1. Дата: 23 января 2018 года
2. Время старта: 06:45
3. Время окончания: 16:00
4. Погода: Ночью воздух остыл до пяти. Ветер стих к утру, но земля уже выстыла насквозь, и песок, который должен был хранить тепло, превратился в ледяную крошку. Сейчас, в начале девятого, столбик поднялся до шестнадцати. Облака висят низко, тяжёлые, серые, подсвеченные снизу едва пробивающимся солнцем — оно где-то там, за слоем ваты, но до земли не добирается, только разливает по горизонту болезненно-жёлтый свет, в котором дым над городом кажется ещё гуще. Ветер дует с востока, несёт пыль, которая уже начала оседать на бронежилетах, на стволах, на стёклах разбитых машин. Видимость падает — не резко, но неумолимо, как песок в часах, которые кто-то перевернул, не глядя. К вечеру, если верить тому, как дрожит воздух и как тяжело давит на уши, поднимется буря — песок закроет всё, что ещё можно увидеть, смешает небо с землёй, оставит только ветер, холод и звук собственного дыхания в маске.
5. Персонажи: Урсула Димитриди
6. Место действия: Ливия, Ваддан (PND+9)
7. Игровая ситуация: Город мёртв, но его жители ещё дышат — те, кого не повесили на столбах вдоль главной дороги. Полицейская форма на тех, кто уже не охраняет порядок, висит на телах как напоминание: закон здесь больше не работает. Лагерь «Легиона» исчез, оставив после себя следы поспешной эвакуации — пустые гильзы, брошенные палатки, утоптанную землю. Связи нет — ретрансляторы разбиты, спутниковый канал глушат, и единственные голоса в эфире принадлежат сепаратистам, которые прочёсывают кварталы. Патрули идут по улицам методично, как муравьи по падали. Те, кто уцелел из правительственных сил, прячутся — в подвалах, на крышах, в развалинах домов, в остовах машин. Буря надвигается, и она может стать либо лучшим прикрытием, либо последней ловушкой. Выбор за теми, кто ещё способен его сделать.
8. Текущая очередность: По договорённости
23.01.18. Город мёртвых псов
Сообщений 1 страница 8 из 8
Поделиться12026-08-17 00:49:10
Поделиться22026-08-18 01:01:28
Город встретил их тишиной, у которой был привкус железа и застарелой гари. Не той тишиной, что бывает перед рассветом, когда мир ещё не решил, просыпаться ему или нет, а той, что наступает после — когда всё уже решено за него и остаётся только ждать, пока песок заметёт следы.
Кагами остановился на перекрёстке, где ветер уже успел нанести первый слой пыли на брошенную детскую коляску. Колесо медленно поворачивалось, скрипя с периодичностью, от которой сводило зубы. Где-то за домами, в районе старого рынка, коротко простучала очередь — три выстрела, потом ещё два, с ленцой, будто стрелявший проверял, не заклинило ли оружие.
— Это к северу от нас, — произнёс он, не оборачиваясь. — Псы Аида каждый уголок в этом городе обнюхают.
Дорога впереди была перекрыта остовом грузовика, который кто-то поджёг ещё до того, как они вошли в город. Шины давно выгорели, остались только проволочные кольца, вросшие в расплавленный асфальт. В кузове, среди обугленных ящиков, что-то белело. Кагами заставил себя не приглядываться. Не сейчас. Сейчас важнее было решить, каким маршрутом уходить к восточной окраине, где, по его расчётам, ещё можно было найти лазейку в старых подземных коммуникациях.
Он присел у стены и бережно развернул на колене карту — бумага успела отсыреть за ночь, линии расплылись.
— На месте вашего лагеря пусто, — сказал он Урсуле, не поднимая взгляда. — Ушли быстро. Держу пари, на базе русских мотострелков ситуация та же. Если кого и встретим в городе, то только тех, кто не успел за остальными. И гражданских.
