солёный солдатский юмор, Элени. В котором ты, благодаря нам, скоро набьешь руку... или две.

Немцы неодобрительно взглянули на оставшуюся половину бутылки. Обоим одновременно пришла мысль о том, что это вопиющее нарушение устава оправдать можно было лишь недостатком тренировок и силы духа русской. Что, впрочем, было удивительно, учитывая суровость её начальника. И не столь удивительно - учитывая отсутствие Пфицигентакля в её полевой жизни.

— Первое правило немецкого клуба пива - пить надо до конца, - покачал головой и протянул Гизе, тщетно пытаясь втиснуться вместе с ними в тень, но в который уже раз проиграв законам физики и пространства.

— Иначе нарушителя постигнет суровое наказание, - закивал головой Винтер, метким ударом бедра выталкивая товарища обратно под палящее солнце. — Придёт Пфицигентакль и загадает тебе загадку про устав и два стула.

— И что будет если не отгадать? - с любопытством спросил Гизе, пытаясь выковырять товарища из его укрытия в тени.

Винтер окинул товарища красноречивым взглядом, на секунду даже перестав сопротивляться.

— То, что с тобой уже было.

Его руки опять начали изображать всё тот же жест, пока в лицо не начал лететь разогретый песок, заставив громко отплевываться.

— Пиво, придурок, в пиво не попади!

Он подумал было уже шутливо прострелить ему колени, но на шум прибежал бы Бес. Оставалось лишь ответить ему тем же, стараясь попасть за шиворот.

— Быстрее пей, Элени, а то желчь будем жрать мы все из-за испорченного кое-кем напитка.

Любят они, командиры, эту их желчь. Даже греческие методы детоксикации не помогают. Или только ухудшают? Мысль же о том, как мог расслабляться Бес и вовсе могла вывести из душевного равновесия даже матерых вояк.

— Может ему расстрелять дать кого... - пробормотал себе под нос Винтер, загребая полную ладонь горячего даже сквозь перчатку песка.

— Никогда в жизни, значит, — она покосилась на руки Винтера, которые уже во второй раз изображали всё, что Гизе мог ждать от «требующейся руки», и фыркнула в горлышко. — А про немецкую муштру врут.

Пиво допивала большими глотками, как пьют не ради вкуса, а ради дела. «До конца — так до конца». Пузырьки шли по горлу зло, и к последнему глотку голова окончательно сделалась чужой — тёплой, ватной на краях, будто на неё надели ушанку в плюс сорок. Бутылку поставила между колен, придержала протезом. Живая рука лениво ковыряла развязку ботинка, механическая работала сторожем.

Смотреть на них было странно. Не плохо — странно. Эти двое ругались, как старая пара, которая развелась бы лет десять назад, если бы не война, а теперь ей просто некогда. Жесты, песок за шиворот, ор из-за тени. Половину слов она понимала с задержкой, но язык такой драки не требовал перевода.

— От такого я отвыкла, — обронила она в брезент. — Вот вообще. С тех пор, как своих потеряла — ни с кем толком и не сблизилась. Как-то не до того было.

Сказала — и сама услышала, что прозвучало это как строчка из личного дела. Скупо, как в похоронке.

Первая ливийская. Они сидели так же — пятёрка, из одной фляги по кругу. Гамид орал, что русские портят ром колой, и учил её ругаться на фарси — она запомнила два слова, оба неприличные. Все они остались лежать там же.

Мысль свернула сама, без разрешения: война одних сплотит. Есть такие — переживший взвод, обгоревший экипаж, — они потом всю жизнь держатся друг за друга, как обожжённые пальцы одной руки. Но чаще война людей разделяет, а не сближает. Сначала умирают те, с кем пил. Потом разъезжаются те, кто уцелел. Потом ты стоишь посреди чужого лагеря и понимаешь, что знаком со всеми на «вы».

— ...и главное, — она подняла голову: Бес в очередной раз пообещал кому-то бежать до Сирта пешком с кувалдой в заднице — никогда не знаешь, что у него на самом деле. Злится или радуется. Я так и не научилась отличать. У него это всё в одном котле варится — желчь, злость, забота, радость. Помешал — и готово, — пауза. — Может, поэтому и живёт до сих пор.

Культя заныла под протезом — тупо, изнутри, на манер зуба. Алкоголь разгонял кровь, кровь будила фантома. К вечеру предскажет точнее барометра.

— Расстреливать никого не надо, Винтер, — она не обернулась, услышав его бормотание. — Дайте ему каток до Сирта вкрутить — от счастья умоётся.

Гизе она глянула через плечо — тот всё ещё ждал реакции на «правило клуба».

— Правило учту. Но предупреждаю честно: русского клуба, где пиво не допивают, не существует. Нарушителей отлучают от кваса.

Ветер дёрнул брезент. В середине колонны заревел движок — уже не проверочный, а маршевой. Химера подняла пустую бутылку, вертела её, пока свет не поймал донышко, и сунула Гизе обратно в руки.

— Потом сдашь. Главное Бесу не показывай, а то он применит вместо кувалды. И не по назначению.