— Засаду? Если только у них не будет такого калибра, чтобы обрушить это самое здание на нас.

Их маяком был грохот отчаянного боя, канонада выстрелов и взрывов. Как они собирались спасти запертых в западне русских? Винтер скосил взгляд на Химеру - и её экипировку. Затем на свою. Хмыкнул и продолжил шаг, прячась в тени зданий.

— Принято, подходим к цели, - бросил он в ответ на очередной истеричный приказ в эфире.

Ему не нравилась полученная информация - предстояло будто тончайшим скальпелем удалить засевших миномётчиков, не попавшись под удар групп, находившихся рядом. Патрули с их стрелковым оружием были, возможно, меньшим злом, если не думать о гранатах. А вот пулемёты на пикапах...

Но он не испытывал страха. Страх - для тех, кому нужна мотивация жить. Ему это было ни к чему.

Они и так держались в тени зданий - здравое решение для всех, кто когда-либо был в бою. Темнота проулков между бетонными саркофагами, тут и там зияющими чёрными дырами, спасала их. Двести метров - плёвая дистанция, но они всё равно двигались медленнее, чем хотели невидимые направляющие, отдавшие приказ по связи.

Он прижался спиной к последнему зданию, отделявшему их от площадки. Характерный звук миномётов, с чёткой паузой между выстрелами, давал знать - они у цели.

— Полезем на открытое пространство - превратимся в фарш.

Подавить точку надо было быстро и эффектно - пока противник, не ожидавший захода в спину, не успел отреагировать. Можно было надеяться, что низкая дисциплина и мораль сепаратистов даст о себе знать... но кто сказал, что на это стоило рассчитывать?

Винтер взглянул на здание - его несколько этажей высоты давали неплохой обзор на площадку, а дыры в стенах казались не слишком большими. Заглянув внутрь, он, как ни всматриваясь, не мог рассмотреть лестницу, ведущую вверх. "Либо она спрятана за стеной, либо..."

— Два варианта. Или занимаем позицию на втором этаже - и начинаем их вместе кошмарить. Я, первым выстрелом, забираю одну из целей, пока ты начинаешь закидывать их оставшимися гранатами. После чего, наведя шороху, делаем ноги и обходим их сбоку, где есть тень, - он ткнул пальцем в небольшой зазор между зданиями, идущий под углом. - Но начинаем здесь. Или сразу начинаем с гранат и пользуемся суетой, чтобы зайти на позицию.

Их преимуществом была внезапность и скорость - эффект неожиданности должен был увеличить шансы на выживание.

Прогремел очередной выстрел миномёта, следом за ним второй. Время, прежде будто замедлившееся, сейчас словно ускорялось, стараясь компенсировать затянувшуюся паузу.

Чтобы они не выбрали, они будут двигаться вместе, в одном ритме, возвращая жизни в бездну, из которой пришли в этот мир.

Отредактировано Кристиан Винтер (2026-01-13 22:17:10)

Химера не ответила сразу — её мозг, заточенный под расчёт траекторий и поправок на ветер, прокручивал оба варианта. В ограниченном временном промежутке на принятие решения это превращалось в адскую карусель. Она повторяла про себя:

Первый — занять позицию, отстреливаться.

Второй — гранаты, хаос, рывок.

И, честно. Оба варианта были дерьмовыми. Но Химера уже и не помнила, чтобы война предлагала хоть что-то иное. Она была дерьмом по своей сути. Тошнотворным источником болезней. По злой же иронии, она наполняла её жизнь каким-то смыслом.

Химера прислушалась к гулу боя со стороны базы. Очереди становились реже, отрывистее. Атака захлёбывается? Или патроны кончаются, как говорил Бес? Время не просто утекало — оно хлестало с потолка, из квартиры нерадивого соседа, на почтовом ящике которого стояли инициалы Б. О. Г., что бы они ни значили. И, похоже, этот сумасшедший опять забыл выключить кран на кухне, пока готовил своё варево.

— Первый вариант, — ответил Химера, не колеблясь. — Гранаты оставим на случай, если к нам полезут. Или если миномёты придётся добивать вручную.