Он сложил карту, сунул её за пазуху. Поднялся. Ветер качнул оборванный провод над головой, и тот заскользил по стене, оставляя на штукатурке длинную царапину, которая сразу наполнилась пылью.
— Нам нужно решить, — продолжил он, и в голосе не было ни приказа, ни просьбы. — Идём через рынок — рискуем нарваться на патруль. Через жилые кварталы — там тише, но каждый дом может оказаться ловушкой. Или ждём бурю и идём наощупь в сторону холмов, а оттуда — к северу.
Он перевёл взгляд на неё. Солнце, так и не пробившееся сквозь тучи, делало глаза Урсулы почти бесцветными, как у статуи, которую долго полировали песком.
— На всякий случай, — добавил он в назидание. — Помни о том, что мы здесь чужаки. И для нас здесь мирных нет.
Золотое правило, высеченное на подкорке, зашипело как ожог от кипятка.
[nick]Уильям Кагами[/nick][status]Никто[/status][icon]https://i.imgur.com/n4auA1g.png[/icon][sign] [/sign][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1]
Поделиться32026-09-01 08:02:02
Город был мёртв. Урсула почувствовала это задолго до того, как увидела обескровленные артерии улиц. Задолго до того, как услышала последние судороги сопротивления, что вырезали сейчас не скальпелем хирурга, а ножом мясника — короткие автоматные очереди, что раздавались в рассветном воздухе, не могли быть ничем иным. Женщину затошнило.
Переход через пустыню дался ей тяжело. И не только ей. Как бы не пытался бывший учитель строить из себя безмолвную непоколебимую скалу, она кожей чувствовала его усталость и странное отчуждение. Быть может, дело было в том, что им пришла пора прощаться? Миссия, ради которой она покинула лагерь, была провалена, и им незачем было держаться вместе. Сухие, потрескавшиеся губы скривились в противной ухмылке, и Урсула почувствовала, как на нижней губе выступает крошечная капелька крови. Где же теперь твои силы, Уильям? Где твои ресурсы?
Наёмница промолчала. Мысль, звеневшая в голове, что не давала покоя со вчерашнего дня, ядовито вгрызалась в виски.
Он специально выманил её из лагеря, зная, что Аид нападёт этой ночью. Как он мог не знать? Урсула тоже должна была догадаться. Ведь на это указывало всё. Но она была поглощена своими мелкими проблемами и ранами, которые ковыряла пальцами, с интересом наблюдая, как из старых шрамов сочится жизнь. Глупая? Безусловно. Но какой теперь смысл казнить себя. Нужно было догнать своих и позволить Манфреду самому решать её судьбу. Пятьсот отжиманий, Димитриди, и убирайся с глаз моих.
Ей уже порядком осточертело делать вид, что между ними ничего нет.
— Нам нужно отдохнуть, — Урсула сняла с пояса фляжку, которая уже наполовину опустела, и сделала несколько глотков. — Иначе мы будем не солдатами, а мишенями.
Если Уильям считает, что она не замечает, как он старается меньше наступать на свою когда-то сломанную ногу, то он, видимо, недооценивает свою бывшую ученицу. Это обидно, независимо от того, считает он её тупой или слепой.
— Через несколько часов начнётся буря. Когда песок поднимется, нас будет сложнее заметить. Даже если нас заметит патруль, они не сразу поймут, кто мы. А у нас, как ты и говорил, тут нет друзей. Так что мы не ошибёмся.
Женщина провела рукой по волосам, ощущая мерзкую, липкую плёнку. Пот и песок свалялись настолько, что она сейчас, наверняка, выглядела как седая. Или как мёртвая. Хотелось помыться, пожрать и заползти куда-нибудь в темноту. И согреться. Жаль, что ей это не светит ещё долго. Урсула стиснула зубы, стараясь не выдать себя дрожью.
— Давай, учитель, думай. Я не верю, что в городе у тебя нет ни одного змеиного угла, где можно отлежаться.
