Будь Лена поразумнее в данный период времени, она бы, конечно, сказала родителям о назойливом рекрутере, который всячески атаковал её электронную почту и социальные сети. Сначала это было немного забавно: она игнорировала емейлы, отправляла их в спам, и на следующий день они появлялись снова с другого адреса. Подтон их стал становиться умоляющим. Затем мольба стала явной. Сабельникова решила, что, должно быть, это какой-то розыгрыш или уж очень назойливый тайный поклонник.

Затем начались угрозы. И вот это уже забавно не было.

Однако, смысл писем оставался неизменным, ничем не указывая на какого-то психопата-сталкера: это касается всей её дальнейшей карьеры. За этим стоят очень важные люди. Видимо, достаточно важные, чтобы не бояться Игоря Сабельникова, пусть он и не был прям уж звездой вооружённых сил. И ей надлежит явиться по адресу…

Сабельникова пробежалась усталыми глазами по экрану телефона, потом, сверяясь, взглянула на табличку на углу красивенькой новенькой девятиэтажки. Да, это именно нужный ей дом. “Богато…” Уж точно богаче её дома или Крестовских.

И зачем она сейчас о них вспомнила? Сабельникова поморщилась, будто вспоминая какой-то позорный случай из жизни, и на секунду зажмурилась. Это было давно. В другой жизни. Там у неё был верный рыцарь, ловящий её в прыжке из окна, когда надо было удрать на концерт. А потом она отрезала и верного рыцаря, и родителей, и друзей — всех. Может, Саша сейчас и в Петербурге по какому-то счастливому стечению обстоятельств, но что она ему скажет, позвонив? “Привет, давно не слышались, я ну это, в учёбе зарылась на полгода, можешь со мной сходить кое-куда?” От этой фантазии у рыжей появилось желание под мокрый асфальт провалиться. Она отвратительно поступила с родителями, с друзьями, с Сашей, и духу извиниться у неё не было.

С родителями отношения охладели до практически деловых. “Или выходи замуж за кого скажем, или учись”. К счастью, хотя бы восстановиться в академии ей отец помог, но сказал, что это последний раз, когда он оказывает ей помощь, кроме ежемесячного пособия, которого хватало на хорошие продукты и новую одежду по необходимости. С того момента ей звонила только мама, и то будто бы втихаря от мужа.

Так что разбираться с этим рекрутером, кем бы он ни был, придётся Елене самой. Она снова с подозрением окинула взглядом элитный дом. Не выглядел он как место, в котором её убьют и по доброй Петербургской традиции… Всякое может быть, конечно, но если Сабельникова пережила побег из дома с бандой наркоманов-музыкантов, сон на лавочке в парке, когда не было денег на хостел, и питание одной манной кашей и хлебом в течение нескольких недель, потому что всё ушло из общака на вещества, то и встречу с таинственным незнакомцем она переживёт, решила она.

***

Из открытой двери на неё дохнуло тёплым откондиционированным воздухом — это, конечно, было приятно в промозглый и сырой ноябрьский день, когда температура днём упрямо держалась чуть выше ноля и выпавший ранним утром мокрый снег облеплял носа ботинок. На пороге её, однако, встретил ребёнок — подросток лет 14ти. Это было несколько неожиданно, но развеивало некоторые не сформулированные до конца страхи. Парнишка окинул её серьёзным, но незаинтересованным взглядом карих глаз — будто больше беспокоился о том, чтобы она не нанесла грязи в дышащие чистотой апартаменты, а не о её личности. Имени её он не спросил и просто отступил в сторону, давая ей пройти.

Елена не поздоровалась тоже. Вежливо оббила ботинки на коврике у порога и прошла внутрь. Она не рассчитывала задерживаться, а потому только расстегнула тёплое пальто, несущее на себе следы того, насколько Сабельниковой сейчас было плевать на внешний вид — потёртые рукава, заляпанный уже давно впитавшейся в шерсть грязью подол. Она прошла мимо зеркала в прихожей, даже не остановившись, чтобы пригладить пушащиеся от невыносимой ноябрьской влажности волосы.

