Сабельникова едва не спотыкается, не ожидая, что он вот так просто оторвёт её от стены и обнимет спустя семь лет. Едва, к её счастью, ибо запутайся она сейчас в собственных ногах — ну точно “от Ларисы нахваталась” прилепилось бы к ней намертво.

Чувство до того странное и оглушительно знакомое, как забытый вкус когда-то любимого блюда, что рыжая в первое мгновение просто замирает, не зная, что делать. “Ты же не знаешь ничего,” — хочется сказать, но её нос крепко вжат в ямочку меж его ключиц рукой, скользящей бережно по затылку, и подбородком, упёршимся ей в макушку. Комбинезон пилота пахнет призрачно озоном и машинным маслом, сам Крестовский — ИЭМовскими мылом и пеной для бритья, одинаковыми во всех схронах, и немного чем-то металлическим. Елена боится глубоко вздохнуть, потому что подсознательно уверена, что, узнав, какова её роль сейчас и куда и почему она пропала семь лет назад, он её уже больше так не обнимет, и память об этом запахе останется ей очередным шрамом.

Когда момент заканчивается так же быстро, как начался, она ещё не придумала, что делать с руками — оттолкнуть его помягче, не то ведь точно какую-нибудь рану под бинтами растормошит, так крепко её прижимая, или всё-таки обнять в ответ. Потому когда он отступает назад, её пальцы соскальзывают с его боков, так и не коснувшись толком.

— Пошли уже... Разгребать нашу фигню.

Странно так. “Нашу фигню”. Сабельникова до того привыкла разгребать фигню чужую, что задуматься о своей, об их — как стоять перед открытой кладовкой, оценивая масштабы многолетнего завала.

— Ммм… М-хм, — кивает медленно, всё не отрывая взгляд от высокого воротника тугого комбинезона. В конце концов разворачивается в противоположную сторону от ангара, откуда всё ещё слышны голоса и лязганье техники, и на ходу достаёт рацию.

— Фурукава-сан, — говорит ровно, словно только что не померла несколько раз за десять минут, — Кто дежурит у палаты полковника? Отправьте к моему лифту с его сменной одеждой.

***

Ни по дороге до лестничной площадки, ни когда подчинённый Фурукавы передаёт Саше аккуратно сложенную одежду на смену этому бесстыжему и наверняка неудобному на ранения костюму, ни после бесшумного закрытия за ними дверей лифта Сабельникова ничего не говорит. Молчание, правда, совсем не такое уютное, каким было между ними когда-то — полное предположений, страхов, и неясного натяжения. Как тишина в горах перед спуском лавины.

Нет-нет да и позволяет себе короткий взгляд — будто проверяя, не слишком ли быстро идёт для него, хромого. “В жизни выше, чем на камеру… Таким и был? Хотя парни и до 21го расти могут… Ямочка там же на подбородке, виски так же делает… Бабочка эта смешная… На память оставлю, в яслях ещё коробка…”

*Дзынь*

Покои Лилит были расположены ниже медицинского и тенического крыльев, и, пока они спускались на лифте, воздух стал заметно холоднее. Помимо её комнаты на этом уровне были только кладовые, некоторые — опечатанные. Тишина нарушалась лишь мерным тарахтением воздуховодов.

Сейчас здесь никого не было, личную охрану Сабельникова приставила ко Второй. Дверь открылась по отпечатку пальца, но было в ней и сразу три обычных замочных скважины — видимо, на случай потери электроэнергии.

Внутри было теплее.

Помещение было небольшим, хорошо освещённым имитирующими световой день лампами, но пустоватым. Очевидно, в этом схроне Мать бывала нечасто. Бóльшую часть пространства занимала кровать, расположенная относительно входа боком справа, на которой единственная ортопедическая подушка валялась в углу — потому что не умела рыжая спать не по диагонали — а смятое одеяло свисало с одного края высокого матраса. На полу у кровати — наполовину разобранный дорожный рюкзак, лямки истёрты. Слева от кровати — тумбочка, справа — небольшой комод, напротив — дверь в ванную комнату. Между кроватью и ванной, у стены прямо напротив входа — большой рабочий стол, который был, очевидно, и обеденным. С одной его стороны — ящики, с другой — встроенный холодильничек. Помимо компьютера, монитор которого так и продолжал транслировать палату, в которой крепко спала переведённая в искусственную кому Вторая, и, конечно, кофеварки, на столе стоял диффузор, источавший мягкий цитрусовый аромат, как сладкий чай с бергамотом.

Над столом — пара полок с аккуратными рядами папок, шкатулка на замке, и единственное украшение: цифровая фоторамка. Каждые несколько минут она показывала другую фотографию.

Семейное застолье на даче Сабельниковых летом — в кадре видны роскошные розовые пионы, почти чёрные колокольчики фиолетовых аквилегий и ярко-голубые шапки гортензий. Генеральская чета, Игорь ещё не поседел, Мария — с такими же роскошными волосами, как сейчас у её дочери. Бабушки и дедушки ещё живы, справа от Игоря — его младший брат, Вадим, погибший два года назад на фронте. Елена сама на коленях у мамы, в косу вплетена фиолетовая лента, завязанная на конце бантом, а коленки все в зелёнке.

Фото с выпускного — Лена лыбится в камеру, держа в одной руке букет, а в другой — медаль отличия.

То самое фото с последнего офицерского бала, который они с Крестовским посетили вдвоём. Затем — его же фото, довольного, светящегося, на его первом мотоцикле. На руле висит второй шлем — фиолетовый, любимого цвета Сабельниковой.

Фото, сделанное после какого-то концерта Паши и его группы. Все взмокшие, явно подшофе, но живые и счастливые. Барабанщик затаскивает Лену в кадр, а она хохочет и отбивается, стесняясь смазанного макияжа. Фото с Пашей вдвоём в междугороднем автобусе — она спит у него на плече, а он целует её в макушку.

