Сабельникова едва не спотыкается, не ожидая, что он вот так просто оторвёт её от стены и обнимет спустя семь лет. Едва, к её счастью, ибо запутайся она сейчас в собственных ногах — ну точно “от Ларисы нахваталась” прилепилось бы к ней намертво.

Чувство до того странное и оглушительно знакомое, как забытый вкус когда-то любимого блюда, что рыжая в первое мгновение просто замирает, не зная, что делать. “Ты же не знаешь ничего,” — хочется сказать, но её нос крепко вжат в ямочку меж его ключиц рукой, скользящей бережно по затылку, и подбородком, упёршимся ей в макушку. Комбинезон пилота пахнет призрачно озоном и машинным маслом, сам Крестовский — ИЭМовскими мылом и пеной для бритья, одинаковыми во всех схронах, и немного чем-то металлическим. Елена боится глубоко вздохнуть, потому что подсознательно уверена, что, узнав, какова её роль сейчас и куда и почему она пропала семь лет назад, он её уже больше так не обнимет, и память об этом запахе останется ей очередным шрамом.

Когда момент заканчивается так же быстро, как начался, она ещё не придумала, что делать с руками — оттолкнуть его помягче, не то ведь точно какую-нибудь рану под бинтами растормошит, так крепко её прижимая, или всё-таки обнять в ответ. Потому когда он отступает назад, её пальцы соскальзывают с его боков, так и не коснувшись толком.

— Пошли уже... Разгребать нашу фигню.

Странно так. “Нашу фигню”. Сабельникова до того привыкла разгребать фигню чужую, что задуматься о своей, об их — как стоять перед открытой кладовкой, оценивая масштабы многолетнего завала.

— Ммм… М-хм, — кивает медленно, всё не отрывая взгляд от высокого воротника тугого комбинезона. В конце концов разворачивается в противоположную сторону от ангара, откуда всё ещё слышны голоса и лязганье техники, и на ходу достаёт рацию.

— Фурукава-сан, — говорит ровно, словно только что не померла несколько раз за десять минут, — Кто дежурит у палаты полковника? Отправьте к моему лифту с его сменной одеждой.

***

Ни по дороге до лестничной площадки, ни когда подчинённый Фурукавы передаёт Саше аккуратно сложенную одежду на смену этому бесстыжему и наверняка неудобному на ранения костюму, ни после бесшумного закрытия за ними дверей лифта Сабельникова ничего не говорит. Молчание, правда, совсем не такое уютное, каким было между ними когда-то — полное предположений, страхов, и неясного натяжения. Как тишина в горах перед спуском лавины.

Нет-нет да и позволяет себе короткий взгляд — будто проверяя, не слишком ли быстро идёт для него, хромого. “В жизни выше, чем на камеру… Таким и был? Хотя парни и до 21го расти могут… Ямочка там же на подбородке, виски так же делает… Бабочка эта смешная… На память оставлю, в яслях ещё коробка…”

*Дзынь*

Покои Лилит были расположены ниже медицинского и тенического крыльев, и, пока они спускались на лифте, воздух стал заметно холоднее. Помимо её комнаты на этом уровне были только кладовые, некоторые — опечатанные. Тишина нарушалась лишь мерным тарахтением воздуховодов.

Сейчас здесь никого не было, личную охрану Сабельникова приставила ко Второй. Дверь открылась по отпечатку пальца, но было в ней и сразу три обычных замочных скважины — видимо, на случай потери электроэнергии.

Внутри было теплее.

Помещение было небольшим, хорошо освещённым имитирующими световой день лампами, но пустоватым. Очевидно, в этом схроне Мать бывала нечасто. Бóльшую часть пространства занимала кровать, расположенная относительно входа боком справа, на которой единственная ортопедическая подушка валялась в углу — потому что не умела рыжая спать не по диагонали — а смятое одеяло свисало с одного края высокого матраса. На полу у кровати — наполовину разобранный дорожный рюкзак, лямки истёрты. Слева от кровати — тумбочка, справа — небольшой комод, напротив — дверь в ванную комнату. Между кроватью и ванной, у стены прямо напротив входа — большой рабочий стол, который был, очевидно, и обеденным. С одной его стороны — ящики, с другой — встроенный холодильничек. Помимо компьютера, монитор которого так и продолжал транслировать палату, в которой крепко спала переведённая в искусственную кому Вторая, и, конечно, кофеварки, на столе стоял диффузор, источавший мягкий цитрусовый аромат, как сладкий чай с бергамотом.