Она знала, о чём говорила. Слишком хорошо знала. Кто, как не бывший командир расчёта лучше всех расскажет о главных страхах? Химера сняла со спины АКС-74У, проверила предохранитель. Четыре магазина на разгрузке, две гранаты Ф-1. Мало для затяжного боя, но для быстрого удара — достаточно.

— Лестницы нет, — констатировала она, голос звучал ровно, без раздражения. Война редко предлагала удобные пути. —  Я первая.

Она не ждала одобрения или обсуждения. Прижала автомат к груди, упёрлась протезом в шершавую стену под дырой и, найдя ногами опору в виде выступающей балки, рывком подтянулась. Гидравлика в культе жалобно зашипела под нагрузкой, но выдержала. Химера мысленно послала лучи благодарности малышу Урьхе. Через секунду она уже исчезла в чёрном провале, оставив Винтеру лишь звук осыпающейся штукатурки.

Второй этаж встретил её ещё более густой тьмой. Химера откатилась в сторону от отверстия, автомат наготове, глаза — вонзаются кинжалами во тьму. Ни движения, ни звуков, кроме далёкой канонады. Она встала на колено, смахнула пыль с подоконника у ближайшего окна. Окна — два, оба выходили на восток, в сторону пустыря и миномётной позиции. Расстояние — около ста пятидесяти метров. Приличная дистанция для снайпера, сложная для автоматчика. Она вернулась к провалу, свесилась вниз, её лицо, освещённое снизу слабым отсветом с улицы, было лишено эмоций.
— Всё чисто, — и протянула свою культю.

— Значит первый вариант, — Винтер едва кивнул головой, отмечая выбор своей напарницы. — Но бить будем так, чтобы наверняка.

При выборе из двух одинаково дерьмовых вариантов истинно плохим всегда была лишь трата времени на поиск третьего, самого худшего. А потому не было разницы - главное выполнить то, что от них требовалось.

Он проводил её взглядом, исчезающую во тьму второго этажа и оставляющую за собой след из осыпающейся штукатурки. Недолгое ожидание в обманчивой тишине - и вот она вновь появилась, освещённая тусклым, слабым светом. Рука, тянущаяся из тьмы, призывающая к себе.

Как можно было не согласиться?

На втором этаже было столь же тихо и в сто крат темнее. Последнее играло им на руку, а первое вскоре обратится против них.

Снайпер осторожно подобрался к окну вслед за девушкой. Взглянул на цель впереди через монокуляр — выставлять длинный ствол винтовки было рано —, прикинул на глаз расстояние, удовлетворённо отметил про себя результат. А потом увидел внизу то, что следовало ожидать - осложнение в их едва зародившемся, и без того и не идеальном плане.

Их не видели и не слышали. Но лишь пока. Первый же выстрел прозвучит подобно раскату грома в этой тишине - грохот других сражений был слишком далёк. Ему не удастся замаскировать его.

— Это ничего не меняет, — тихо произнёс он, нырнув обратно во тьму. — У тебя автомат - на тебе цели ближе, осуществляешь прикрытие. Миномётный расчёт беру на себя, стреляешь после моего выстрела.
Сколько их было, четыре? Три силуэта у самого ствола, четвёртый подаёт снаряды. Он не убьёт их всех, вряд ли - кто-нибудь обязательно выживет, спрячется. Но забить хотя бы пару шаров в этом импровизированном бильярде он сможет, наведя ужас и страх на выживших, нарушив работу расчёта.

Стены немного приглушат звук - небольшое утешение, но может поможет их шансам.

Палец лёг на поверхность спускового крючка, касаясь пока что сбоку, руки привычно направили ствол на цель и чья-то спина темным силуэтом появилась в прицеле. Он мысленно наметил себе последовательность выстрелов, стремясь зацепить как можно больше целей.

— Начинаем играть, Смирнова. Ливийский бильярд, — прошептал он, давая знать, что готов.

Палец сместился, спусковой крючок плавно пошел вниз, запуская череду кровавых событий.