Потом — она и ребята из группы, только все в чёрном не в дань эстетике. Лица опустошённые, заплаканные. Смотрят куда-то вниз, стоя полукругом, в кадр попал боком на переднем плане толстый церковный батюшка.

Затем уже Институт. Фотографии детей и подростков, некоторые с чёрной лентой в углу. После их череды — снова улыбающаяся уже Мать, сидящая по центру, на её коленях — девяти-десятилетние беловолосые двойняшки, видимо, Лариса и её брат. Рядом — Шики, уже в очках, позади её правого плеча — бритый под машинку подросток, тоже беловолосый и голубоглазый, рядом с ним Фурукава. Рука Савичева покоится на левом плече Сабельниковой, профессор Серизава чуть-чуть улыбается уголком рта. Рита и Инея тут же, в спортивных костюмах, волосы растрёпаны. Инея сжимает в руке гематогенку с ёжиком.

И, наконец, красавица Рита в бальном платье, затем Лёня и Тимофей, играющие в го с Серизавой и Шики в качестве наблюдателей. И снова дача и разбитые коленки…

— Дай мне минутку, — бормочет Елена, снимая туфли, с удовольствием растопыривая на секунду пальцы и шлёпая в направлении ванной, по пути бросив шинель и фуражку на комод. Всё забывает запросить себе вешалку в этот и ещё пару схронов, — Как раз переоденься пока.

Скрывшись в ванной, она расстёгивает манжеты тёмно-зелёной блузы и закатывает рукава, прежде чем распустить тугие косы и с облегчением помассировать скальп.

Ловит в зеркале собственный одурелый взгляд. “Может, крыша съехала? Сейчас вернусь и нет тут никакого Саши?”

Возвращается в комнату она уже с пучком, намеренно закреплённым большой заколкой-крабиком еле-еле, чтобы волосы и не мешались, и их не тянуло. Несколько коротких прядей на затылке и вовсе не попали, цепляются за накрахмаленный воротник.

— Присаживайся куда хочешь, — кивает на рабочее кресло и стул, на котором висит пуховик, доставая из-за стола бутылку и придирчиво читая этикетку. В конце концов довольно хмыкает, положительно оценивая выбор Лёни — шираз и мерло двухлетней давности, редко встретишь их полусладким, а не сухим. И, конечно, в холодильнике оказывается сырная тарелка — тут уже не такая роскошь и редкость, так, обычный набор сыров из “Шестёрочки”, но под бархатное фруктовое пойдёт прекрасно. Плюс маленький пакетик миндаля в шоколаде. Ох, повезёт какой-то девице, если Бехтерев ухаживать возьмётся…

— То, что надо в этом дурдоме… Бокалов, правда, нет. Могу налить в кофейные чашки, а можем из горла по старой памяти? — предпринимает непоколебимая Лилит нервную попытку пошутить, вообще не представляя, как подступиться к отложенному на годы разговору.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-13 12:01:38)

Елена застывает на мгновение на пороге ванной, наблюдая.

"Я ведь вроде дала ему достаточно времени?.."

Проскользив взглядом по избитому боку и спине никуда не исчезнувшего из её логова полковника, она прослеживает наклон его головы и понимает, что его так выбило из колеи.

Медленно вдыхает, прежде чем так же медленно выдохнуть с закрытыми глазами, закрывая наконец за собой дверь ванной.

— Оставь, — ждёт, пока его взгляд не зафиксируется достаточно убедительно на её.

— Сними рубашку. Тебе нужна перевязка. Дай угадаю, утром не сделали, потому что проспал? — усмехается она добродушно, подходя к рабочему столу и выдвигая один из более глубоких ящиков. Внутри — целая аптечка. Как в любом российском доме...

— Садись на край кровати, руки в стороны, — командует привычно, раскладывая бинты, ножницы, спирт, влажные медицинские салфетки, медицинский клей БФ-6. Сама придвигает напротив него рабочее кресло и натягивает тонкие перчатки — в тумбочке их целая пачка.

Работает Сабельникова со стороны сосредоточенно и профессионально, но внутри... Внутри ей тоже очень хочется себя убедить, что она сосредоточена и профессиональна, чтобы не потерять к себе уважение. Но нет, каждую минуту сердце даёт какой-то особо сильный толчок, отзывающийся в грудине до дрожи в горле.

В основном-то ничего действительно пугающего. Однозначно Лариса постаралась — правильно применённые антисептики, мази и компрессы. Всего несколько участков требуют напряжённой работы там, где пот и сукровица пропитали марлю, склеивая с ней едва образующийся сухой защитный слой. В таких местах она некоторое время бесконечно аккуратно, с грамотно применяемым давлением, вымачивает бинты салфеткой, пропитанной разбавленным антисептиком, пока ткань не станет возможно почти безболезненно отлепить.

— Не то чтобы я хотела так глубоко забраться... Так надо.

Избитая фраза срывается с языка сама собой, будто бесконечно вшивая её в "детей", она и в себя её внедрила. Сабельникова задерживает дыхание, беря необходимые для дальнейшей обработки мази. Надо бы пояснить и не прозвучать при этом лунатиком.

— Понимаешь, то, что Лариса, Рита, и Шики зовут меня "мамой", это не просто милое последствие того, что я их вырастила. "Мать" — это реальный класс. Как у самих совершенных солдат есть классы, так и у операторов, создающих их, они тоже есть. "Мать" — это якорь прошивки, который позволил нам создавать многослойные блокировки памяти, делать их мягче, и при этом сохранять эффективность. Заменитель родителя, идентичный натуральному, для создания крепкой психики, завязанной одновременно на авторитет и на человечность. Благодаря этому они могут оставаться личностями и быть совершенными солдатами, когда необходимо. И, конечно... У такого вмешательства есть натуральные ограничения. Например, то, что Мать может быть только одна. Это единственный ранг оператора СС, который дозволяет субъективные команды и запечатление личности... — поднимает на мгновение глаза, чтобы встретиться с его. Посмеивается, не размыкая алых губ, — Собственно, так я так долго и оставалась для тебя в прошлом и забытом. Моя личная команда запрещает СС, которые тебя встречают, как-либо упоминать при тебе существование Сабельниковой Елены. Ну и... Да. Вот из-за всего этого я так глубоко запрятана. Кладовки, которые ты видел, забиты припасами, вентиляция имеет собственную энергосистему, а в случае серьёзной опасности над нами сомкнутся свинцовые плиты.