Отредактировано Урсула Димитриди (2026-09-01 08:26:14)
Поделиться42026-09-08 00:52:34
Пыль уже не кружила в воздухе — она висела в нём, как взвесь в мутной воде, и каждый вдох оставлял на языке слой песка и гари, который не смыть ни глотком, ни слюной. Кагами принял фляжку из рук Урсулы, но пить не стал: поднёс горлышко к маске, вдохнул запах воды с примесью хлорки и собственной грязи, вернул обратно. Горло саднило, но жажда была не той, что можно утолить, — сухой, глубинной, как если бы тело требовало не жидкости, а прощения.
— Угол есть, — произнёс он, и собственный голос прозвучал как голос человека, который разговаривает с улицей, а не с живым. — Две точки. Вернее, было две. Целостность их зависит не от моего желания, а от того, куда долетело. Судя по воронкам у восточного выезда, арта накрывала квартал у старой пекарни. Первая точка там.
Он вытянул руку, указывая в сторону, где за рядом покосившихся фонарей улица ныряла под арку с осыпавшимся лепным орнаментом. Ветер донёс оттуда запах горелого масла и сладковатого дыма — так пахнет сгоревший пластик, когда его тушат не водой, а песком.
— Идти туда — значит, потратить час на то, чтобы убедиться, что в подвале уже сидят люди Аида. Или их крысы.
Кагами переступил с ноги на ногу, перенося вес с ноющей конечности. Ветер швырнул под ноги обрывок газеты, тот прилип к носку ботинка, и он сбросил его резким движением, как сбрасывают пиявку.
— Зато вторая, — продолжил он, уже поворачиваясь к переулку, который вёл на северо-восток, — вряд ли тронута. Жилой дом у пересечения с улицей Ас-Сахра. Три этажа, первый — закрытый магазин. Вывеска «Пластиковые окна», но на самом деле там торговали автозапчастями. Выход на крышу через балкон второго этажа, если совсем прижмёт.
Они двинулись вдоль стены, прижимаясь к ней не из страха быть увиденными, а потому что так учили: тень — та же маска, только бесплатная. Кагами шёл первым, выбирая маршрут не по карте, а по памяти тела — через двор, где сохло бельё, давно превратившееся в пыльные тряпки; мимо покосившейся двери с вырезанным на ней именем «Фатима»; через проулок, где кто-то разбил канистру с машинным маслом, и теперь земля там блестела, как мокрая, хотя дождя не было неделями.
У первой точки они не стали задерживаться. Кагами удержал Урсулу за предплечье, когда до арки оставалось метров тридцать. Оттуда, из глубины двора, слышались голоса — ленивый арабский с вкраплениями французских ругательств. Пахло дымом от костра, но дым был какой-то неживой, с примесью солярки.
— Здесь нам не рады, — произнёс Кагами одними губами, не глядя на спутницу. — Уходим дворами.
Обратного пути не было, но и сожалеть было не о чем: тело снова вошло в ритм, скучно и ровно, и Кагами с удивлением отметил, что хромота почти ушла — нога разошлась. Или боль просто стала частью фона, как ветер, как пыль, как эти проклятые облака, которые с утра не сдвинулись ни на ладонь.
Дом на Ас-Сахре они увидели издалека. Он стоял так, как стоит человек, которого обошли вниманием на похоронах: серый, с ровными окнами, за которыми не было ни штор, ни жизни. Вывеска над входом выгорела до бурого цвета, пластиковые буквы покосились, но всё ещё держались. Стекло входной двери было целым, и это было так странно, что Кагами замедлил шаг, всматриваясь в тёмное нутро магазина. За прилавком что-то белело. Похоже на сброшенную простыню.
Он обошёл дом слева, толкнул железную дверь чёрного хода, которая подалась с неохотой, будто отлежала плечо. Внутри пахло пылью и старым деревом, но не разложением, не тленом. Лестница уходила вверх, ступени скрипели под весом, но скрип этот был честный, предупреждающий, а не злобный.
