Рыжая фыркает себе под нос на уверения Рисы в том, что она «выспалась».

— Разбужу, разумеется, — ложь соскальзывает с языка легко, результат долгих тренировок в роли Матери. Частенько лучше так, — Спи. Завтра утром будешь мне переводить с технического на русский.

Сабельникова не фанат собраний техников, но придётся поприсутствовать. Долг хозяйки схрона и вежливость по отношению к гостям обязывают… Да и надо в самом деле посмотреть, в чём Саша в очередной раз хочет попытаться самоубиться. Ещё поговорить с Нахтигаль, прощупать подводные камни в сближении с W-0…

Много, много у Елены дел, но, выходя из палаты, она и не хмурится даже. Не зевает, хоть время и приближается к полуночи; стук каблуков всё такой же чеканный, взгляд всё такой же острый. Командир задаёт тон подчинённым, потому ей слабину показывать нельзя.

Термостаты должны быть в норме, но почему-то Сабельниковой кажется, что в коридоре гораздо холоднее, чем в палате, в которой обосновалась Лариса. И чем ближе к комнате, где держат Вторую, тем этот холод настойчивее.

Будто старуха с косой уже где-то рядом. Ждёт.

В палату, где пыхтит, как лёгкие огромного зверя, аппаратура, поддерживающая во Второй жизнь, заходит уже не мама. На пороге стоит Лилит.

Иногда она задумывалась, не подшили ли ей самой какую-то установку, закрыв парой печатей? Крайне маловероятно, конечно, в её возрасте… Но иначе сложно было объяснить то, как известную своим человечным отношением к СС доктора переклинивало тогда, когда им угрожала опасность.

Лилит не была сильной, как Стражи, не была гениальной, как Ментаты. Но одно её присутствие в комнате в таком состоянии заставляло людей говорить тише. Подбирать слова. Двигаться осторожнее.

Как при виде волчицы у логова. Не смотри в глаза и не поворачивайся спиной.

Не спуская глаз с распростёртого на койке тела, Сабельникова внимательно слушала молодого специалиста, скрестив руки на груди и наклонив к нему немного голову. Почти не мигала. Лицо — очень красивая, но безэмоциональная маска.

— Значит, сделали из неё смертницу, — холодно констатирует факт Лилит, одной рукой подтягивая к койке стул и садясь на него, закидывая ногу на ногу. Отклоняется назад, покусывает внутреннюю сторону щеки, размышляя и покачивая туфлю на пальцах ноги, — Ублюдки.

Оборачивается на ассистентов, одним взглядом заставляя их отвлечься от копошения над приборами.

— «Возможно, чего-то ещё» — неверный ответ. Выясните, что в ней. Что она ела на завтрак, каким воздухом она дышала вчера, сколько кальция в костях, на каком она дне цикла и какие в слюне патогены. Я хочу знать, откуда пыль в трещинах её ботинок и грязь под ногтями. Вообще. Всё.

Выдав приказ, рыжая сжимает зубы до гудения в молярах, переплетая пальцы и кладя на них подбородок.

Следя за тем, как расширяются и опадают рёбра Второй.

Вообще-то Лилит всё равно, умрёт она или будет жить, но…

— Риса хочет, чтобы она жила. Так что будет жить, а сотворивших с ней это всё мы найдём… — замолкает на мгновение, следя за показателями, — Ничего сейчас не меняйте. Пусть очнётся сама. Я подожду.

Белые форменные перчатки были брошены на стол как приглашение к дуэли.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2025-04-03 08:07:14)

Тимофей Рябинин

Тимофей слушает, разве что рот не разинув, но где-то в середине рассказа Седьмого по его лицу пробегает тень. Парнишка отводит глаза, теперь только периодически поглядывая на Шики, сосредоточенно шагая так, чтобы не наступать на швы между плиток.