Замолкает. Пока что она сказала достаточно. Теперь хочет услышать его и попытаться в это время понять, как она себя ощущает, впервые за долгое время позволив себе искренность.

Когда всё готово к накладыванию бинтов, Елена начинает закрепление первого оборота поперёк грудной клетки, отмечая множество мелких, едва заметных шрамиков, и крупных. Самый заметный — начинающийся у нижнего левого ребра и идущий по диагонали к правой ключице. Удар, скорее всего, был совершён с намерением проткнуть лёгкое и проломить пару рёбер фальсо*, но Крестовский вовремя отпрыгнул и получил лишь росчерк кончиком острия. Однако хоть жизненноважные органы и не были задеты, кожа на грудной клетке натягивается туго, особенно при частом дыхании, и при разрезе тут же расходится, гарантированно заливая всё кровью и оставляя заметный шрам. Сабельникова, удерживая одной рукой не размотанный до конца бинт, кончиками пальцев второй прослеживает бледную линию до того, как она упирается в ключичную кость, где, видимо, было больнее всего. Повреждение надкостницы — это изрядная мука, которую не все могут вынести на одной силе воли.

— Алжир? — спрашивает тише, возобновляя ровную перевязь, выглядящую почти артистично оборот за оборотом и петля за петлёй.

— Да, я наблюдала всё это время. Издалека. Из новостей и не только. Но я хочу услышать от тебя.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-16 13:19:42)

Да ничерта же он не раскаивается. Это та самая улыбка, которая говорит “ну чтобы тебе спокойнее было, я типа виноват, но на самом деле о себе вообще не забочусь”. Каким был безрассудным балбесом, таким и остался. А то и хуже стал. Улыбка эта точно стала ещё очаровательнее.

Сабельникова хмурится, возвращая взгляд на укладываемые слои бинта, сдувает с брови лезущую в глаза прядь. Взгляд её становится отстранённым, пока она рассказывает полковнику тонкости бытия Матерью. В то же время в груди у неё копошатся, как кучка маленьких дикобразов, неясные чувства, которые ещё не получается сформулировать в мысль.

Вот он вообще себе представляет, что такое быть замурованной за полярным кругом под землёй, укачивая на руках малыша, а на самом деле себя успокаивая мерным движением и напевом, потому что ходишь из угла в угол, как тигрица в клетке? Когда это уже второе за год сообщение в новостях, что давненько что-то не слышно ничего о Крестовском-младшем после очередного героического подвига? Собирать по крупицам данные, отсеивать слухи, тонко лавировать в высших эшелонах, только бы узнать, жив ли он?

Не знает, конечно. С одной стороны, можно ему посочувствовать, что, в отличие от Елены, наблюдавшей за ним издалека все семь лет, Алекс сейчас получает все новости о ней разом. С другой…

Один маленький дикобраз особенно рассержен и дерёт изнутри гортань, что приходится немного прочистить горло, прогоняя его. Ревность. Жгучая, мерзкая ревность к женщине, которой уже нет, которая не должна вызывать у приличного человека на месте майора Сабельниковой ничего, кроме уважения и печали. Но Елена не считала себя никогда приличным человеком, и прекрасно знакома с этим колючим комком обиды, злости, и тоски.

Приходится напомнить себе, что Саша, может, и не скучал, но она-то тоже некоторое время… Думала, что успешно сбежала из затягивающейся петли перерастающих дружбу отношений. Индюк, конечно, тоже думал.

- Ну ты, Мать, и вляпалась…

Сабельникова сначала фыркает от смеха, оценивая удачную игру слов, потом замирает, когда его ладони ложатся ей на щёки. Большой палец правой руки — точно на родинку под её левым глазом.

Её так давно никто так не трогал. Не решался или она сама не позволяла. Сейчас, с этим лохматым придурком с трепещущей бабочкой в волосах — не дёргается. Взгляд скачет от одного его глаза к другому, вниз секундно к губам, снова наверх.

Её бесит, что сколько времени ни прошло, сколько она себя ни пестовала, сколько ни отращивала панцирь, одна Сашина улыбка, одно такое небрежное, само собой разумеющееся прикосновение — и она всё ему, кажется, готова простить.

— Нет. Ходов никаких нет, не положено. В моих комнатах и без степи орётся отлично, никто не услышит, даже стоя за дверью. Практикую периодически, — Елена ускользает из-под его руки, вставая, чтобы налить вино по чашкам, пока Крестовский одевается. Пыхтит возмущённо, заправляя за уши пряди, которые он растрепал.

— За встречу! — провозглашает, приподнимая свою чашечку в сторону пациента после того, как передала ему такую же в руки. Ароматный купаж оставляет “ножки” эфирных масел на белой керамике куда более заметные, чем оставил бы на стекле.

Первую порцию Сабельникова пьёт быстро, несколькими глотками, совершенно не стесняясь. Выдыхает с наслаждением, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла с видом, словно испила из ледяного источника в жаркий день; дыхание становится горячее от алкогольных паров и приятно согревает нёбо.