Отредактировано Кристиан Винтер (2026-02-12 00:12:49)

Кожа покрылась серыми следами пепла и жирными разводами от смазки. Разгрузка насквозь пропиталась потом, отчего по телу пробежала рябь — ночной ветер пустыни, вольным маршем хозяйничающий на улицах, не давал расслабиться. Шарам проводила взглядом трассеры, ушедшие в сторону пролома. Пулемётные выстрелы затихли. Машина сепаратистов у забора догорала в жертвенном костре. Хорошо. Даже больше, чем хорошо. За те несколько секунд, что длился их залп, сепаратисты у пролома превратились из хищников в стадо, по которому ударила молния.

Но стадо, если его не добить, имеет привычку приходить в ярость.

— Перезарядка! — рявкнул Дроков, отсоединяя ленту от своего LSAT. Его лицо блестело от пота, мужчина щурил глаза от утомления, сжимал зубы, но ни на миг не позволял усомниться в своих навык — руки, как и всегда, работали чётко.

Шарам не ответила. Она осматривала окрестности, вглядывалась вдаль, не отлипая от прицела. В груди забил гул племенных барабанов. В среднем ухе раздались фантомные воспоминания горловых песнопений. Что увидит обычный человек, обычный рядовой или сержант средней руки? Вспышки, трупы, пожар? При хорошем раскладе — представит карту поля боя и вообразит себе дальнейшие перемещения войск, нарисует в уме стрелочки, значки... Мамба же видела намного больше. Она видела то, что было скрыто от тепловизоров и от взгляда большинства — страх, растерянность, панику. Шарам не была командирам. Но это чутьё и столь необходимое умение ощущать момент, были с ней с самого детства. Порами кожи она вдыхала тот самый миг, когда враг перестаёт действовать как единый организм. Вдыхала и чувствовала запах разложения на перепуганных одиночек. Отец называл это «когда у льва отнимают прайд». Сепаратисты у пролома только что потеряли своего вожака — пулемётное гнездо. А техничка? Техничка была просто шкурой, которую содрали с туши.

— Штаб, Мамба. Цели у пролома подавлены. Пулемёт молчит, техничка уничтожена. Живая сила противника бросилась врассыпную. Предположительно —с целью перегруппировки. Их всё ещё много.

Она дала паузу, ровно такую, чтобы оператор на базе успел сглотнуть и записать. И тут же добавила:

— Запах крови привлекает шакалов. Встретим их копьями.

Она уже видела это движение. На южной дороге, там, где дым от взрывов Урьхи стелился по земле жирными языками, мелькнул свет фар. Вторая техничка. Та, которую не засекли «Орланы». Пулемётчик в кузове уже разворачивал ствол, целясь в сторону гаража, откуда они вели огонь. Их позиция вот-вот будет раскрыта.

— Дроков, видишь? — она не указывала пальцем, просто повела стволом «Печенега» в сторону опасности.

Пулемётчик выругался сквозь зубы, приникая к прицелу:
— Сука... вижу. Техничка на дороге. Пулемёт, крупняк. Секунд тридцать до огневого контакта. Что делаем?

Она прикинула расстояние. Метров триста. Пулемёт на техничке — скорее всего ДШК или что-то подобное. Достанет их здесь даже без особого прицеливания. Надо уходить. Но просто бросить позицию — значит дать врагу возможность безнаказанно расстреливать русских в окнах. Значит, весь их удар, вся жертва дронов Урьхи — коту под хвост.

— Механик, — голос Шарам резанул тишину десантного отделения. — Заводи мотор. Как только я скажу — гонишь вдоль стены на север, к тем пятиэтажкам, где сидят русские. Понял?

— Понял, Мамба, — донеслось из кабины.

Она повернулась к Дрокову, к снайперу, к гранатомётчику. В их лицах не было страха. Было то, что она ценила больше всего — готовность.

— Уходить просто так мы не будем. Сначала покажем этим шакалам, что значит охотиться на львов, — она ткнула пальцем в карту на планшете, подсвеченную тусклым зелёным светом. — Снайпер, ты остаёшься здесь. Как только техника подъедет на дистанцию двести метров — бей по пулемётчику. Один выстрел, не больше. После этого сразу уходишь к нам. Бегом.

