Пыль уже не кружила в воздухе — она висела в нём, как взвесь в мутной воде, и каждый вдох оставлял на языке слой песка и гари, который не смыть ни глотком, ни слюной. Кагами принял фляжку из рук Урсулы, но пить не стал: поднёс горлышко к маске, вдохнул запах воды с примесью хлорки и собственной грязи, вернул обратно. Горло саднило, но жажда была не той, что можно утолить, — сухой, глубинной, как если бы тело требовало не жидкости, а прощения.

— Угол есть, — произнёс он, и собственный голос прозвучал как голос человека, который разговаривает с улицей, а не с живым. — Две точки. Вернее, было две. Целостность их зависит не от моего желания, а от того, куда долетело. Судя по воронкам у восточного выезда, арта накрывала квартал у старой пекарни. Первая точка там.

Он вытянул руку, указывая в сторону, где за рядом покосившихся фонарей улица ныряла под арку с осыпавшимся лепным орнаментом. Ветер донёс оттуда запах горелого масла и сладковатого дыма — так пахнет сгоревший пластик, когда его тушат не водой, а песком.

— Идти туда — значит, потратить час на то, чтобы убедиться, что в подвале уже сидят люди Аида. Или их крысы.

Кагами переступил с ноги на ногу, перенося вес с ноющей конечности. Ветер швырнул под ноги обрывок газеты, тот прилип к носку ботинка, и он сбросил его резким движением, как сбрасывают пиявку.

— Зато вторая, — продолжил он, уже поворачиваясь к переулку, который вёл на северо-восток, — вряд ли тронута. Жилой дом у пересечения с улицей Ас-Сахра. Три этажа, первый — закрытый магазин. Вывеска «Пластиковые окна», но на самом деле там торговали автозапчастями. Выход на крышу через балкон второго этажа, если совсем прижмёт.

Они двинулись вдоль стены, прижимаясь к ней не из страха быть увиденными, а потому что так учили: тень — та же маска, только бесплатная. Кагами шёл первым, выбирая маршрут не по карте, а по памяти тела — через двор, где сохло бельё, давно превратившееся в пыльные тряпки; мимо покосившейся двери с вырезанным на ней именем «Фатима»; через проулок, где кто-то разбил канистру с машинным маслом, и теперь земля там блестела, как мокрая, хотя дождя не было неделями.

У первой точки они не стали задерживаться. Кагами удержал Урсулу за предплечье, когда до арки оставалось метров тридцать. Оттуда, из глубины двора, слышались голоса — ленивый арабский с вкраплениями французских ругательств. Пахло дымом от костра, но дым был какой-то неживой, с примесью солярки.

— Здесь нам не рады, — произнёс Кагами одними губами, не глядя на спутницу. — Уходим дворами.

Обратного пути не было, но и сожалеть было не о чем: тело снова вошло в ритм, скучно и ровно, и Кагами с удивлением отметил, что хромота почти ушла — нога разошлась. Или боль просто стала частью фона, как ветер, как пыль, как эти проклятые облака, которые с утра не сдвинулись ни на ладонь.

Дом на Ас-Сахре они увидели издалека. Он стоял так, как стоит человек, которого обошли вниманием на похоронах: серый, с ровными окнами, за которыми не было ни штор, ни жизни. Вывеска над входом выгорела до бурого цвета, пластиковые буквы покосились, но всё ещё держались. Стекло входной двери было целым, и это было так странно, что Кагами замедлил шаг, всматриваясь в тёмное нутро магазина. За прилавком что-то белело. Похоже на сброшенную простыню.

Он обошёл дом слева, толкнул железную дверь чёрного хода, которая подалась с неохотой, будто отлежала плечо. Внутри пахло пылью и старым деревом, но не разложением, не тленом. Лестница уходила вверх, ступени скрипели под весом, но скрип этот был честный, предупреждающий, а не злобный.

— На третий, — сказал он, оборачиваясь на Урсулу. — Квартира будет по правую руку. Дверь обитая, чёрная.

Сам он поднялся на площадку между вторым и третьим, наклонился к электрощитку, который был вмурован в стену на уровне груди. За дверцей, среди старых пробок и пучков проводов, лежал небольшой пакет из плотной фольги. Кагами выудил его двумя пальцами, развернул — внутри был ключ с головкой, перемотанной синей изолентой, и плоская отвёртка.

— Не идеальный тайник, — произнёс он, поднимаясь к двери. — Но местные дети верили, что в щитке живёт джинн, и не совались.

Ключ провернулся с сухим щелчком, дверь отошла, и на них пахнуло тем особым застоявшимся теплом, какое бывает в помещениях, где долго не открывали окон. Не холод, не сырость — просто воздух, который забыл, каким должен быть на вкус. Кагами шагнул внутрь, обогнул тяжёлый диван, темневший у стены, и раздвинул шторы — не резко, а на ширину ладони, чтобы улица не увидела движения.

Серый свет лёг на старый диван, на стол с облупившимся краем, на стопку газет, перевязанных бечёвкой. В углу стояла газовая горелка с баллоном, рядом — канистра с водой, запечатанная коричневой лентой. Кагами подошёл, присел на корточки, проверил днище. Сухо. Не тронуто.

— Здесь можно переждать бурю, — сказал он, не оборачиваясь. — На двоих еды и воды хватит на сутки с запасом. А больше нам и не надо.

Он выпрямился, прошёл к окну, встал сбоку, глядя на улицу сквозь пыльное стекло. Потом перевёл взгляд на Урсулу — та стояла в дверном проёме, и половина её лица тонула в тени, а вторая была залита этим серым, мертвенным светом, от которого кожа кажется фарфоровой.

— Под краном воды уже не будет, — констатировал он. — Если будешь достаточно экономной, можешь смочить полотенце и немного привести себя в порядок. Туалет — сама знаешь. Видел пластиковые бутылки внизу. Из пятилитровой получится хорошая воронка. Прятать лучше в коридоре, где-нибудь за лестницей, и закрывать как следует.