— Итак… Тогда ты первый. В любом порядке, как тебе хочется, — Елена уже спокойнее наливает себе сразу же ещё, кидая взгляд и на его кружку.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-26 02:30:01)

Так глубоко под землёй не слышно завывания степных ветров, гонящих по насту искрящуюся снежную пыль. В тесных покоях Матери только гудят потолочные лампы, мерно поскрипывают винты вентиляционных турбин где-то за непробиваемыми стенами.

Они сидят друг напротив друга, такие разные. Он — прославленный герой и ненавистный монстр, чьё имя не сходит с первых полос, она — никому не известная владычица подземелий, где переплелись крики агонии и детский смех.

Одинаковы только их глаза — холодные, как зимнее море, и видевшие слишком много ещё до тридцати, которые им даже не обещаны. Они смотрят друг на друга как в зеркала, теряясь в воспоминаниях бесконечного коридора отражений.

Там, в алжирских пустынях два года назад, куда затянул её тихий и густой от вина и вины голос, песок жадно пьёт кровь. Его. Их. Эти пустыни видели древнее солнце сквозь толщу вод, исполинских змей, слышали первые песни человечества.

Но ведь даже они не знали, на какую жестокость человек способен. Сабельникова сидит смирно, еле дыша, забывая моргать. Она там, с ним, в пустыне, дышит пылью и смертью с “дерзким мальчишкой”, который лишь недавно в последний раз поцеловал любимую, отдавшую жизнь за мир, который, кажется, никогда не наступит. За который он вернулся на войну. Крестовский прав — из новостей Елена всего не узнала. Не узнала самого важного — каково было ему.

Каково было ему смотреть, как смертельное облако не оставляет шанса ни бойцу, ни старухе, ни крошечной ящерке, ни падающей с неба птице? Его рука, сжимающая маленькую чашечку, дрожит — рыжая, не думая, накрывает её своей вечно холодной ладонью. У него руки тёплые, большие. Её пальцы — тонкие, белые, что полупрозрачный фарфор. И на тех и на других крови достаточно, чтобы утопить подростков, когда-то сбегавших из дома покататься по ночному Петербургу.

Подливает, не спрашивая, не перебивая. Сжимает губы, стараясь дышать тише и не слишком громко сглотнуть вставшее в горле комом горе.

Ей так, так горько. Не хватит самого сладкого вина, чтобы перебить эту горечь. Пока он пьёт залпом, она — крупными глотками. Край белой чашки весь в отпечатках помады, будто городецкий мастер не дорисовал розан.

Каково было ему слышать тишину, в которой звенел натянутой жилой страх перед самим его существом? В которой скрипели зубы тех, кто сжал их, зная, что молодой пилот абсолютно прав, и, если он возьмёт на себя ношу казнить союзника — они готовы её разделить?

В зеркальном коридоре Елена внутренним взором видит себя, смотрящую исподлобья взглядом обжигающим, как жидкий азот. Говорящую “если вы его отправите обратно — я сначала отдам приказ найти и уничтожить, а потом откушу себе язык”. И чувствующую, как измозоленная цевьем ладонь еле дышащего подростка сжимает её руку в ответ, и слышащую скрипящую зубами тишину за спиной.

Каково было ему чувствовать в звоне скрещенных клинков, пронизывающих кости дрожью удара, больше понимания и братства, чем в союзниках, с которыми вчера пили пиво? “Наделали нам неприятностей, отличные ребята”. Сабельникова улыбается впервые за его рассказ — печальной улыбкой женщины, неспособной понять такую связь, но через него — её ощущающую. Она не видела никогда своих врагов лицом к лицу, но знает, что в ней нет и капли того мужества, что заставило Сашу бросить найтмер, бросить пушку, и обнажить меч. Она бы вызвала артиллерию, и хоть трава не расти там, где его ждала мушкетёрская дуэль.

— Прости, даже сейчас тяжело.

Её ладонь отрывается от его, зависает в нерешительности на мгновение. Позволительно ли, после такой-то повести? Уважительно ли, с человеком, прошедшим ад, и вернувшимся рассказать ей почём нынче душа?

Рыжая не даёт себе запутаться в размышлениях. Решает поступать так, как чувствуется. Обе руки запускает в его волосы над ушами, заставляет поднять лицо и посмотреть ей в глаза. Заколки, растрёпанные погоней за ней, падают на кровать бесшумно.

— За что извиняешься, Саш? — улыбается, часто моргая, сопя немного носом, — Ты же всё сделал правильно. И там. И здесь. И когда решил, что дело правое, и себя послушал вместо кровожадных индюков. И сейчас, рассказав мне.

Хочет сказать “потому что кому же ещё?”, чувствуя, что ни перед кем Крестовский таким не был, но не зарывается. Ценит доверие само по себе, как что-то в их расколотом мире невозможное, чудесное, какого ни с кем больше не будет. Не просит за него признания и благодарности.

— И, знаешь, сказал мне кто-то однажды, а я скажу тебе… — задумчиво зачёсывает его патлы растопыренной пятернёй назад, убирает излишне длинные пряди со лба с намеченными между бровей складками, — Если и есть бог, или божества, то они дали это пройти тебе, потому что только ты бы и смог. Чтобы никто другой не сломался.

Смотрит в глаза долго, так и держа его голову в ладонях. Как-то слишком близко — их дыхание смешивается в сантиметрах между кончиками носов. Пауза слишком ощутимая. Кожей.

Не удерживается, и, прыснув, трясёт его патлатую башку, мурыжа, как всегда.

— Такой ты всё-таки Саша Крестовский. Я знаешь, что вспомнила, почему засмеялась? — откатывается на своём кресле немного назад, в прежнее положение, берёт с пола полупустую уже первую бутылку. Поднимает её, прищуривая один глаз, смотрит на просвет, на каком уровне плещется в тёмном стекле вино. Доливает, чуть ли не с горкой, и только это выдаёт оставшееся напряжение, не слышимое за её пободревшим тоном.