Снайпер кивнул, молча передёргивая затвор.

— Гранатомётчик, — Шарам посмотрела на бойца с РПГ-7. — У тебя остался один выстрел?

— Один, — отозвался тот, похлопывая по трубе.

— Хорошо. Как только снайпер выстрелит — лови момент. Техника будет открыта. Бей по двигателю, чтобы эта гадюка больше не шевелилась.

Гранатомётчик расплылся в хищной улыбке. Он понял.

— Дроков, — Шарам перевела взгляд на пулемётчика. — Ты со мной. Садимся в БТР. Как только наши отстреляются — мы вылетаем из-за стены и даём очередь по тому, что останется от технички. Не для того, чтобы убить, а чтобы они знали: мы здесь. Мы смотрим. Мы ждём.

Она поднялась, чувствуя, как напряглись мышцы спины. Бой не терпит суеты. В их племени охотники говорили: «Спешка — это крик твоего страха. Хищник слышит его за версту».

— Все поняли? Время пошло.

Она не стала ждать ответов. Ответы читались в глазах, в том, как Дроков перехватил пулемёт, как снайпер растворился в тени развалин, как гранатомётчик прильнул к прицелу, замер, будто каменное изваяние.

Шарам скользнула в десантное отделение БТРа, её тело само нашло точку опоры у люка. Дверь захлопнулась с металлическим стуком. Через щель в броне она видела, как техничка приближается, как пулемётчик в кузове нервно поводит стволом, пытаясь поймать цель в дыму.

— Жди, — прошептала она, обращаясь не то к механику, не то к самой судьбе. — Жди... Пусть подойдут ближе. Пусть почувствуют запах мяса.

Секунды тянулись, как резина. В десантном отделении пахло потом, порохом и металлом. Где-то далеко, со стороны базы 503-го, снова застрочили автоматы — русские, почувствовав ослабление давления, перешли в короткую контратаку. Хорошо. Значит, их удар не пропал даром.

— Снайпер... — выдохнула Шарам, сжимая оберег-змею на шее. — Давай, мальчик. Покажи им, как танцуют духи смерти.

Она не видела выстрела. Но она услышала его — резкий, сухой хлопок, пробившийся даже сквозь рёв двигателя. И почти сразу же — удар. Граната РПГ-7, пущенная с дистанции в полторы сотни метров, вошла точно в радиатор технички. Машина клюнула носом, из-под капота повалил пар, смешанный с чёрным дымом. Пулемёт в кузове дёрнулся и замер — наводчик либо был убит снайпером, либо просто выпал из реальности от неожиданности.

— Пошёл! — рявкнула Шарам механику.

БТР взревел и рванул с места, вылетая из-за стены. Шарам высунулась из люка, вцепившись в рукоять «Печенега». Короткая, хлёсткая очередь прошлась по кабине технички, добивая то, что осталось от двигателя. Вторая очередь — по кузову, где корчились уцелевшие.

— Уходим! — крикнула она, и БТР, описав полукруг, нырнул в переулок.

Где-то позади, у разбитой технички, заметались тени. Сепаратисты поняли, что угодили в ловушку. Но было поздно. Охотники уже скрылись в темноте, оставив после себя лишь дым, трупы и тот особенный, ледяной страх, который поселяется в душах тех, кто понял, что стал добычей.

Шарам сползла в десантное отделение, вытирая пот со лба. В ушах гудело от выстрелов. Дроков смотрел на неё с уважением, смешанным с чем-то, похожим на восхищение.

— Мамба, — сказал он, перекрикивая гул мотора. — Это тебя Бес или Хима натаскали на командование? Откуда ты знала, что они пойдут именно так?

Шарам покачала головой. Как объяснить белому человеку, выросшему в городе из стекла и бетона, что война — это не карта и не приказы по рации? Что настоящий охотник чувствует добычу нутром, читает её страх по тому, как дрожит воздух и земля под ногами?

— Они не знали, что мы здесь, — ответила она просто. — А мы знали, что они придут. На охоте только это имеет значение.