Над столом — пара полок с аккуратными рядами папок, шкатулка на замке, и единственное украшение: цифровая фоторамка. Каждые несколько минут она показывала другую фотографию.

Семейное застолье на даче Сабельниковых летом — в кадре видны роскошные розовые пионы, почти чёрные колокольчики фиолетовых аквилегий и ярко-голубые шапки гортензий. Генеральская чета, Игорь ещё не поседел, Мария — с такими же роскошными волосами, как сейчас у её дочери. Бабушки и дедушки ещё живы, справа от Игоря — его младший брат, Вадим, погибший два года назад на фронте. Елена сама на коленях у мамы, в косу вплетена фиолетовая лента, завязанная на конце бантом, а коленки все в зелёнке.

Фото с выпускного — Лена лыбится в камеру, держа в одной руке букет, а в другой — медаль отличия.

То самое фото с последнего офицерского бала, который они с Крестовским посетили вдвоём. Затем — его же фото, довольного, светящегося, на его первом мотоцикле. На руле висит второй шлем — фиолетовый, любимого цвета Сабельниковой.

Фото, сделанное после какого-то концерта Паши и его группы. Все взмокшие, явно подшофе, но живые и счастливые. Барабанщик затаскивает Лену в кадр, а она хохочет и отбивается, стесняясь смазанного макияжа. Фото с Пашей вдвоём в междугороднем автобусе — она спит у него на плече, а он целует её в макушку.

Потом — она и ребята из группы, только все в чёрном не в дань эстетике. Лица опустошённые, заплаканные. Смотрят куда-то вниз, стоя полукругом, в кадр попал боком на переднем плане толстый церковный батюшка.

Затем уже Институт. Фотографии детей и подростков, некоторые с чёрной лентой в углу. После их череды — снова улыбающаяся уже Мать, сидящая по центру, на её коленях — девяти-десятилетние беловолосые двойняшки, видимо, Лариса и её брат. Рядом — Шики, уже в очках, позади её правого плеча — бритый под машинку подросток, тоже беловолосый и голубоглазый, рядом с ним Фурукава. Рука Савичева покоится на левом плече Сабельниковой, профессор Серизава чуть-чуть улыбается уголком рта. Рита и Инея тут же, в спортивных костюмах, волосы растрёпаны. Инея сжимает в руке гематогенку с ёжиком.

И, наконец, красавица Рита в бальном платье, затем Лёня и Тимофей, играющие в го с Серизавой и Шики в качестве наблюдателей. И снова дача и разбитые коленки…

— Дай мне минутку, — бормочет Елена, снимая туфли, с удовольствием растопыривая на секунду пальцы и шлёпая в направлении ванной, по пути бросив шинель и фуражку на комод. Всё забывает запросить себе вешалку в этот и ещё пару схронов, — Как раз переоденься пока.

Скрывшись в ванной, она расстёгивает манжеты тёмно-зелёной блузы и закатывает рукава, прежде чем распустить тугие косы и с облегчением помассировать скальп.

Ловит в зеркале собственный одурелый взгляд. “Может, крыша съехала? Сейчас вернусь и нет тут никакого Саши?”

Возвращается в комнату она уже с пучком, намеренно закреплённым большой заколкой-крабиком еле-еле, чтобы волосы и не мешались, и их не тянуло. Несколько коротких прядей на затылке и вовсе не попали, цепляются за накрахмаленный воротник.

— Присаживайся куда хочешь, — кивает на рабочее кресло и стул, на котором висит пуховик, доставая из-за стола бутылку и придирчиво читая этикетку. В конце концов довольно хмыкает, положительно оценивая выбор Лёни — шираз и мерло двухлетней давности, редко встретишь их полусладким, а не сухим. И, конечно, в холодильнике оказывается сырная тарелка — тут уже не такая роскошь и редкость, так, обычный набор сыров из “Шестёрочки”, но под бархатное фруктовое пойдёт прекрасно. Плюс маленький пакетик миндаля в шоколаде. Ох, повезёт какой-то девице, если Бехтерев ухаживать возьмётся…

— То, что надо в этом дурдоме… Бокалов, правда, нет. Могу налить в кофейные чашки, а можем из горла по старой памяти? — предпринимает непоколебимая Лилит нервную попытку пошутить, вообще не представляя, как подступиться к отложенному на годы разговору.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-13 12:01:38)

Елена застывает на мгновение на пороге ванной, наблюдая.