— Мы тогда, в 2016ом, вывозили Тиму на первые боевые задачи в Африку. Схрон-44, Ливия, север. Там и не поверишь, что 95% страны — пустыня. Ветер с моря солёный, тёплый… Олеандры удушающе сладкие, дикий тимьян горький, и среди кедров и кипарисов спят руины… А не спят комары,  — на последнем её пронизанный ностальгией голос падает с отвращением и чуть ли не звериным страхом, — Тучи, Саша! ТУЧИ! Чтобы из полевой кухни выйти, надо было сначала по брезенту похлопать, чтобы они разлетелись!!

Покачивает головой, аж ёжась. Родовое проклятье у Сабельниковых — ползучие и летающие кровопийцы их чуют за версту. Можно фумигатор не включать, если Ленка рядом спит — всё равно все на неё, как на приманку, слетятся.

— Так вот Тиме тогда тринадцати не было. Мелочь и бестолочь ещё, сам себе руки трижды ломал, пока освоился… Понимаешь, я-то его взяла из-за уникального нюха, он болезнь своей нянечки в детском доме учуял раньше, чем её госпитализировали. А там и остальные органы чувств можно было… Ну, это не важно для анекдота. Важно то, что совершенному солдату всё равно прописана “растишка” для физической мощи. И был с нами Клаус, он ровесник Риты… Постарше немного. Последний прототип. Как она, — кивает на монитор, транслирующий палату Второй, — Хорошо, что его не утащили при чистке… Хороший получился. Хороший, но засранец, — хмыкает про себя, думая, как он там придворные танцы сейчас репетирует, — Тиме сказал, что самый страшный мамин враг — комар. Фактически, отдал приказ ребёнку. А он же вижу цель не вижу препятствий… Просыпаюсь под утро от грохота наверху — а это чудо ангарные стены сковородкой разносит. И сука эта, Клаус, с ним носится и хохочет: “Сюда, сюда он полетел! Ой, не достанем… Пошли за огнемётом!”. Наказала обоих потом, хоть Тима-то и не виноват был. На будущее. Клаус мне скамейкой на стрельбище служил ещё неделю, стоя в планке на локтях, а Тима все стены в ангаре трижды помыл и заново шпаклевал. Такие вот… Дети.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-04-09 22:40:17)

Первая бутылка стремительно заканчивается с их нервными большими глотками, с забавными историями о детях — полка, института, общих… Лена достаёт вторую, легко сдирает ногтями фольгу, а вот штопор воткнуть уже не может — он всё соскакивает, кроша пробку.

Не то чтобы её могло развезти с половины бутылки красного. Просто она не может перестать смеяться над всё новыми поворотами Сашиной истории о Косте и Наташе — в очередной раз прыснув от смеха, сдаётся и отдаёт бутылку и штопор полковнику.

— Нет, не могу, давай лучше ты… Каков смельчак, однако! К самому Могильному Кресту пришёл руки умницы и красавицы просить! Но ты счастливый батя, повезло.

Она снова поправляет волосы, но и тут пора сдаться — не держит крабик такую гриву, когда то сгибаешься пополам от смеха, то катаешься на компьютерном кресле. Заколка отправляется метким броском (!) в фуражку на комоде, и медные, почти алые волны рассыпаются по плечам переливающимся водопадом.

— Про катапульту в Ливии слышала… А вот по поводу социализации Риты — ты уж прости, не всё смогла исправить, когда её “удочерила”. Старалась как могла, но не хватало меня тогда на всех с непривычки… Младшие, видишь, уже лучше получились, — улыбается со вздохом, снимая пищевую плёнку с пластиковой тарелки с нарезкой, высыпая на кофейное блюдце миндаль в шоколаде.

Её, согретую компанией, вином, и историями, уже не беспокоят глубокие мысли об их таких похожих судьбах и лишениях. Глаза блестят, улыбка не сходит с лица… Пока Саша не задаёт вопрос, который она уже подсознательно надеялась не услышать.

Так и замирает на мгновение с миндалём в руке и приоткрытым ртом. Потом, опомнившись, отводит глаза, кладёт наконец лакомство в рот. Жуёт медленно, давая себе возможность взять себя в руки и подумать над ответом. Жилка в ямочке ключиц бьётся лихорадочно, мешая глотать.

На лице у Саши — то самое выражение её спасителя, провалившего миссию. Вот же…

— Прежде всего, снова: ты ни в чём не виноват. Мы же были в том возрасте, когда дороги расходятся… Это нормально. Да и не младшая сестра я тебе, чтобы следить за мной и спасать постоянно…

Даже если частенько так и ощущалось.

Сабельникова вытягивает ноги, сцепляет пальцы на коленях, смотря на них долго, медленно поглаживая ноготь одного большого пальца подушечкой другого. Потом бросает взгляд на фоторамку — будто точно знает, что в этот момент она будет показывать фото Паши. Навечно оставшегося молодым и её.

— Может, не надо, Саш?

Смотрит на него косо, но видя, как он только подливает ей, кусает нижнюю губу до боли, хмурясь. Нечестно, что она всё о нём знает, а он о поворотном моменте её жизни — нет. А она всегда была с Крестовским честной, даже когда творила самую странную хрень…

Долг семилетней давности придётся возвращать. Да и пора уже снять этот груз с души. Елена вздыхает тяжело, переплетая пальцы ещё крепче, будто саму себя держа за руку.

— В общем… Натворила я херню, но ни о чём не жалею. Наверное, очередной случай, когда кто-то наверху решил, что именно мне именно там и тогда нужно было оказаться… Помнишь тот концерт, после которого ты заболел перед своим Днём рождения? Лидер и солист у них был — патлатый блондин чуть старше нас. Паша…

Глаза её тускнеют, подёргиваются будто влажной дымкой. Тяжело до сих пор.