Она поднесла рацию к губам, переключаясь на частоту Урьхи. Голос её был ровным, будто она докладывала о расходе патронов на стрельбище:

— Урьха, Мамба. Работаем. Техничка на южной дороге — мёртвая. Дым от твоих взрывов прикрыл нас. Сейчас уходим к пятиэтажкам, где сидят русские. У них, похоже, появилось немного свободного времени, чтобы высунуть носы. Жди данных. Как только поймём, что можно делать дальше — сообщу.

Она отключилась и откинула голову на холодный металл брони. Глаза закрылись сами собой — всего на секунду. Ровно настолько, чтобы внутри, под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое и живое. То самое, что заставляло её вставать по утрам и идти в бой, даже когда сил не оставалось совсем.

Отец говорил: «После хорошей охоты можно позволить себе закрыть глаза. Но только если ты точно знаешь, что рядом нет гиен».

Шарам открыла глаза. БТР нёсся сквозь ночь, оставляя за кормой дым, гарь и трупы тех, кто осмелился встать на пути у её прайда. Впереди были пятиэтажки, русские солдаты. Позади — лагерь ЧВК. А дальше? Одним лишь духам ведомо, что будет дальше.

Она улыбнулась — той самой хищной улыбкой, которая пугала даже Дрокова.

— Живи, война, — прошептала она, сжимая оберег. — Мы с тобой ещё не расплатились по счетам.

Человека, прежде не участвовавшего в бою или имеющего за плечами крайне мало опыта, довольно легко увидеть. Потому что он будет бояться выстрелов. Морщась, вздрагивая, иногда вскрикивая, он неизменно будет закрывать глаза каждый раз, когда оружие в его руках станет плеваться огнем. Вот только секрет долголетия на поле боя состоял отчасти как раз в том, чтобы глаза держать открытыми.

И не упускать момента, когда жизнь начнёт покидать стремительно затихающие тела твоих жертв.

Выстрел сломал первую цель словно куклу, сложив пополам от кинетической энергии пули, прежде чем та рухнула на землю, поднимая пыль. Прицел отточенным движением сместился на вторую цель. Темный силуэт пока ещё живого противника внезапно пригнулся. Винтер надеялся, что он успеет воспользоваться неожиданностью, прежде чем расчёт поймёт, что к чему - но инстинкты, проснувшиеся у миномётчика, оказались быстрее. Возможно, он и не понял ещё что произошло, как тело само по себе пригнулось к земле, пытаясь укрыться от невидимого и смертоносного взора.

Жаль только, что всё это было бесполезно. Винтера учили работать и по двигающимся целям - очередной выстрел, хлопком плети ударивший по стенам, срубил второго члена расчёта прежде, чем он смог спастись.

Прицел сместился вновь, глаза снайпера внимательно смотрели на позицию, отслеживая следующую цель. Вот он, запаниковавший, со спутанным сознанием, но работающими инстинктами пытается спрятаться за замолкшим стволом миномёта, пытаясь выиграть время на более осознанное решение. Тёмное на тёмном, будто единое целое. И только на мгновение проблеск металла - пряжка? Не важно, Винтеру хватит и этого.

Секунда на корректировку прицела опытным взглядом охотника и третий удар приклада по плечу. Тёмное пятно уменьшилось и снова обрело очертания одинокого силуэта ствола.

Спасся лишь четвёртый, самый дальний, успешно спрятавшись за ящиками. Несколько мгновений прицел снайпера был направлен на его укрытие, но потом Винтер тихо хмыкнул и опустил винтовку. Ущерб был нанесён - миномёт замолчал и этого было достаточно, чтобы не ждать, пока перепуганный до полусмерти араб высунет голову, чтобы та лопнула, как перезрелый арбуз.

Пока он занимался охотой Химера успела уже расправиться с патрулем внизу, выиграв им время на отступление. Снайпер бросил на неё взгляд - она как раз прикрыла свои глаза, собираясь с мыслями или силами. "Адреналина слишком много в крови? Слишком жарко даже для русских?..." - подумалось ему.