Несмотря на поздний час, «схрон» не спит и даже не собирается. В две или три смены работают здесь институтские, неважно — на ушах сейчас, конечно же, все. По внутренней рации то и дело шипит приглушённо голос Маркова, управляющий всем этим всполошённым ульем, направляя рабочих пчёл куда надо, пока королева-матка занимается устроившим переполох шершнем. Кажется, подвезли ещё оборудование; значит ли это, что Тимофей здесь с Сабельниковой надолго, до окончания сражения за Семипалатинск?

— Но мы ведь и будем воевать до бесконечности, — неуверенно поначалу отвечает Восьмой, бросая на старшего косой взгляд, аккуратно боком пропуская кого-то из персонала, несущегося мимо них по коридору от технического крыла с толстой кипой бумаг, — Мы ведь для этого созданы. Война закончится — и мы будем не нужны.

От того, что отвлёкся, всё-таки наступает на плиточный шов.

— Здорово, что у тебя есть Аозаки-сан, ты можешь свериться с ней. А мне и это сделать никак, — неожиданно в ломающийся голос Рябинина проникает то ли страх, то ли злоба, — Мама-то она, конечно, мама, но она делает для своей родины из нас хорошие инструменты. Может, ей на самом деле всё равно вообще… Откуда нам знать, что всё, что мы знаем о себе и думаем, что знаем — это не ещё один приказ, который нам в мозги впаяли?

Внезапно волоски у Тимофея на затылке встают дыбом — животное чутьё подсказывает, что сейчас очень может прилететь от старшего тумака.

— История про Тасю хорошая. Только мне кажется, лучше ни к кому не привязываться, кроме своих. Считая Рису, конечно. Обычные люди же как мухи мрут… Больно потом будет.

Кое-что понимающий благодаря снятым печатям Седьмой может понять, что Тимофей какой-то не такой, как он сам, Клаус или Рита, по одним только этим озвученным размышлениям. Они не взрослели так. Стадию отрицания, болезненного подросткового цинизма и прочих забав пубертата СС до Тимы проскакивали гладко — а этому, новейшему, похоже, Мать оставила и способность огрызаться и хлопать дверьми.

Возможно, зря?

Тимофей Рябинин

Тимофей смущённо почесывает спинку носа, не зная, что и ответить.

Ему хочется возразить, не уступить свою позицию, но дух противоречия застревает в горле вместе с поглощёнными лукошками и угощением от Седьмого. Шики словно находится на каком-то другом уровне, как Восьмой уже не раз отметил за их знакомство. И дело не только в «печатях», которые Рябинину теперь тоже очень хочется, чтобы кто-нибудь снял — суть где-то выше, там, куда он ещё не дотянулся. Где не побывал. Не прочувствовал, и сравнить тоже ведь было не с чем.

Тимофей — пока что тепличный мальчик Сабельниковой. Да, уже посмотревший на «колыбель человечества», но пока не испытывавший нужды в друзьях. Не терявший их под шальными пулями. Возможно, терявший в комнате, где «показывают мультики», или на операционном столе… Но этого он не помнит. Остался только глубоко сидящий, но необъяснимый страх привязываться.

— Понимаю… Наверное, — наконец вздыхает он, — Только я и не знаю, а что делать-то ещё, кроме войны. А ещё мне кажется, что война делает с людьми плохое, но и… Как богатство, знаешь? Если человек изначально гнилой, то война и богатство это покажут. А хорошие люди остаются хорошими, сколько бы ни увидели и сколько бы ни имели. На войне, наверное, даже проще в каком-то смысле, видно всё…

Когда Шики снимает очки и вертит их в руках, рассказывая историю такого странного аксессуара, Тима приближается на ходу, рассматривая их, почти касаясь Тоно плечом. Посмеивается.