— Я ещё много их концертов посетила, когда ты уже уехал на учёбу. Увлеклась… Пару сессий чуть не завалила — помню, писала тебе об этом, но не говорила, что это не потому, что глупенькая, а потому что влюблённая. Какая там учёба, какие лабы, когда тебе посвящают песни и поднимают на сцену танцевать?

Качает головой, снова глубоко вздыхая, чувствуя физически, как голос густеет от натуги.

— Ну и… Пропала я когда в 2011… Это я сбежала с ним и группой. Папа в очередной раз придавил за ужином, что ещё одна проволочка — и заберёт из академии… Ну я и, горячая голова в розовых облаках, психанула. Знала же, что отец не станет сор из избы выносить, позориться. Воспользовалась этим. Полгода мы колесили в самых дешёвых автобусах, спали порой на лавках, а с собой у меня и куртка-то была одна — осенняя кожанка… Но счастлива была, как бываешь только тогда, в двадцать и впервые любимая. Потом…

Молчит. Затем жадно пьёт до дна, ставя кружку на стол неловко, почти роняя.

— Потом у него появилась другая. Зависимость от… Разных веществ. Не хочу плохо о нём, не хочу о том, как ругались, как плакала… Но руку он на меня никогда не поднимал и не обижал ничем, не подумай. Кроме того, что в какой-то момент питаться мы стали едва ли не раз в день и даже на хостел не всегда хватало. Ребята тоже никак не могли помочь… Да и кое-кто из них подсел тоже. В итоге… В итоге передозировка какой-то дрянью. Я пыталась реанимировать. Я… пыталась. Я считаю, что для этого и была там. И не справилась. Не уговорила, не выстояла, не спасла.

На этот раз таки приходится сморгнуть слезинку, посмотреть наверх, проморгаться. Но Сабельниковой уже не двадцать. И это не первый раз, когда ей приходится рассказывать о трагедии. Просто первый раз тому, кто действительно понимает и переживает.

— А потом… Потом появилась эта странная баронесса, хах.

Наконец находятся силы посмотреть на Сашу и даже немного улыбнуться, хоть губы и дрожат еле заметно, а в переносице щиплет.

— Вербовщица Института, ищейка талантов. Это сейчас я понимаю, что мастер она была в психологии… Смогла меня встряхнуть. Привела к мысли о том, что мне ещё рано сгорать. Что ещё могу делать что-то важное. Что-то необходимое и правильное. Что-то, что только я могу…

Здесь приходится перевести дыхание и по-настоящему собраться. Потому что сейчас, на полутора бутылках на двоих, наступает тот момент, когда Саша или встанет и уйдёт, или останется. В любом случае, гештальт надо закрыть, чтобы хоть самой жить дальше — по-настоящему, без тайн от лучшего друга.

— Но это снова только половина правды. Я же тогда… Почувствовала, что влюбляюсь в тебя, Саш.

Голос дрожит уже так, что не удержишь, в глаза ему посмотреть — страшно до смерти. Елена Сабельникова — чёртова Лилит, что порождает чудовищ. Не боится встать грудью между начальством Института и ребёнком, угрожая собственной смертью. Не боится ехать в зону террористической опасности. Не боится убийцу взять за руку и спросить, что она любит из сладкого.

А тут, сейчас, перед ним — дрожит и захлёбывается в признании.

— И я так испугалась. И папа со своими вечными планами на мою женитьбу, и ты уехал, и в Академии сложно было… Ну и… Я сбежала не только из дома. Я от всего и всех пыталась сбежать. От тебя, наверное, в первую очередь. Вот…

Сердце колотится о ключицы, аж колет под рёбрами. Майор подрагивающими пальцами убирает прилипшие к взмокшему лбу пряди и подводит итог шёпотом:

— Такой вот я человек на самом деле, Саш. Трусиха, лгунья, и беглянка. Теперь ещё и убийца. Не зря прозвали Лилит.

— Н-не надо, Саш… Не надо ни на какую войну, к-... — чуть не выскочило старое и сейчас уже не кажущееся таким невинным прозвище “котик”. Он ведь всегда был где-то потрепанный, что-то учудивший, а с ней — спокойный и добрый, будто ничего не произошло, как дворовый кот. Даже… Ласковый. Как сейчас. Тоже уже не казалось таким невинным.

Рыжая отдёргивается неловко, будто его губы укололи её лоб. Упрямо пытается отклониться, хоть и проскальзывает из-за этого своей щекой по его подбородку. Руками в плечи упирается.

Оказывается, глубже страха быть отвергнутой был ещё более въевшийся, практически примитивный страх — обрести. Потому что в её мире потерять было самым страшным и самым обыденным одновременно.

Бесстрашная Лилит вся сжимается, распахивая глаза, ловя эту нахальную ухмылку и вместе с ней видящая искорку чего-то совсем не кошачьего. Скорее волчьего.

— Не надо за меня ни на какую войну! Я вообще никогда не хотела, чтобы ты здесь был! Не в смысле здесь со мной, а в смысле здесь на фронте… Ну ты понял…

Нет никакой бесстрашной Лилит. Есть Лена, которая отчаянно краснеет и повышает голос — в нём проскальзывают те нотки, которыми она, шестнадцатилетняя, выказывала ему своё неудовольствие его очередным героизмом. “Саш, ну ты дурачок, правда? Не очень умный?”

— И рыдать не буду! Глаза опухнут, тушь потечёт, а мне сегодня вечером ещё у Лёни и Савичева доклад принимать, и на Тиминой тренировке с Фурукавой поприсутствовать… — бурчит под нос, в бешеном темпе пытаясь собраться с мыслями, найти аргументы. Ёрзает, не зная, куда деть руки, как в клещах.