Он проводил её взглядом, вновь исчезнувшую во тьме, предупредившую его о том, что пора уходить. Сменить позицию, взглянуть на ситуацию с базой - вполне резонное предложение. Только стоило предупредить тех, кто мог перепутать их с врагом.

— Винтер. Цель выполнена, меняем позицию, чтобы не попасть под обстрел.

Он нырнул за ней в темноту, дав набрать немного дистанции. Глазам, только привыкшим к хоть какому-то свету, снова пришлось адаптироваться.

— Не торопись. Могут быть растяжки, а могут с 503-ей по ошибке... — бросил он, прикрывая их тыл, пока они пытались проскользнуть между зданиями. — Позиции с видом на базу - могут снайперские гнёзда или пулемётные точки.

Его сердце билось ровно, но обострённый слух то и дело норовил уловить иллюзорные, фантомные шаги невидимых преследователей, идущих по следу. На самом стыке зданий, отрезке, где их больше не прикрывала тень каменных стен, пару раз почудилась блеснувшая проволока, но это были лишь куски мусора, не стоящие внимания.

Он прижался спиной к пролому в стене, ведущем на первый этаж следующего дома. Запах пота, аромат пороха, пыль и песок могли закружить голову, если бы Винтер не был столь привыкшим к этому коктейлю.

Винтер поднял руку, показывая Химере, что вход может быть заминирован - им повезло, что прошлый дом оказался пустым. Была ли виновата в этом самоуверенность повстанцев, не рассчитывавших на то, что им зайдут в тыл?

Слишком хороша западня оказалась на них в этом городе.

"Ты первая, я прикрываю" - его жесты было легко прочитать. В тесных бетонных коридорах её короткий автомат был намного удобнее, чем его длинная винтовка, больше приспособленная для дальних дистанций.

Отредактировано Кристиан Винтер (2026-02-17 23:47:19)

Мир схлопнулся в точку. Удар брони о бетон, визг порванного металла и мат Дрокова, врезавшийся в уши, как раскалённое клеймо. Шарам вцепилась в край люка так, что костяшки побелели, а ноги нашли упор в переборке, удержав равновесие. В десантном отделении запахло горелой проводкой, и вместе с потом кожу обожгло ледяным дыханием страха от осознания, что броня, которая должна была укрывать, может стать ловушкой. И могилой.

— Тишина! — рявкнула Шарам, перекрывая разноголосицу.

Голос её, низкий и гортанный, обладал странным свойством — в нём не было истерики, только сталь, обмотанная сыромятной кожей. В племени, когда лев заходил в крааль, старейшины никогда не кричали. Они просто начинали говорить тише, и все замолкали, чтобы чётче слушать шорох мохнатых лап о песок.

Так случилось и сейчас.

Шарам метнула взгляд на Дрокова. Пулемётчик замер, его пальцы всё ещё сжимали LSAT, но глаза лихорадочно бегали, ища выход.

— Дроков, левый борт. Гранатомётчик — правый. Снайпер — люк, — приказы сыпались сухо, без лишних слов, как кости на раскалённую землю. — Огонь по готовности. Не дайте им поднять головы.

Сама она уже тянулась к рации, вжимая клавишу передачи. В эфире было шумно — треск, мат, чьи-то крики. Она пробилась сквозь это, как копьё пробивает шкуру:

— Штаб, Мамба! БТР подбит, координаты... — она сверилась с планшетом, выплюнув цифры. — Крупнокалиберный пулемёт с пустыря, сектор 6A. Сидим в мышеловке, до здания русских полторы сотни метров открытого пространства. Противник на подходе с юга. Жду указаний.

Она отбросила рацию и высунулась в люк ровно настолько, чтобы оценить обстановку. Пули взбивали пыль в десяти метрах от борта, высекали искры из развалин. Пулемётчик на той стороне бил длинными, неумелыми очередями, заливая сектор свинцом. Профессионал стрелял бы экономнее. Значит, дилетант. Значит, можно рискнуть.