Не заинтересовало её и убранство кабинета за тяжёлой дубовой дверью, в который мальчишка её проводил. Давно потухшие глаза, всего чуть больше полугода назад будто отражавшие свет в холодных глубинах пасмурного моря, ныне скучные, как потрескавшийся асфальт, сразу нашли хозяйку роскошных апартаментов. Елена обратила внимание на необычный цвет глаз женщины; “мутация HERC2 в 15-ой хромосоме,” — на автопилоте предложил её мозг, пока неназвавшаяся красотка критиковала её работу да и вообще её. “Нарушенное производство меланина, повышенная выработка липохрома. Вряд ли она на самом деле брюнетка…”

— Если ваше начальство не очень сильно в меня верит, то и не надо было засыпать меня мольбами и угрозами. Просто скажите им, что и правда надежды на меня никакой, раз даже на сообщение ответить не в состоянии,  — Сабельникова даже не посмотрела на кресло, в которое ей было предложено присесть. Потом, не видя реакции от “рекрутерши”, да и чувствуя всё же давно забытое чувство приличия, со вздохом сняла пальто и села, кладя его на колени.

— Пауль, если не затруднит, чашка чая и правда была бы кстати.

К удивлению рыжей, которое выразилось только слегка приподнятой бровью, изящная чайная пара, принесённая ей, источала один из её любимых ароматов — заваренных водой идеальной температуры перечной мяты, тысячелистника, зверобоя, чабреца, душицы, мелиссы и ромашки. Травяной сбор “Перевальный”, который она впервые попробовала на Красной Поляне в пять лет и с тех пор всегда держала у себя его запас. Правда, она уже успела забыть, как её раньше радовал тонко сбалансированный вкус, обволакивающий будто не только желудок, но и душу…

А вот эта женщина помнила. Знала. Знала не только где Елена пропадала полгода и на какие темы пишет публикации, но и такие тонкости. Рыжая подозрительно покосилась на брюнетку, чуть сощуривая опухшие красноватые веки, и отпила из чашки.

Действительно, “Перевальный”. Будто прямо из Сочи.

— Вы слишком много знаете обо мне, а я не знаю даже вашего имени, — растянула она менее уверенно.

“Неттельгорст”. Дворянский род. Елене захотелось хмыкнуть, но она сдержалась — понятно теперь, откуда такое самомнение. И маникюр… Явно эта барышня лично ничем связанным с зоной деятельности, куда приглашает Сабельникову, не занимается. В лабораторию с такими ногтями не пустят.

Рыжая откинулась немного назад в кресле, ощущая, как бархат обивки цепляет легонько волосы. Успокаивающий и расслабляющий эффект травяного чая, к счастью, нивелировал неприятные тактильные ощущения.

Вся эта ситуация пахла отнюдь не “Перевальным”, однако. От неё, на самом деле, смердило. Почему-то этому абстрактному “начальству” Регины одновременно нужна и “Елена, которая не сбегала из дома”, и “Елена, способности которой от нашей веры в неё не меняются”. Времени у них не было, но они потратили его на отправку десятков разного тона емейлов и сообщений вместо того, чтобы просто прийти в Академию и встретиться с ней или с её научными руководителями. И Неттельгорст по какой-то причине упрямо не называла заказчика и цели работы, хотя если ей так важно было Сабельникову заполучить, то должна же была, наверное, нарисовать ей привлекательное предложение.

Может, дворянка просто скучает. Как некоторые бабули вызывают скорую только для того, чтобы пообщаться.

Сабельникова никуда сегодня не спешила. Некуда уже было. Не к кому.

Почему бы тогда и не побеседовать. От неё не убудет.

— Современная война… — Елена выдыхает медленно, поглаживая подушечкой большого пальца край чайного блюдца в её руках. Она давно уже не задумывалась о политике, ещё дольше не смотрела новости. С тех пор, как переехала в общежитие и лишилась удовольствия выслушивать обращённые к телевизору пламенные речи отца за завтраком и ужином, её жизнь стала куда приятнее. Невидимые войны нуклеотидов, закрепление аллелей и тайны того, куда девается вся нагенерированная мозгом энергия после его смерти, вызывали не менее страстные споры в студенческой столовой, и к тому куда более для неё интересные. — Такая же война, пожалуй, как и все до неё. Громкие речи, популистские идеи, “их жестокий диктатор” - “наш благословенный правитель”, а в итоге вопрос только в том, кто завладеет ресурсами и дети чьего народа унаследуют самую плодородную землю. ДНК желает редуплицироваться и перекрещиваться в лучших условиях, и никуда от этого не денешься.

