Зрелище было удивительное.

Жеребёнок, родившийся, как и полагается, за несколько часов до рассвета, уже стесал “перья” с копыт и мог самостоятельно стоять. Нелепые длинные ножки с узловатыми суставами делали его похожим на паука, особенно когда он пытался наклониться и подобрать с пола длинную и мягкую солому, которой конюх устлал денник перед родами вместо мелких опилок, которые могли попасть малышу в глаза и ноздри.

Отплёвывался от соломы колченогий ещё смешнее. Он лишь пытался повторять за мамой, которая стояла на страже, так как первые дни дитё будет спать по 15-20 минут, вставая только поесть и подурачиться. Великолепная орловская кобыла по имени Державная, к счастью, была смирного нрава и не нервничала попусту — усиленно поглощала “болтушку”, тёплую воду с отрубями и запаренным кипятком овсом. Аромат вокруг денника благодаря этому специальному корму для новоиспечённой матери стоял даже аппетитный.

У Клауса заурчал желудок, но он не обратил внимания. Стоя неподалёку от распахнутых дверей денника, он прислонился плечом к кирпичной колонне и улыбался как дурак, смотря на глупенькое создание, которое, наверное, даже не понимало, что существует. Руки держал, по привычке, в карманах брюк с идеальными стрелками, так не подходивших окружению.

— Как назовут? — спросил он внезапно у конюха, вертевшегося вокруг кобылы, проверяя, всё ли в порядке.

— Отец — Боксёр, так что… Будут думать на “Д” и с “Б” в середине… — отозвался парень, слишком занятый осмотром вымени кобылы, чтобы переживать о странном беловолосом, решившем заявиться в конюшни ни свет ни заря. Разрешение у него было, этого конюху было достаточно.

— “Добрый”, “Добрыня”, “Дубравный”, “Деб…” Кхм. Вариантов много. Хорошее сочетание, да и детёныш сам по себе хороший, — протянул Шестой, наклоняя голову к плечу. Поймал взгляд кобылы, которая повела на него ухом, словно понимая, что говорят о её ребёнке, — И ты умница.

Кобыла мягко “гукнула” — тихонько заржала, подзывая жеребёнка к своему боку. Шляются тут всякие…

Лошади в императорских конюшнях жили, пожалуй, счастливейшую из жизней. Они здесь даже отправлялись на “пенсию” вместо забоя, и в Царском Селе было уникальное лошадиное кладбище именно для любимцев Романовых, где хоронили их с почестями слуг императорской короны.

Клаус чувствовал себя как-то так же — как холёный жеребец, откармливаемый хорошенько и от заботы лоснящийся, но по сути — украшение, не функция. Может, дадут протянуть карету через площадь, но под рог и барабаны, видимо, уже не выпустят.

Шестой не знал пока, как к этому относиться. Нужно ли было хоть как-то? Всё как есть. Его сделали для работы и он эту работу работал так, как было сказано. Не хочет принцесса держать его подле себя — ничего не поделаешь.

Клаус шумно выдохнул, крепко зажмуриваясь, пока под веками не замерцали коричнево-рыжие круги. Не для того он сюда пришёл сегодня, чтобы об Александре думать. Нужно было найти хоть что-то, что его отвлечёт.

Когда конюх ушёл, солдат подошёл ближе, упираясь лбом в железные прутья.

— Эй, мелочь. У нас ровно 24 года разницы. Забавно, скажи?

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-14 05:18:09)

Чувство, которое мгновенно взрывается у Шестого в груди, грозя ударной волной разорвать рёбра — огромное, тёплое, и яростно нежное. Которого он не чувствовал уже… Давно. Недавно активированная прошивка мешает пока точно вспомнить, когда он в последний раз виделся с младшими.

Он, конечно, слышал ещё до того, как в последний момент обернулся. Стоя в той же позе, упершись лбом в прутья ворот денника, улыбался уже не новорождённому скакуну, а маленькой хищнице, которая была уверена в себе, как никогда. И он не станет в ней эту уверенность колебать.

Удар, с которым Инея влетает в повернувшегося к ней старшего брата, точно сбил бы с ног обычного человека. Клаус только смеётся раскатистым, грудным смехом, идущим глубоко от сердца — смехом, которого во дворце от него ещё не слышали.

— Вот ты где, деловая колбаса! — он ловко подкидывает Стража Его Императорского Величества вверх, перехватывая под коленями, чтобы она возвышалась над ним и упиралась руками ему в плечи. Рассматривает её светящееся личико с тем спокойным обожанием, которое свойственно человеку, который скучал, но не беспокоился. Немного подкидывает ещё разок, будто прикидывая её вес, — Или уже целая сарделька?.. Скоро Риту догонишь!

Кое-где уже догнала, но… Клаус, конечно, заноза в заднице, но не настолько, чтобы смущать свою младшую. Он ставит её на ноги — не так аккуратно, как, например, обходился бы с принцессой, Инея не хрустальная ваза, а Совершенный Солдат — и треплет по голове, как щенка или котёнка.

— Теперь уже восемь, но не надолго, — улыбается он, убирая руки обратно в карманы и теперь просто окидывая Шестину взглядом. Хорошо одета, здоровый цвет лица, длинные белые, как у него, волосы лоснятся и блестят. Клаус кивает сам себе, тихо и удовлетворённо выдыхая.

— Молодец, что нашла меня. Я хотел сам, но… Пока адаптируюсь. Не то чтобы у меня было много работы, но мозги ещё немного не встали на место... Как тебе служится, мелочь? Слышал, произвела хорошее впечатление? — его глаза, ярко-голубые в тусклом свете конюшен, как засасывающая взгляд небесная синева, еле заметно сужаются, — Никто не… Нарушает границы?

Конечно, в случае чего Инея сможет постоять за себя. Но Шестой будет не Шестой, если позволит младшей сестре самой защищаться от назойливых поклонников. Даже если они ей на щелбан.

Ведь даже если девочка может бросаться шкафами, она остаётся девочкой. И возможности чувствовать себя оберегаемой и нежной он у неё не отнимет тоже.