— Слушайте меня, — Шарам повернулась к своим, и в полумраке БТРа её глаза блеснули, как у кошки. — Выходим. Не все сразу. Дроков, ты первый. Ориентируйся на вспышки. Нужно прижать их. Остальные — со мной за развалины.

Она ткнула пальцем в сторону груды обломков метрах в тридцати.

— Механик, ты сидишь здесь. Как только мы заляжем — ставишь завесу, чтобы нас скрыло. Потом уходишь к нам ползком, понял?

Механик кивнул, лицо его было белым как мел, но в глазах уже загорался тот самый огонь, который отличает живых от мёртвых.

— Дальше, — Шарам перевела дух. В груди стучало, но не от страха. От предвкушения. Так стучит сердце охотника, когда зверь выходит на открытое место. — Как только дым закроет нас, мы рывком бежим к пятиэтажкам. Русские прикроют. А эти... — она кивнула в сторону пустыря, — ...пусть думают, что мы сдохли. Духи любят, когда враги ошибаются.

Она выдохнула, сжав оберег-змею на шее. В детстве отец учил её: «Когда лев прыгает, не думай о когтях. Думай о том, куда воткнёшь копьё».

— Готовьтесь. Дроков, твой выход через двадцать секунд.

Она прильнула к люку, считая про себя удары сердца. Снаружи, в ночи, кипела война. Где-то гремели взрывы Урьхи, где-то строчили русские из окон, где-то орали сепаратисты, перекрывая грохот собственных выстрелов. А здесь, в железной коробке, семь человек замерли в ожидании, готовясь к последнему, самому отчаянному рывку.

Двадцать секунд.

Шарам сжала рукоять «Печенега». Ствол пулемёта смотрел в темноту, как глаз циклопа. Она чувствовала, как под пальцами вибрирует металл, чувствовала, как напряжены мышцы спины, как сухо во рту, как пахнет потом и порохом.

Пятнадцать секунд.

Где-то вдалеке, над пустырём, взошла осветительная ракета — свои или чужие, не разобрать. На мгновение тени стали резче, чётче, и в этом мгновении Шарам увидела, как из-за развалин выдвигаются новые силуэты. Подкрепление. Значит, времени почти нет.

Десять секунд.

Она оглянулась на своих. Дроков — вцепился в пулемёт, губы шепчут молитву. Гранатомётчик — замер, прижавшись к прицелу. Снайпер — спокоен, как удав. Механик — сжимает рукоять, готовый рвануть рычаги. Остальные — лица в тени, но глаза горят.

Пять секунд.

Шарам глубоко вдохнула. Запах гари, металла, страха и надежды. Вдохнула и задержала дыхание.

— Дроков, — прошептала она. — Пошёл.

Пулемёт рявкнул, разрывая тишину. И мир снова превратился в ад.

Подвал пах так, как пахнут все подвалы на третьей неделе осады — сыростью, дерьмом и тем особенным сладковатым тленом, который не спутаешь ни с чем. Трупы здесь лежали не первый день. Химера определила это по тому, как воздух давил на глаза — через час-два в такой атмосфере начинало саднить горло, а через сутки слёзные железы работали на износ, пытаясь вымыть химию. Она моргнула. Раз. Другой. Глаза не привыкли, но хотя бы перестали слезиться.

Луч фонаря, примотанного к стволу синей изолентой, выгрызал из темноты куски реальности. Край ржавой бочки. Чья-то нога в армейском ботинке, вывернутая так, будто её прикручивали отдельно от тела. Лужа, в которой тускло отражался свет — не вода, что-то гуще.

Пол был неровным, бетонная крошка хрустела под подошвами, и каждый звук отдавался в ушах громче, чем следовало. Адреналин уже схлынул, оставив после себя тупую усталость в мышцах и противную дрожь в пальцах левой руки — той, которой больше не было. Фантомные пальцы чесались. Они всегда чесались перед серьёзным дерьмом. Химера давно перестала удивляться этому совпадению.