— На третий, — сказал он, оборачиваясь на Урсулу. — Квартира будет по правую руку. Дверь обитая, чёрная.
Сам он поднялся на площадку между вторым и третьим, наклонился к электрощитку, который был вмурован в стену на уровне груди. За дверцей, среди старых пробок и пучков проводов, лежал небольшой пакет из плотной фольги. Кагами выудил его двумя пальцами, развернул — внутри был ключ с головкой, перемотанной синей изолентой, и плоская отвёртка.
— Не идеальный тайник, — произнёс он, поднимаясь к двери. — Но местные дети верили, что в щитке живёт джинн, и не совались.
Ключ провернулся с сухим щелчком, дверь отошла, и на них пахнуло тем особым застоявшимся теплом, какое бывает в помещениях, где долго не открывали окон. Не холод, не сырость — просто воздух, который забыл, каким должен быть на вкус. Кагами шагнул внутрь, обогнул тяжёлый диван, темневший у стены, и раздвинул шторы — не резко, а на ширину ладони, чтобы улица не увидела движения.
Серый свет лёг на старый диван, на стол с облупившимся краем, на стопку газет, перевязанных бечёвкой. В углу стояла газовая горелка с баллоном, рядом — канистра с водой, запечатанная коричневой лентой. Кагами подошёл, присел на корточки, проверил днище. Сухо. Не тронуто.
— Здесь можно переждать бурю, — сказал он, не оборачиваясь. — На двоих еды и воды хватит на сутки с запасом. А больше нам и не надо.
Он выпрямился, прошёл к окну, встал сбоку, глядя на улицу сквозь пыльное стекло. Потом перевёл взгляд на Урсулу — та стояла в дверном проёме, и половина её лица тонула в тени, а вторая была залита этим серым, мертвенным светом, от которого кожа кажется фарфоровой.
— Под краном воды уже не будет, — констатировал он. — Если будешь достаточно экономной, можешь смочить полотенце и немного привести себя в порядок. Туалет — сама знаешь. Видел пластиковые бутылки внизу. Из пятилитровой получится хорошая воронка. Прятать лучше в коридоре, где-нибудь за лестницей, и закрывать как следует.
[nick]Уильям Кагами[/nick][status]Никто[/status][icon]https://i.imgur.com/n4auA1g.png[/icon][sign] [/sign][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1]
Поделиться52026-10-19 09:52:15
Это не первый раз: пустые, мёртвые города, кишащие стервятниками. Не впервые: сухой песок в горле, острая боль в сердце, ощущение полной беспомощности.
Наверное, ей нужно попытаться добраться до лагеря и найти хоть какие-то следы и подсказки. Но как страшно. Страшно смотреть на опаленные шрамы на земле, где еще недавно звучали человеческие голоса. Голоса тех, кто стал ей дорог за несколько недель. Шрамы от взрывов, рытвины снарядов. Кровь. Возможно, она плохой солдат. Или просто очень устала.
Чертовски устала. В последний раз ей удалось урвать несколько часов беспокойного, наполненного духотой и криками призраков сна больше суток назад, в тесном и тёмном отсеке БТР, под вопли сержанта с простреленной ногой, которого тащили в яму-скотник. А после этого время, и без того текущее сквозь пальцы как кровь из сквозного ранения, развернуло свою безжалостную пружину и полетело вперёд, не давая дышать. Не давая вздохнуть.
Урсула смяла в руке не слишком чистое полотенце, осторожно смочив его водой. Маскировочный плащ валялся на полу грязной пыльной тряпкой. Она потёрлась носом о плечо, вдыхая запах пота и слабости. Холодная ткань коснулась её рёбер, заставив вздрогнуть.
Холодно. Холодно не только телу, но и голове, где безжалостный метроном отчаяния стучал в висках. Она больше не сможет. Не выдержит. И точно не уснёт. Останется на грани сна и реальности, на грани Ада и Чистилища, где звучат голоса. «Офелия, маленькая моя. Приходи ко мне во снах, не оставляй меня здесь».