Сабельникова поймала себя на том, что сейчас запросто может заспиралить в философию “желаний” нуклеиновых кислот и фосфорных эфиров, которые во времена, когда планета дымилась и дрожала, почему-то "решили", что будет прикольно перекрутиться. Такие размышления обычно помогали ей заснуть.

— Это не значит, что я занимаюсь наукой потому, что наука — круто, и у меня фетиш на белый халат. Мне бы очень хотелось, чтобы ДНК лично моего народа имела лучшие условия. Я из семьи военных, как вы знаете. Я всегда жила с пониманием, что будет на моей жизни война, а в прошлом году она как раз пришла к нашему порогу с новыми смертоносными машинами. Как их там, “ночные кошмары”?.. Профессионалы и таланты это те, кто определяют, собственно, исход войны. Вот граф Апслунд, выдающийся талант И профессионал, определил, чьи дети унаследуют самые богатые сакурадайтом острова. Возможно, этим он определил следующие несколько веков человечества. Он, а не кричащий басом старик в бигудях.

Сабельникова пожевала немного внутреннюю сторону щеки, думая, хочет ли что-то добавить, и одновременно отмечая про себя, что тема-то была интересная для расслабленного вечернего разговора, какой бы там повод для встречи ни был. Иногда было приятно поговорить о высоком, а не микроскопическом. Угол её губ дёрнулся в первой за долгое время заявке на улыбку.

— Так я думаю.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-03 04:48:31)

Елена привстаёт немного с кресла, хмурясь, и берёт со стола документ, прежде чем сесть обратно, не отрывая от него глаз. Анкета. На её имя. Уже заполненная, только одна графа пустует: дата, подпись. Вверху по центру — эмблема с орлом и звездой, на геральдической ленте девиз: Vis per Scientiam. “Сила через знание”. В левом верхнем углу штамп красными чернилами: “Строго секретно | Снятие копий воспрещается”.

ФИО, дата рождения, прописка, образование — это, в целом, данные, которые найти легко. Но группа крови, дата последнего выезда за рубеж, религиозные взгляды… Это уже заставляет Сабельникову задержать дыхание, чтобы обдумать, что она хочет спросить. Хочет ли. Не стоит ли молча встать и выйти, сразу позвонить отцу, сказать, что за ней следят секретные службы…

Рыжая медленно поднимает глаза на Регину, пытаясь прочесть что-то по лицу собеседницы. Обычно у неё это получается. Неттельгорст, к её смятению — каменное изваяние, излучающее холод и неприступность, и врата её души — всё равно что двери склепа. Сколько в нём гробов? Сколько тайных ходов? Упокоены ли его обитатели?

Однако, лицо самой Елены преображается, и не страхом, а интересом — и ей это ужасно идёт. Из глаз пропадает апатичное, устало-раздражённое выражение, и к ним даже будто возвращается блеск. Она словно подтягивается разом, распрямляя понурые плечи, и откидывается в кресле назад, вздёргивая подбородок.

— Звучит… Интригующе, — Сабельникова кладёт документ обратно на стол, сцепляет пальцы на колене. Пауза. Размышляет, так ли привлекателен ей мир, в котором люди как Киоширо — обыденность.

— Я так понимаю, если прямо сейчас спрошу, как Институт планирует создавать таких людей, вы мне не ответите? Какую именно мою работу вы читали? По генетике или по психолингвистическому программированию?

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2026-03-11 03:38:29)

— Это то как ты меня видишь, Сабельникова Елена?

Сабельникова еле заметно вздрагивает, даже сильнее выпрямляясь. Она не из тех людей, которые пресмыкаются, когда на них оказывается давление — совсем наоборот. Снова пытается что-то прочесть по лицу Регины — серые глаза в красной каёмке заплаканных век скользят внимательно, цепко. В самом деле столь властная собеседница оскорбилась, или, может, это приём из стресс-собеседований?