— Да, заметил. Я ещё подумал, что не видел у нас близоруких, это же первым делом чинят… — «Странный ты,» чуть не добавил Восьмой, но сдержался. У них не-странных ведь и не было. Сабельникова самородки выкапывает со всей страны и иногда извне, — Теперь понятно. И… Как? Даже когда у тебя память была запечатана, правда очки меняли, как ты себя чувствовал? Слушай, как оно вообще… Как ты сейчас себя вчерашнего воспринимаешь, например?..

Немного помолчав, добавляет:

— Со мной такое же было, ну, почти. Мама хотела, чтобы я школьный аттестат получил, и пораньше. Зачем-то… Ну, получил. Не на все пятёрки, но всё-таки…

Коридор, всё это время расширявшийся и расширявшийся, оканчивается обычными офисными дверьми, встроенными в совсем необычные, укреплённые, здоровенные ангарные ворота. И из-за них слышится то грохот, то речь на всех, кажется, языках, то визг и лязг механизмов.

Тимофей, заслышавший эту какофонию даже раньше, чем Шики, напрягается еле заметно.

— Каждый день жить на полную, да?.. — похоже, эта идея нравится Восьмому куда больше, чем всего бояться и ходить как по яичной скорлупе вокруг людей. Даже плечи расправляются сами собой. И почему раньше не задумался, что вывод-то из того, что каждый день можешь умереть или потерять близких, должен быть прямо противоположным его изначальным размышлениям? — Звучит здорово… Я попробую.

Может, и Сабельниковой стоило бы эту философию передать, и как раз в связи с этим вот полковником, с которым они "сапоги с одной яблони", но в силу своего малого пока жизненного опыта Тимофей этого не замечает. Прямо сейчас его внимание полностью захватывает царство техников, где они творят какую-то оргию и очень довольны.

Тимофей Рябинин
— Ага, Кондратий. Ты здорово по-русски говоришь, — комментирует Тимофей так же серьёзно, хоть предмет разговора и становится несколько проще. Он больше не теребит одежду, не бегает взглядом по окружению — успокоился. Или же все его чувства в фоновом режиме обращены на то, что творится за вратами в логово техников, и он внутренне готовится к ещё большему количеству знакомств.

— Я тоже хочу что-нибудь такое, как твои очки… Когда с Клаусом в Африке были, сложно было «переключаться». Немного стены ммм испортил, когда мама приезжала и на комаров пожаловалась… Не получится из меня второй Потрошительницы. У неё видимо голова совсем другая, — немного подумав, бурчит себе под нос: — «Страшное чудовище»… Уж не британке говорить…

О том, что это и вовсе звучит как братание и так нельзя, Восьмой говорить не стал. Оценил доверие старшего рассказывать такие вещи, да и сам уже понял, что ничего ещё не понял, пока там не побывал.

Про аналогию возвращённой памяти со старой курткой слушает тоже внимательно, пытается вообразить. Вообще-то, бывало у него такое… Но обычно утром, после крепкого сна, в котором что-то снилось, что-то такое знакомое — даже запахи и текстуры будто бы ощущались, его заточенные органы чувств здорово такое запоминали. Но всё это испарялось, стоило услышать «подъём». Ниточка всегда ускользала.

Видя Тоно краснеющим, Тимофей сначала удивлённо приподнимает брови, а потом расплывается в широченной, немного ехидной, как у Клауса, улыбке:

— Не-не-не. Очень правильно это всё выглядит. Девчонок у нас не много, я бы на твоём месте не тормозил.

Значит, базовые социально-философские концепты ему не знакомы, а тут — пожалуйста, переваривай, Шики. Чисто Клаусовское воспитание.

Когда Шики открывает перед ним дверь, Рябинин чеканным шагом заходит в помещение, сразу замирая по стойке «смирно». Грохот, шипение, искры, крики — если бы не был обучен, как рабочий пёс, не обращать внимание на свистящие пули и взрывающиеся снаряды, чувствительный как зверь Восьмой тут же схватил бы контузию. Но нет. Только смотрит огромными глазами по сторонам, головы не поворачивая.