Наёмница натянула на себя майку, оставив эластичный бинт, до сих пор стягивающий грудь, висеть на раковине в ванной комнате. Звякнула ремнём брюк, натягивая их обратно. Ботинки запнула в угол, позволяя ногам отдых. В их деле, конечно, хорошо иметь ловкие руки и умную голову, но если угробить ноги, то сдохнешь гораздо быстрее. Диверсант, который не может бегать, не диверсант, а мясо. Дурно пахнущее, нашпигованное железом, как праздничная свинина — чесноком, мясо.
Где-то за окнами раздавались редкие выстрелы, агонизирующие выдохи Ваддана. Сбивающийся пульс на системе жизнеобеспечения. Гречанка даже не обернулась к окнам. Она смотрела на спину мужчины, деловито обтирающегося полотенцем в комнате. Движения как у сломанного механизма, слишком резкие, слишком злые. Он ведь тоже устал. Странно. Раньше она не заметила бы. Заставила бы себя не заметить, что её наставник выкован не из легендарного мифрила, а из обычной, уставшей человеческой плоти. Ожоги от «гадюки» расчертили спину уродливыми пятнами. Лишай оставленный войной. Они оба точно не уснут сегодня.
Напиться или подраться, лекарство любого, кто слышит, как за черепными костями скребутся жирные черви памяти и рефлексов.
Женщина нарочно задела ногой пустую бутылку, давая понять, что вернулась. Свет из окна, пробиваясь сквозь жалюзи и мутные грязные стёкла, падал на его плечи, окутывая пыльным саваном. Они оба были мертвы, и это была их гробница. Одна на двоих, повышенной комфортности. Гречанка сделала несколько шагов, касаясь кончиками пальцев его лопаток и чувствуя, как мышцы замирают под её прикосновениями. Провела вниз, цепляясь за рёбра.
Вымотать себя до предела, до нежелания слышать этот мир, можно разными способами. Можно напиться. Можно подраться.
Зубы впились в его кожу на лопатке. Там, где ещё виднелась искажённая татуировка, зеркальная её клейму.
Отредактировано Урсула Димитриди (2026-10-19 09:57:49)
Поделиться62026-10-25 21:57:03
Зубы сомкнулись между лопаток, там, где когда-то сошла плёнкой кожа и остался только старый след «Гадюки». Полотенце в руках Кагами замерло на полудвижении.
Внизу ветер перебирал мёртвые буквы вывески магазина и стучал ими о стену вразнобой, как счёт, который больше никто не ведёт.
Боль дошла до него с опозданием, как письмо из города с одной лишь железнодорожной колеёй. Кожа на том месте погибла давно и под чужими зубами отозвалась чужим теплом. Теплу этому тело поверило раньше, чем разум успел бы запретить.
Рядом была она: ладони — на его рёбрах, зубы — между лопаток. Та, что когда-то сама хотела бы его убить. Ученица, которой он сам когда-то показывал, где у живого человека незащищённое.
Ладонь её, цеплявшуюся за ребро, он накрыл своей и прижал к коже. Позволяя остаться.
Плечо он высвободил из её зубов движением, каким мясник снимает с крюка бездыханную тушу, и медленно развернулся. Серый свет добирался из-за штор тонкой полосой до самого пола. Под кожей считывались рёбра — по одному, как посты в графике караулов. Плечо и бок несли старые пятна: выгоревшие, гладкие, как краска на броне, которую песок лижет не первый год. Прятаться дважды он не собирался. Восковая гладкость на одной стороне лица; на другой — обычная обветренная кожа, проседь в щетине.
Запястье её, где из старых шрамов она недавно выпрашивала жизнь, Кагами развернул ладонью вверх и приставил два пальца под кожный сгиб.
— Опять ковыряла, — произнёс он без вопроса.
Вывеска за окном выбила короткую дробь.