— Ни в коем случае, — неловко поясняет Елена, в смятении хмуря давно не крашенные брови, — У меня и данных-то недостаточно, чтобы что-то о вас думать кроме того, что хоромы и правда тянут на солидную зарплату или же богатство дворянского рода… И у вас редкая мутация в 15-ой хромосоме, судя по цвету глаз, если это не линзы.

Неприятно внутри, будто перед завучем приходится оправдываться, но в то же время Регина — явно профессионал, а профессионалов-женщин в науке Сабельникова уважает даже больше, чем мужчин. Здесь рано или поздно сексизм тебя либо загоняет в угол, где остаёшься ассистенткой и всю жизнь моешь крысиные клетки да собираешь трупики фруктовых мушек, либо делает непоколебимой, и ты находишь в своей уязвимости силу. Не хотелось бы её оскорбить ненароком, так что приходится пояснить:

— Я спросила о прочитанной работе потому только, что это могло бы дать подсказку, что именно от меня хочет Институт.

Неттельгорст выглядит человеком занятым, так что Сабельникова не ожидала, что она действительно прочтёт все её работы. Это даже льстит. Рыжая берёт осторожно предложенную ей стопку бумаги, пробегается глазами по первой странице, понимает, что именно видит, и тогда начинает листать быстрее, жадно вчитываясь в каждую пометку. Такого для неё не делал даже научрук.

— Спасибо, это…

— Мы с тобой прекрасно знаем, что ты уже бросила себя в одну глубокую яму из-за ошибки. И я тоже была там, на дне. Мне не понравилось.

Елена осекается, резко поднимает глаза от бумаги. Замирает на мгновение, как лань в свете фар.

С одной стороны, она отмечает жест доверия, который высвечивает для неё в идеальном облике Регины трещины, отреставрированные в технике кинцуги*. С другой стороны…

Трещины в самой Сабельниковой ещё крошатся. Свежи, каждый новый скол острее предыдущего. Ей не нравится, что Неттельгорст называет то, что она упала на дно и разбилась, пытаясь спасти, ошибкой.

Паша не был ошибкой. Он был преданным другом и нежным возлюбленным. Плохим, правда, сыном, и ещё хуже у него было с рациональным мышлением, но… Он был добрым. Он был целеустремлённым. Он был смелым. Он любил музыку, поэзию, и её, Елену. У него были волосы цвета пшеницы и невозможно тёплые руки, а улыбка ещё теплее. Под его пальцами была послушна и гитара, и метущаяся, полная протеста душа Сабельниковой.

Но, конечно, он был ещё и самоубийственно упрям и горд, и это и привело его на то самое дно, откуда Елена не смогла его вытащить. “Это для вдохновения”, “ты же знаешь, что все великие на чём-то сидели”, шутки про клуб 27, “я же не дурак, я до такого не дойду”. Правда в том, что призрак того самого первого кайфа, который уже никогда не повторится, в итоге стал ему любимее, чем музыка, чем друзья, чем Лена. И он сгорел так стремительно, что не стал даже росчерком на небе.

Перед глазами душная темень, в ушах — издевательски-мерный стук капель из крана в металлическую раковину. На мгновение она там, на дне, раскачивается на холодном полу, прижимая его голову к груди, смотря в пустоту. Скорая всё не едет, и она так и поёт, будто заело пластинку —

“Что над нами… Километры воды… Что над нами… Бьют хвостами киты…”

Но только на мгновение. В следующее она моргает несколько раз, прогоняя наваждение, сглатывает сухо и отводит глаза. Неттельгорст права в своих мыслях — об этом они говорить не будут. Для Елены, правда, причина не только в работе. В том, что пока ещё слишком больно, и такой разговор только толкнёт её обратно в душную тьму.

А предложение Регины вполне может стать тем, что склеит трещины в Сабельниковой и затрёт сколы золотом. Она, в отличие от Паши, как Елена поняла лишь недавно, очень хочет гореть не ради яркой вспышки, а ради тепла и света, которые помогут чему-то вырасти.

— Нет. Я согласна, — и в пустой графе появляется размашистым, резким, совсем не таким, как у Неттельгорст, почерком:

“/подпись/
Сабельникова Е. И.
30 ноября 2011 г.”