— Ты же знаешь, что это плохо закончится. Ну знаешь же. Ты через пару дней опять… Туда. Геройствовать. Я через пару дней вообще, скорее всего, за полярный круг. В Ясли. Оттуда связи нет. Мы не узнаем даже, жив ли другой, пока меня оттуда не поднимут, а это неизвестно, когда будет. И нападение это… Они могли отправить Вторую за тобой. А могли за мной. За Шики, за Ларисой. Может, вообще пытаются всех зайцев поймать, обезглавить батальон и проект “Совершенный Солдат” одновременно. Это же не жизнь, Саш. Это страдание. Вместе нельзя и порознь невыносимо. И закончится очень-очень больно.

Он что, правда не понимает? Голос её надламывается в отчаянии, и Сабельникова уже пыхтит:

— Да и вообще… Ты посмотри со стороны! Это тебе я Лена. А так-то я… “майор Сабельникова”, “Старший оператор — Мать”, “Лилит, мать чудовищ”... И “Лилит, пожирающая детей”. Представь, выйдет это наружу? Про безумную учёную, пытающую до смерти в застенках детей? Нет, найди себе лучше… Кого-то с репутацией почище. Пилотесс сейчас бравых предостаточно…

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-04-23 04:43:17)

Сабельникова на мгновение напрягается, когда он утыкается ей в плечо, набрав с испугу полную грудь воздуха одним резким вдохом и замерев. Выдыхает уже как-то чуть не икая от попыток сдержать всхлипы и правда не разрыдаться. Её мозг уже не поспевает за потоком безупречных доводов от Крестовского, потому что она ещё раньше поняла, что проиграла — когда он, хромой, ни с того ни с сего не протянул руку, не потрепал по голове, а опустился перед ней на колени. Так, кажется… Ещё никто себя с ней не вёл. С такой искренностью, а не театральностью жеста. Будто у него и правда землю вышибло из-под ног.

Только когда он даже слишком внезапно её целует, заставая врасплох, она всё-таки размыкает губы на почти испуганном всхлипе. Шумно выдыхает через нос, паникуя секунду. Отвечает неловко, неуклюже, будто разучилась или губы онемели. Затем всё-таки обнимает его под руки, вцепляясь в лопатки так, будто намерена оставить синяки с полумесяцами ногтей.

“Чтобы каждой “помощнице” с переодеванием было видно…” — шепчет собственничество такой густоты, что на нём можно подавиться. Лена и давится — смешком, счастливым до неприличия. С негромким удовлетворённым “мм-хм” прикрывает глаза и поворачивает голову удобнее. Тянет его с пола руками вверх, заставляя подняться с колен, но от себя не отпускает ни на миллиметр — придётся упереться руками в подлокотники кресла.

— Ничего себе, — шепчет Сабельникова после того, как закончила этот поцелуй, оттянув его нижнюю губу своими и отпустив её. Улыбается уже хитро, на пике какой-то адреналиновой эйфории, зная, что и гештальт закрыт, и джекпот сорван, и ей здесь и сейчас желать больше попросту абсолютно нечего.

— Это когда ты успел стать настолько бесстыжим? — Лена мягко трётся кончиком носа об его, — У меня уже скулы заболели улыбаться с тобой, Крестовский… Нападение проспал, немкам и японкам, значит, каким-то позволяешь себя лапать, рекомендации врачей не соблюдаешь, так ещё и к женщинам пристаёшь… Безобразие.

Смеётся тихо, явно пытаясь немного отдышаться. Кровь в буквальном смысле отлила от головы — после семи лет вот так её снести мог только Саша. Уж похлеще вина.

Трогать его хочется до безнадёжности.

— Так… Что? Ещё удивишь, или сделаем это твоим стимулом вернуться целым и невредимым?

Проводит ладонью по его щеке, и руки её уже немного теплее, как будто у неё на самом деле поднялась температура. Смотрит снизу вверх и намеренно не до конца поднимает лицо — так, что взгляд получается немного исподлобья. Ультимативное оружие…

— А то ведь ох, так торопим события, правда?

…только в первой фазе. Потому что это — уже откровенная издёвка, на которую она отчётливо предполагает реакцию.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-04-27 09:15:28)

- Может всегда был... Исправляться не буду!

Елена смотрит, как его искрящиеся глаза сужаются от улыбки до ушей, с таким обожанием, что оно так же осязаемо, как поцелуй. Не может налюбоваться. Побитый, лохматый, переросший её на голову Крестовский — здесь, у неё в руках, совершенно живой, настоящий, тёплый, и шутит так же, как всегда. Только раньше доли шутки в его шутках было больше… Кто угодно заяви, что будет штурмовать заполярный схрон, чтобы её выковырять — только хмыкнула бы в ответ на красивые речи, которые мужчины склонны лить женщинам в уши на первых свиданиях. Саше — верит.

Во-первых, потому что он отбитый же балбес, Саша Крестовский. Ей иногда абсолютно непонятно было, как работает этот мозг командира и стратега, ровно как раньше не было понятно, как он догадался взять для неё кроссовки на бал (с которого они сбежали) или как вычислил назойливого тайного поклонника, от которого у Лены волосы стояли дыбом (об этом он так никогда и не рассказал).

А во-вторых потому, что с ним она чувствует себя минимум Еленой Троянской. Самой желанной женщиной на свете.

Так что, наверное, споткнулся он не просто так, а под совершенно незаметным перемещением ею своего веса ему на грудь. И приземляется она потому не совсем на него, а с упором на локти над его плечами.

— Знаешь, я-то хотела быть приличной… Может, посидеть у тебя на коленках сперва, пообниматься-поцеловаться, и достаточно пока. Но потом тебе вот просто нужно было начать паясничать, и теперь мне не терпится закрыть тебе рот…

Смеётся тихо, производя угрозу в действие собственным ртом, чувствуя, как голову покидают абсолютно все не связанные с ним-сейчас-под ней мысли. Она больше не нервничает и не неуклюжа, обмякает на нём, будто плавясь; сама подставляет шею для его губ, приподнимая подбородок со слышимым глубоким вздохом. От дыхания Саши под самым ухом жилка под его поцелуями бьётся сильнее, но рыжая всё ещё не позволяет себе всем весом опуститься на него.