— Как они тут… Что они тут… Нам точно стоило приходить?..

Выдавливает он из себя, еле удерживая голос от писка.

Тимофей Рябинин

Тимофей пытается одновременно и сориентироваться в открывшемся ему производственном аду, и припомнить всё-таки, что за секта диких природоохранников, вроде же и правда Клаус говорил… Мысль выскальзывает из головы, когда он видит изуродованный найтмер, утаскиваемый куда-то в тёмный ангар. Поблёскивающие красные огни заставляют поёжиться, напоминают глаза зверя, уходящего в своё логово — но только чтобы зализать раны до следующей охоты.

Разглядеть остальные машины здесь Восьмой не успевает, да и взгляд его скачет по лицам, не находя ни одного знакомого. Брови улетели под чёлку, и без того большие глаза сейчас что блюдца. Но, несмотря на сыроватые навыки общения, младший СС не страдает хотя бы социальной неловкостью: когда белобрысая молния тормозит с заносом возле него и Тоно, Тим из стойки “смирно”, не вздрогнув, протягивает ей руку в ответ.

И мужественно мычит вместо того, чтобы вслух охнуть, когда маленькая девичья ручка пожимает его ладонь так, что костяшки друг на друга находят.

— Восьмой… То есть Тимофей Рябинин. Институт, — краснея от того, каким нелепым ему кажется это представление в сравнении с помпезным “7-я Бронетанковая дивизия. Буду брать Семипалатинск!”, как можно твёрже отвечает подросток. Его взгляд неестественно гладко прослеживает черты Реннер — внимательный заметит, что у человека глаза так плавно двигаться не должны. — Я здесь… По делу, — уж совсем сконфуженно заканчивает он.

Хорошо, впрочем, что не ляпнул что-то вроде “я с мамой приехал”.

— Брать Семипалатинск чертовски круто. И… Мы раньше не встречались?..

По крайней мере имя этой девушки звучит ему знакомо, будто слышал о ней дома — что-то про побеги?..

Учитывая, как Тимофей залип на Роми, не отпуская её руку и всё ворочая в голове разрозненные воспоминания, Шики представилась отличная возможность что-нибудь пошутить… Которую крадёт совершенно другая белобрысая молния с янтарными глазами.

— Да вытащим мы сегодня эту корову со льда или нет?!*  Исаев где?! Его очередь на сканирование, вызовите, кто-нибудь! Я уже не знаю, где моя голова, не то что рация… О, Реннер!

Нахтигаль подлетает к малолетней компании шагом, которым разве что балки вколачивать.

“И в самом деле детский сад.”

— Эрна. W-0.

Если она ещё раз произнесёт сегодня свои полное имя, звание, задание, или расшифровку аббревиатуры МИНЕРВА, её закоротит окончательно. Особенно когда нужно это сделать на русском. Будучи хорошо воспитанной, Нахтигаль обращается к Роми именно по-русски, из уважения к молодым людям:

— Так, Исаев потерялся. Роми, может, пройдёшь вперёд него пока? У меня всё уже отлажено…

Внутренне немка вздыхает, понимая, что тут патлы хлеще, чем у Крестовского — надо найти теперь ещё у кого-нибудь заколки.

___

*„Wie die Kuh vom Eis holen.“ = «Как корову со льда тащить». С большим трудом выбраться из сложной или опасной ситуации.

Одно это маленькое, ёмкое слово — “люблю” — из уст девушки, которую переломали и отправили на смерть как на утилизацию, заставляет сердце Елены сжаться до боли.

“На сегодня хватит. Это хороший результат.”

Сабельникова со всем пониманием кивает, не отводя взгляд от глаз Алекто. Глаза у Матери добрые — серо-голубые с золотистым кольцом вокруг зрачка, смеющиеся ласково. Усталые. Где-то в их глубине корчится ненависть к тем, кто даже не имел достоинства объявить себя, нападая на её дом.