"Я ведь вроде дала ему достаточно времени?.."

Проскользив взглядом по избитому боку и спине никуда не исчезнувшего из её логова полковника, она прослеживает наклон его головы и понимает, что его так выбило из колеи.

Медленно вдыхает, прежде чем так же медленно выдохнуть с закрытыми глазами, закрывая наконец за собой дверь ванной.

— Оставь, — ждёт, пока его взгляд не зафиксируется достаточно убедительно на её.

— Сними рубашку. Тебе нужна перевязка. Дай угадаю, утром не сделали, потому что проспал? — усмехается она добродушно, подходя к рабочему столу и выдвигая один из более глубоких ящиков. Внутри — целая аптечка. Как в любом российском доме...

— Садись на край кровати, руки в стороны, — командует привычно, раскладывая бинты, ножницы, спирт, влажные медицинские салфетки, медицинский клей БФ-6. Сама придвигает напротив него рабочее кресло и натягивает тонкие перчатки — в тумбочке их целая пачка.

Работает Сабельникова со стороны сосредоточенно и профессионально, но внутри... Внутри ей тоже очень хочется себя убедить, что она сосредоточена и профессиональна, чтобы не потерять к себе уважение. Но нет, каждую минуту сердце даёт какой-то особо сильный толчок, отзывающийся в грудине до дрожи в горле.

В основном-то ничего действительно пугающего. Однозначно Лариса постаралась — правильно применённые антисептики, мази и компрессы. Всего несколько участков требуют напряжённой работы там, где пот и сукровица пропитали марлю, склеивая с ней едва образующийся сухой защитный слой. В таких местах она некоторое время бесконечно аккуратно, с грамотно применяемым давлением, вымачивает бинты салфеткой, пропитанной разбавленным антисептиком, пока ткань не станет возможно почти безболезненно отлепить.

— Не то чтобы я хотела так глубоко забраться... Так надо.

Избитая фраза срывается с языка сама собой, будто бесконечно вшивая её в "детей", она и в себя её внедрила. Сабельникова задерживает дыхание, беря необходимые для дальнейшей обработки мази. Надо бы пояснить и не прозвучать при этом лунатиком.

— Понимаешь, то, что Лариса, Рита, и Шики зовут меня "мамой", это не просто милое последствие того, что я их вырастила. "Мать" — это реальный класс. Как у самих совершенных солдат есть классы, так и у операторов, создающих их, они тоже есть. "Мать" — это якорь прошивки, который позволил нам создавать многослойные блокировки памяти, делать их мягче, и при этом сохранять эффективность. Заменитель родителя, идентичный натуральному, для создания крепкой психики, завязанной одновременно на авторитет и на человечность. Благодаря этому они могут оставаться личностями и быть совершенными солдатами, когда необходимо. И, конечно... У такого вмешательства есть натуральные ограничения. Например, то, что Мать может быть только одна. Это единственный ранг оператора СС, который дозволяет субъективные команды и запечатление личности... — поднимает на мгновение глаза, чтобы встретиться с его. Посмеивается, не размыкая алых губ, — Собственно, так я так долго и оставалась для тебя в прошлом и забытом. Моя личная команда запрещает СС, которые тебя встречают, как-либо упоминать при тебе существование Сабельниковой Елены. Ну и... Да. Вот из-за всего этого я так глубоко запрятана. Кладовки, которые ты видел, забиты припасами, вентиляция имеет собственную энергосистему, а в случае серьёзной опасности над нами сомкнутся свинцовые плиты.

Замолкает. Пока что она сказала достаточно. Теперь хочет услышать его и попытаться в это время понять, как она себя ощущает, впервые за долгое время позволив себе искренность.

Когда всё готово к накладыванию бинтов, Елена начинает закрепление первого оборота поперёк грудной клетки, отмечая множество мелких, едва заметных шрамиков, и крупных. Самый заметный — начинающийся у нижнего левого ребра и идущий по диагонали к правой ключице. Удар, скорее всего, был совершён с намерением проткнуть лёгкое и проломить пару рёбер фальсо*, но Крестовский вовремя отпрыгнул и получил лишь росчерк кончиком острия. Однако хоть жизненноважные органы и не были задеты, кожа на грудной клетке натягивается туго, особенно при частом дыхании, и при разрезе тут же расходится, гарантированно заливая всё кровью и оставляя заметный шрам. Сабельникова, удерживая одной рукой не размотанный до конца бинт, кончиками пальцев второй прослеживает бледную линию до того, как она упирается в ключичную кость, где, видимо, было больнее всего. Повреждение надкостницы — это изрядная мука, которую не все могут вынести на одной силе воли.

