Тент над головой снова хлопнул — ветер налетел порывом, швырнул в борт горсть песка, и песчинки забарабанили по металлу, как рассыпанная дробь. Шарам по-прежнему не поднимала глаз, но уголок её рта дёрнулся.

— Научишься тут, — произнесла она, и голос прозвучал ниже обычного, с той особенной хрипотцой, какая бывает после ночи без сна и пары часов на ледяном ветру. — Когда Бес орёт в одно ухо, а духи в другое нашёптывают: «Шарам, если ты сейчас не положишь эту зенитку, русские мальчики останутся в пятиэтажке навсегда». А я своих русских мальчиков берегу. Они мне ещё пиццу должны.

Только теперь она соизволила разогнуться. Медленно, как змея, отогревшаяся на солнце, расправила плечи, и ящик под ней скрипнул. В карих глазах плясали бесенята — усталые, но живые, не прибитые ни ночным маршем, ни тем, что творилось вчера на южном фланге.

— Командовать, — она растянула слово, пробуя его на вкус, будто незнакомый фрукт. — Химера, я из племени, где главный — тот, кто громче рычит. А рычать я умею. Спроси у любого, кто пробовал стащить мой ужин.

Руки её тем временем жили своей жизнью: правая огладила приклад автомата, левая скользнула к медальону на шее — деревянная змея, тёплая от тела, привычно легла в ладонь. Жест был машинальный, но именно в нём проступило то, чего не было в словах: вчерашняя ночь не прошла бесследно, и духи всё ещё кружили рядом, не желая уходить.

А потом Химера спросила про минное поле. И про Урсулу.

Улыбка сползла с лица Шарам не сразу — сначала задержалась в уголках губ, потом истаяла, как иней под солнцем. Она сунула медальон обратно под тельняшку и, уперев ладони в колени, подалась вперёд. Поза стала другой — не вальяжной, а собранной, как у охотника, заслышавшего треск в кустах.

— А! — выдохнула она, и в этом выдохе смешались досада, смущение и что-то ещё, похожее на азарт. — Ты про это. Ну, слушай. Там была тень. Я видела тень — и не спрашивай меня, чья, потому что если бы я знала, то не побежала бы. Побежала, потому что не знала. Понимаешь?

Зрачки её на мгновение расширились — не от страха, от воспоминания, яркого, как вспышка дульного пламени. То, что привиделось ей вчера, не было человеком. И не было зверем. Оно двигалось неправильно — не так, как движется всё живое под луной, — и утягивало за собой, как удав утягивает кролика, даже не прикасаясь. Она не стала объяснять этого Химере. Не потому, что не доверяла. Просто на языке игбо для этого требовалось одно слово, а на русском не хватало и десяти.

— Про минное поле я, если честно, забыла, — добавила она уже будничным тоном, и самоирония вернулась, плеснув через край. — Вот совсем вылетело из головы. Как сроки квартплаты. Ты же знаешь, у меня в голове вообще мало что задерживается — две молитвы, три анекдота и схема сборки «Калаша». Всё остальное — сквозняк. Каарн говорил: если дух зовёт, ноги должны идти, а голова — молчать. Он не уточнял, что про минные поля надо думать отдельно.

Она хмыкнула и вдруг, без перехода, посерьёзнела. Рука легла Химере на плечо — жест был лёгким, почти невесомым, но задержался на секунду дольше, чем требовалось для простого дружеского похлопывания.

— Маслину я не видела уже сутки, — в голосе больше не было ни смеха, ни бравады. — И знаешь... это нормально. Она же у нас птица вольная. Не в Легионе числится, бумажек не подписывала, присягу ей не зачитывали. Могла просто уйти. Взять и уйти — как антилопа отбивается от стада, когда чует, что трава на соседнем пастбище зеленее. Или когда чует леопарда.

Ладонь соскользнула с плеча, и Шарам, поднимаясь с ящика, распрямилась во весь рост — сто восемьдесят сантиметров жилистой, разогретой зноем плоти, обтянутой выцветшей тельняшкой.

— Если хочешь знать наверняка — спроси у Рихтера. Он её... Умаслял, ха-ха. Он за неё и отвечает. Только Рихтер сейчас занят, сама понимаешь. Колонна, эвакуация, группа Лемана пропала. У него голова трещит, как переспелый арбуз на жаре.

Песок под её ботинками скрипнул, когда она развернулась и шагнула в сторону, где за группой «Уралов» сгрудились немецкие бэтээры. Солнце уже поднялось выше, и тени стали короче.

— А вот наш дружок-пирожок Винтер... — она вальяжно повела плечом, и интонация снова изменилась, став почти заговорщицкой. — Винтер — другое дело. Это нам от Беса продыху нет, чуть что — «упал-отжался». А Маслина где тёрлась? Правильно, рядом с Рихтером. Всё время рядом. Как шакал возле львиной туши — то есть я хотела сказать, как... ну, ты поняла. Если кто и мог её видеть — то Винтер. Или хотя бы заметить, когда она в последний раз мелькала. Ты знаешь, я же с немцами не алё. У нас в саванне немецкий не преподавали.

И она уже шагала — размашисто, легко, будто не было позади четырнадцати часов боя и ста километров пустыни, — бросив через плечо:

— Идём. Поищем Криса. Заодно узнаем, не припрятали ли они там чего покрепче чая. Рихтер — мужик основательный, у него в ящиках всегда найдётся что-нибудь для согрева души.

Хотя, возможно, всё это использовалось в качестве топлива для лысой машины по имени Отто. Но этого Шарам наверняка знать не могла.