— Здорово. Я умею печь замечательную запеканку, и, когда ты проснёшься, она будет у тебя на завтрак.

Видя, как вздрогнула ладонь Алекто, рыжая улыбается тепло и берёт её за руку — аккуратно, словно касаясь стеклянного цветка. Будто и не прикована пациентка ремнями к кушетке. Будто они просто побеседовали перед сном.

Поднимаясь со своего места, Сабельникова уже смелее переплетает свои длинные холёные пальцы с её, мозолистыми, битыми, со сломанными ногтями. Ладонь Матери мягкая и тёплая.

— Теперь ни о чём не думай и отдыхай. Я никуда не денусь. Тебе больше не будет холодно и страшно.

Незаметно подав свободной рукой знак ассистентам активировать ошейник, Елена ею же берёт с края кушетки махровую простынь, натягивает Второй до плеч и бережно подтыкает, не отпуская её руку. Не отпуская до тех пор, пока Алекто не засыпает. Тогда рыжая аккуратно распутывает их пальцы и наклоняется над блондинкой, вглядываясь в её лицо. Разглаживает морщинки меж тонких выгоревших бровей подушечкой большого пальца.

— Хорошая работа, ребята, — выпрямляясь и растопыренной пятёрней причёсывая назад свою гриву, уже твёрдо говорит не Мать, а Лилит. Обводит взглядом ассистентов, встречая их такие же усталые, как у неё, глаза.

— Как относительно стабилизируется — переводите в искусственную кому. Солдат числится на ремонте. Все вопросы-запросы из Петербурга переводить на меня. Даже если сам Император якобы позвонит — ни одного слова ему без моего ведома. В нашем доме крысы.

Опираясь на спинку стула, майор надевает ранее снятые туфли, морщится от того, как узкие носа снова сжимают пальцы. Постукивает каблуком об кафель, проталкивая ступню глубже.

— Все показатели, все камеры в этой палате вывести на меня. Порядок дежурства решите сами, но здесь в любое время должны быть двое бодрствующих. Дополнительную охрану, кофе и перекус я сейчас же вам пришлю. Кроме меня и вас здесь никого быть не должно, охране позволено войти только в случае ЧП, если в любой другой момент попробуют зайти — смело жмите тревогу.

Сабельникова достаёт из кармана брюк телефон, листает что-то на экране, хмурясь и думая, что могла забыть. Ах да.

“Купи ещё ватрушки и всё на запеканку. Сметану не забудь.”
Отправить: Котёнок в шляпе

— На этом всё.

“Спокойной ночи” она не желает. Никогда нельзя желать спокойной ночи медикам, бойцам и пожарным.

***

Когда Сабельникова закрывает за собой дверь, она уверенно идёт только до поворота. Здесь, свернув за угол, Мать наотмашь даёт сама себе пощёчину, звенящую в пустом ярко освещённом коридоре.

“Идиотка. Заигралась в дочки-матери, не уследила… Шики мог умереть. Гарьева могла умереть. Крестовский мог умереть. За кем её послали? Кто послал? Это свои крысы или пришлые?”

Плечи майора обвисают, она упирается пульсирующей от удара ладонью в холодную стену, смотря куда-то сквозь плиточные швы на полу. Играет желваками, перебирая в памяти, куда ей нужно посмотреть в первую очередь.

Надо позвонить Савичеву. Очень вряд ли он сейчас спит, в таких-то событиях, потому Сабельникова делает глубокий вдох, задерживает дыхание, выдыхает еле слышно.

— Это я. Безопасников выпороли уже?..

Голос Лилит, обычно ласковый и тёплый, сейчас — натянутый, хриплый, на грани, тонет в гудении потолочных белых ламп по пути к её апартаментам на базе.

Отредактировано Erna F. Nachtigall (2025-09-10 16:54:59)