Пульс под подушечками шёл частый, лёгкий, готовый сорваться в полёт.
— Как у той птицы из считалки, — сказал он. — Помнишь, чем она кончается?
Между их лиц оставалась ладонь воздуха. Свободной рукой он провёл большим пальцем по её нижней губе, задержался ненадолго, грубой кожей ощущая каждую складку, и опустил руку. Отступил на шаг, как у караульного перед разводящим. И потом — ничего.
Дальше — быт. У газовой горелки он опустился на корточки: щелчок пьезы, синее кольцо пламени. Секунду по комнате тянуло газом, потом кольцо выровнялось, и жестяная кружка встала на решётку так ровно, будто от неё зависела чья-то жизнь. Нога ныла на погоду и обещала бурю раньше облаков — барометр, который ни разу не обманул.
Пока вода шла пузырями, он заговорил, не оборачиваясь:
— К вечеру песок встанет стеной. Первый вал пересидим здесь. После бури проверим мои точки: сколько их уцелело, зависит от того, сколько железа в город прилетело. А прилетело, судя по воронкам, немало. Сохранится хотя бы одна — уйдём восточными коллекторами; там я помню ход на выезд.
Из ящика в углу появились банка с травяным настоем и чаем, спрессованным в тёмную плитку, и две кружки, одна без ручки. Плитку он раскрошил от души, как в мирной жизни, которой у него больше не было. Настой — ссыпал отдельно. Заглянув по дороге в ванную, снял с раковины оставленный ею эластичный бинт, встряхнул и повесил сушиться на смеситель.
— Отсыреет — выбросим. А так — пригодится, — бросил из коридора.
Первую кружку, с травами, он поставил перед ней. Пар поднимался к серому свету и рвался на нити. Потом взял её левую руку, развернул тыльной стороной кверху, осмотрел костяшки. Йод, полоска бинта. Работал внимательно, как бинтуют инструмент, которому ещё работать.
В учебном лагере, в другой стране и другой жизни, после её первой ночной выброски она сидела так же и тем же жестом раздирала на ладонях свежие мозоли. Он тогда положил перед ней бинт и вышел, не сказав ни слова. Помогать незаметно — первая привычка наставника.
— Инструмент береги, — сказал он, затягивая узел. — Ковыряться брось.
Отпустив её руку, он вернулся к своему месту у окна.
— Спать ложись. Диван твой, вторая подушка в шкафу.
Внизу вывеска отстучала ещё одну дробь, короче первой. Остывший настой он допил одним глотком и опустился на корточки у стены под окном — ствол на коленях, взгляд по пустой улице. Серый день дожёвывал свои часы.
А потом, тише ветра в вывеске, из него пошла считалка — полушёпотом, почти без слов:
— Кагомэ, кагомэ… каго но нака но тори ва…
Птица в клетке. Когда-когда ты выйдешь.
[nick]Уильям Кагами[/nick][status]Никто[/status][icon]https://i.imgur.com/n4auA1g.png[/icon][sign] [/sign][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1]
Поделиться72026-11-09 17:05:01
Что же ты делаешь?
Вкус соленого пота на языке должен бы отрезвить, но вместо этого бьёт по рецепторам и инстинктам, словно нейротоксин. Дыши. Дыши. Дыши.
Противоядием становится тот, кто всегда был ядом. И это становится смертью гораздо более быстрой и страшной.
Ды. Ши.
Урсула делает шаг назад, непонимающим взглядом провожая его размеренные движения, словно наблюдая за наставником из-под глубокой, холодной воды. Кесонная болезнь на минималках. В крови пузырьками не воздух, а собственное горькое разочарование, приправленное сверху недоумением.
Забота бьёт сильнее, чем жестокость. С жестокостью она хотя бы знает, что делать. Что противопоставить заботе, кроме детского желания вырвать руку и содрать бинт зубами, в детской и неуместной браваде я-сама-разберусь-не-трогай? Только тяжёлое молчание.