— Алжир? — спрашивает тише, возобновляя ровную перевязь, выглядящую почти артистично оборот за оборотом и петля за петлёй.

— Да, я наблюдала всё это время. Издалека. Из новостей и не только. Но я хочу услышать от тебя.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-16 13:19:42)

Да ничерта же он не раскаивается. Это та самая улыбка, которая говорит “ну чтобы тебе спокойнее было, я типа виноват, но на самом деле о себе вообще не забочусь”. Каким был безрассудным балбесом, таким и остался. А то и хуже стал. Улыбка эта точно стала ещё очаровательнее.

Сабельникова хмурится, возвращая взгляд на укладываемые слои бинта, сдувает с брови лезущую в глаза прядь. Взгляд её становится отстранённым, пока она рассказывает полковнику тонкости бытия Матерью. В то же время в груди у неё копошатся, как кучка маленьких дикобразов, неясные чувства, которые ещё не получается сформулировать в мысль.

Вот он вообще себе представляет, что такое быть замурованной за полярным кругом под землёй, укачивая на руках малыша, а на самом деле себя успокаивая мерным движением и напевом, потому что ходишь из угла в угол, как тигрица в клетке? Когда это уже второе за год сообщение в новостях, что давненько что-то не слышно ничего о Крестовском-младшем после очередного героического подвига? Собирать по крупицам данные, отсеивать слухи, тонко лавировать в высших эшелонах, только бы узнать, жив ли он?

Не знает, конечно. С одной стороны, можно ему посочувствовать, что, в отличие от Елены, наблюдавшей за ним издалека все семь лет, Алекс сейчас получает все новости о ней разом. С другой…

Один маленький дикобраз особенно рассержен и дерёт изнутри гортань, что приходится немного прочистить горло, прогоняя его. Ревность. Жгучая, мерзкая ревность к женщине, которой уже нет, которая не должна вызывать у приличного человека на месте майора Сабельниковой ничего, кроме уважения и печали. Но Елена не считала себя никогда приличным человеком, и прекрасно знакома с этим колючим комком обиды, злости, и тоски.

Приходится напомнить себе, что Саша, может, и не скучал, но она-то тоже некоторое время… Думала, что успешно сбежала из затягивающейся петли перерастающих дружбу отношений. Индюк, конечно, тоже думал.

- Ну ты, Мать, и вляпалась…

Сабельникова сначала фыркает от смеха, оценивая удачную игру слов, потом замирает, когда его ладони ложатся ей на щёки. Большой палец правой руки — точно на родинку под её левым глазом.

Её так давно никто так не трогал. Не решался или она сама не позволяла. Сейчас, с этим лохматым придурком с трепещущей бабочкой в волосах — не дёргается. Взгляд скачет от одного его глаза к другому, вниз секундно к губам, снова наверх.

Её бесит, что сколько времени ни прошло, сколько она себя ни пестовала, сколько ни отращивала панцирь, одна Сашина улыбка, одно такое небрежное, само собой разумеющееся прикосновение — и она всё ему, кажется, готова простить.

— Нет. Ходов никаких нет, не положено. В моих комнатах и без степи орётся отлично, никто не услышит, даже стоя за дверью. Практикую периодически, — Елена ускользает из-под его руки, вставая, чтобы налить вино по чашкам, пока Крестовский одевается. Пыхтит возмущённо, заправляя за уши пряди, которые он растрепал.

— За встречу! — провозглашает, приподнимая свою чашечку в сторону пациента после того, как передала ему такую же в руки. Ароматный купаж оставляет “ножки” эфирных масел на белой керамике куда более заметные, чем оставил бы на стекле.

Первую порцию Сабельникова пьёт быстро, несколькими глотками, совершенно не стесняясь. Выдыхает с наслаждением, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла с видом, словно испила из ледяного источника в жаркий день; дыхание становится горячее от алкогольных паров и приятно согревает нёбо.

— Итак… Тогда ты первый. В любом порядке, как тебе хочется, — Елена уже спокойнее наливает себе сразу же ещё, кидая взгляд и на его кружку.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-26 02:30:01)