По крайней мере, не на перебинтованную грудь. Сабельникова поднимается медленно, сдувая со лба непослушную прядь, щекочущую нос. По мере того как она усаживается парню на бёдра, строгая юбка-карандаш от натяжения скользит вверх, обнажая ноги.

В свете, который хозяйка логова и не собиралась приглушать, видно, насколько раскраснелись её щёки и шея.

— Исправлять тебя уже поздно… — мурлычет, стирая след от помады с его нижней губы подушечкой большого пальца, но только больше в итоге размазывая.

Улыбается неожиданно несколько более хищно.

— Вот опять же ринулся, не подумав. А если я тебя после этого… Решу не выпускать?

Выпрямляясь над ним, Сабельникова склоняет голову набок. Хмельной и, как ей кажется, очень хитрый взгляд внимательно следит за выражением лица Крестовского, пока Лилит не спеша расстёгивает одной рукой первые пуговицы тёмно-зелёной блузки. Вторая рука скользит от его подбородка с тихим шорохом по рубашке, по плечу, по груди, по боку до бедра, пока не ныряет самыми кончиками пальцев к животу. Елена прикусывает нижнюю губу клычком.

— Я ведь могу. И хочу. Привяжу тебя, раз добровольно постельный режим не соблюдаешь…

Из простого акта раздевания рыжая делает целое представление — и намеренно испытывая терпение, и бессовестно хвастаясь. Знает, что хороша.

Блузка с каждой новой расстёгнутой пуговицей съезжает с плеч всё сильнее, обнажая больше кожи, бледной от жизни в подземельях Института. Она в видимых мурашках над краем простого бежевого бюстгальтера; через секунду, будто бы данную намеренно, чтобы подогреть интерес, Сабельникова снимает его через голову. Груди подпрыгивают, освобождаясь из-под плотных чашек. Под правым соском — маленькая родинка, и ещё две на мягком изгибе под пупком, одна над другой. Рёбра вздымаются с видимым усилием, поймать дыхание всё сложнее.

— Мм?~

Волосы с одной стороны перевешиваются вперёд огненной волной, когда Лена наклоняет голову к другому плечу, будто спрашивая “нравится?”. И поторапливает с ответом, медленно покачивая на нём бёдрами вперёд.

Стыдно признаться, сколько раз она это представляла — и всё равно реальность оказалась головокружительно лучше. Щекочущие мозолями прикосновения, завороженный взгляд, жар и настойчивая твёрдость прямо под ней — всё настолько остро, настолько явно, что Сабельникову пробирает дрожь, бьющая пульсом откуда-то из низа живота.

И тут он ещё и прижимает её к себе крепче руками на бёдрах, руша весь её коварный вид. Веки тут же опускаются наполовину, а колени разъезжаются шире, будто ей нужно прижаться так плотно, как только возможно; юбка уже смялась полностью вверх, и из-под тёмно-бирюзовой ткани отчётливо видно треугольник чёрного шёлка.

Блузка и бюстгальтер между тем успешно отправляются куда-то на пол, а самообладание Лены — в небытие.

— Похить. Я даже не буду сопротивляться, — выдыхает со смешком, думая, что пользуется моментом его слегка ошарашенного оцепенения, наскоро одним движением расстёгивая пряжку ремня полковника… Как раз когда ловит секундным взглядом, как по-звериному расширились его зрачки, и улыбается, зная, что шалость удалась,  — Или лучше наоборот?..

Рыжая едва не взвизгивает — счастливо — внезапно лишившись преимущества, только голос её резко падает в тоне, когда за нападением без предупреждения следует новый поцелуй. Голоднее, чем прежде; сама того не ожидая, Лилит тихо, прерывисто стонет, закрывая глаза и теряя возможность формулировать остроумные реплики. Не даёт сразу закончить этот поцелуй и спуститься к шее, засасывает нежно кончик его языка. Сама не знала, что ощущение потери контроля, ощущение его веса на себе и напора может так завести...

— Саш… — одна рука вцепляется в плечо Крестовского, и собственная хватка кажется ей ватной, как во сне. Вторая взлетает к его затылку, не надавливая, только удерживая, будто цепляясь за невозможную реальность, — Ко-тик…

Ей кажется, что за его губами следует огненная дорожка, но навстречу им хочется только подниматься — и тело делает это само. Когда обжигает дыханием правую грудь, Лена вздрагивает с резким вздохом; поясницу будто дёргает за невидимую струну, заставляя прогнуться.

— Чёрт… — ругается шёпотом и запрокидывает голову, чувствуя наконец, насколько сильно возбуждена — что аж горит затылок и жар в промежности проникает, пульсируя, в самые кости. Её пальцы немного сильнее сжимаются на его затылке с тихим шорохом сквозь волосы, другая рука сминает рубашку на его плече, прежде чем торопливо проскользить до середины спины, крепко ухватить ткань и потянуть вверх, без слов требуя снять. Да хоть через голову, да хоть где-то порвав — на эти мелкие пуговицы у рыжей уже абсолютно нет терпения.

“Хорошо, что перевернул,” — туманно мелькает в голове, потому что ноги чувствуются так, будто она слишком долго отмокала в горячей ванне, и в пятках совсем нет опоры, когда Сабельникова пытается потереться об него, согнув колени. Шёлк темнеет от влаги посередине, и она чувствует, как полыхает лицо от осознания, что ведёт себя не лучше мартовской кошки и абсолютно ничего не может с этим поделать.

— С боку, с правого, там пугови-цца… — шепчет горячо и жалобно, будто от того, как быстро они оба избавятся от одежды и она сможет почувствовать его целиком, зависит её рассудок.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-05-09 01:01:49)