— Я оценила, — голос глухой, хриплый, из-за сдавленного удавкой горла.
Пар поднимается над кружкой, оседая на ладони капельками конденсата. Тело просит сделать глоток, разогнать густую от холода кровь, а разум (разум? Не ври себе) кричит о том, чтобы выплеснуть чай ему в расколотое лицо.
Урсула делает глоток, обжигая потрескавшиеся губы. Нервы дребезжат перетянутыми струнами, диссонансом выкручивающим суставы. Если змея проявляет о тебе заботу, значит она готовится кусать.
Сколько раз он бинтовал ей руки после того, как она сдирала с себя кожу, помнящую чужие прикосновения синонимичные ожогу от кипятка?
Ненавижуненавижуненавижу.
Долгий вдох и рваный, задыхающийся выдох. В глотке скребётся пыль и беззвучный смех, что не оставляет даже тени от тени на бесстрастном пустом лице.
Урсула поставила кружку на пол с глухим, отчётливым стуком. Ногти вцепились в бинт, не разрывая, но натягивая так, чтобы кожа под ним покраснела и заныла.
Какая же ты, всё-таки, тварь, тайчо. Говоришь одно, думаешь другое, а делаешь третье. Не человек, а механизм с отключённым входным датчиком. Исправен, работает, но хера с два ты разберёшь, как это действует в связке с реальностью.
Наверное, именно это её всю жизнь и пугало. И притягивало так сильно.
Что же ты делаешь, остановись! Ты не в себе.
— Ложись спать, — она повернулась к Кагами спиной, с мазохистским удовольствием.
Каждый раз подставляя ему спину ждёшь удара. Это как стоять на пороге дома-убийцы в старом ужастике. Когда ждёшь, что произойдёт что-то плохое, непоправимое. Страшное. А оно не происходит. И это гораздо страшнее, чем результат. Вечное ожидание.
— Не корчи из себя всемогущего наставника. Я нажралась этого дерьма гораздо раньше, чем ты можешь себе представить. И не собираюсь подыхать тут только потому, что тебе захотелось сыграть в благородство.
Голос пустой, а слова наполненные. Ядом, обидой, облегчением. За облегчение стыдно больше всего.
Ждёшь, ждёшь когда дом-убийца сомкнёт свои челюсти, а он даже не включает тебе тревожную музыку. Как-то обидно, словно сама смерть посылает тебя на х*й. Они, бл*дь, издеваются. Добродетельные импотенты.
Твердил о том, что она сама делает свой выбор, а когда она его делает, мягко бьёт ладонью по носу. Фу, нельзя. Плохая собака.
Урсула легла на диван, отворачиваясь к стене лицом, и обхватывая себя руками. Под майкой проступила острая цепь позвоночника. Дыхание выровнялось. Пустой метроном, которому наплевать на любые колебания.
Врать себе тоже надо уметь.
Отредактировано Урсула Димитриди (2026-11-09 17:43:26)
Поделиться82026-11-09 23:30:03
Буря пришла, как обещала нога.
Первый вал ударил в окна около полудня — стекло вздрогнуло, штора втянулась внутрь на палец, как язык пробующего воду. Кагами проснулся сразу: пальцы уже лежали на цевье. Разум догнал через полсекунды и сообщил: заметает, можешь спать дальше. Он не стал.
Следующие часы они просидели в темноте, слушая, как город снаружи сдирает с себя кожу. Ветер гнал по трубам тугие аккорды — как если бы кто-то невидимый играл на органе, вмазанном в стену, и играл одну и ту же ноту, от которой ныли зубы. Вывеска внизу оторвалась с половиной букв; пластик падал на ступени и звенел — с той особенной пустотой, с какой падают вещи, которым больше не принадлежат.
Кагами сидел на полу, спиной к стене, и слушал дыхание Урсулы с дивана. Ровное, глубокое, живое. Ты всё ещё здесь, подумал он. И я всё ещё здесь. Значит, план работает. Значит, искупление возможно.
Он не верил ни одному из этих слов. Но повторял их, как повторяют строчку из песни, зацепившуюся за нёбо: дело уже не в смысле, а в ритме, который не даёт остановиться.
К двум буря выдохлась до того состояния, в каком обычно бывают люди после долгого плача: всё ещё дрожит, но уже не ломает. Ветер гнал вдоль улиц низкие косые струи песка — видимость падала метров до пятидесяти, и в этой мутной взвеси предметы теряли края, как акварель под дождём. Идеальное укрытие. Патруль увидит их шагов за двадцать, не раньше. Может, и позже.
— Подъём, — сказал Кагами. Голос был ровным и будничным, как объявление остановки в пустом вагоне.
Собрал всё, что могло пригодиться: воду из канистры — в две бутылки, плитку шоколада из тайника под диваном (заплесневелую по краям, съедобную в центре), аптечку размером с кулак. Нож ушёл в рукав, пистолет — за поясницу, рукоятью вниз. Дверь запер, ключ вернул в электрощиток — если этот дом переживёт войну, тайник пригодится тому, кто придёт после.
Спускались в послеполуденном свете, который песчаная взвесь превратила в плотный жёлтый кисель. Улица лежала под слоем песка в две ладони толщиной. Из этого песка, как из тумана, выступали силуэты: машина у тротуара превратилась в дюну; детские кроссовки на ступеньке — в два холмика, из которых забыли вытащить шнурки. Кагами шёл первым, читая город по памяти — пальцы касались стен, как клавиш, и под ними отзывалась дребезжащая музыка чужого жилья: трещина, гвоздь, обрывок скотча.
Нога ныла, но держала. Ночью он перетянул её бинтом выше колена, сместив нагрузку и превратив хромоту в едва заметную неровность шага. Урсула не должна была видеть. Слабость наставника — разрешение на слабость ученика. Ей нельзя.
Первый труп возник из песчаной мглы, как объект из плотного тумана — сначала форма, потом содержание.
Столб. Тело. Полицейская форма.
Верёвка шла под мышками, не через горло: сепаратисты не душили. Вместо этого они просто подвешивали своих жертв — давали телу повисеть, осесть под собственным весом, вывернуть руки, уронить голову на грудь. Фуражка лежала в песке внизу, вверх тормашками, и её пустая середина собирала в себя песок, как чаша. На кителе, поверх нагрудного кармана, белела записка с арабской вязью — отсюда, сквозь муть, буквы казались просто тёмными насекомыми на светлой ткани.
— Не смотри, — сказал Кагами Урсуле, но сам смотрел. Запоминал: форму, столб, направление верёвки. Показательная казнь.
Второй столб выступал из мглы через полсотни метров, стоило лишь приглядеться. Третий — ближе. Между ними на перекладине висело тело в гражданском: пиджак, галстук, туфли с песком в носках. Человек, который сказал не то слово не тем людям — или просто стоял не на той стороне улицы, когда приехали грузовики.
Кагами замер.
Песчаная взвесь укрывала их лучше любого камуфляжа — патруль, если и был, имел видимость в тридцать метров и ничего бы не увидел. Внутри, там, где никто не мог заглянуть, он считал. Шесть тел. Двести метров. Лоялисты, полиция, гражданские. Для Аида люди — всё равно, что символы в учебнике истории. Точки на столбах. Восклицательные знаки в песке.
— Нам на восток. К выезду. Если «Легион» ушёл — ушли к Сирту, — он посмотрел на неё поверх плеча: её лицо было серым от пыли, и в этом свете — плоском, стёртом, как старая монета — она казалась старше своих лет. — Идём?
Город вокруг них молчал. Только песок шуршал по бетону — терпеливо, методично, занося следы, которые они ещё не успели оставить.
[nick]Уильям Кагами[/nick][status]Никто[/status][icon]https://i.imgur.com/n4auA1g.png[/icon][sign] [/sign][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1]