Она увидела их не сразу. Сначала свет выхватил ряды тел — аккуратные, ровные ряды, лицом вниз, руки за спиной. Пластиковые стяжки въелись в запястья так, что кожа вокруг вздулась багровыми валиками. Затылки — каждый с маленьким аккуратным отверстием. Казнь. Не бой, не зачистка — именно казнь. Кто-то потратил время, чтобы построить их, связать, поставить на колени и выстрелить каждому в затылок.

Химера насчитала четырнадцать, но потом перестала считать. Цифры здесь ничего не значили. Важно было другое: стреляли профессионально. Одиночными. В упор.

Плач она услышала, когда обходила груду тел. Звук шёл из дальнего угла, за грудой каких-то ящиков. Тонкий, надрывный, похожий на скулёж щенка, которого забыли в закрытой машине на солнцепеке. Химера двинулась на звук, стараясь ступать бесшумно, но бетонная крошка выдавала каждый шаг.

Они сидели, прижавшись друг к другу спинами, в самом углу, где стыковались две бетонные стены. Девочка — Химера определила на глаз лет десять-одиннадцать — прижимала к груди малыша, зажимая ему рот ладошкой так сильно, что пальцы побелели. Мальчик постарше, может, восемь, вжался в сестру с другой стороны, и его глаза, огромные на бледном лице, смотрели на Химеру с таким ужасом, будто сама смерть наконец спустилась по лестнице, чтобы забрать и их.

Малыш всхлипнул громче. Девочка дёрнулась, прижимая ладонь сильнее, и в её глазах плеснулось что-то, отчего у Химеры зачесался фантомный палец на спусковом крючке.

Гарьян, разгар первой войны. Те же глаза у той девчонки, что вывела патруль на засаду. Улыбалась и показывала дорогу, а через полчаса из окон ударили из РПГ. Тела в лучшем случае собрали на две три. Остальное — ошмётки. Месиво.

Пальцы на автомате дрогнули. Всего на миллиметр. Химера заставила себя выдохнуть. Медленно. Через нос. Воздух здесь был густым, как кисель, и после выдоха хотелось вдохнуть снова, сразу, но она выдержала паузу.

— Тихо, — сказала она по-русски. Голос сел, пришлось прочистить горло. — Тихо. Я не стреляю.

Девочка что-то быстро зашептала по-арабски. Химера разобрала только одно слово, одно из немногих, которые более-менее понимала — «пожалуйста». Остальное потонуло в тихом, надрывном скулеже малыша.

Если бы они были приманкой, их бы не держали в одной клетке с мертвецами. Приманку не запирают с трупами — приманка должна быть чистой, чтобы вызывать жалость. А от этих... от этих разит страхом так, что нос закладывает.

Химера сделала шаг вперёд. Девочка дёрнулась, заслоняя малыша собой. Мальчик вжался в стену так, будто хотел провалиться сквозь бетон. В луче фонаря Химера увидела, что левая нога у него распухла — лодыжка синяя, почти чёрная, ступня неестественно вывернута.

Вывих или перелом. С такой ногой далеко не уйдёт.

— Откуда вы? — Химера показала рукой вверх, на потолок, на здание над ними. — Вы здесь жили?

Девочка поняла жест быстрее, чем Химера ожидала. Она закивала, ткнула пальцем в потолок, потом в трупы, потом опять в потолок. И заплакала — беззвучно, только плечи затряслись.

Химера перевела взгляд на тела. Армейская форма. ЛОА. Те, кто должен был защищать этот район. Их построили, связали и расстреляли. Скорее, это те, кто отказался принимать сторону Аида.

Химера сжала протез. Обернулась, посмотрела на лестницу, наверх, где её ждал Винтер. Гидравлика коротко шикнула. Пальцы левой руки, которых не было, зачесались сильнее. Всё-таки, увидеть следы чего-то подобного совсем не то же самое, что слышать из уст других. Даже если спину доверяешь непосредственному участнику тех событий.

— Вставайте, — сказала она, показывая жестом. — За мной. Наверх.

Девочка поняла. Она подтолкнула мальчика, тот, морщась от боли, попытался встать, но нога подломилась, и он осел обратно, закусив губу, чтобы не закричать. Малыш на руках у девочки завозился, захныкал громче.

Химера смотрела на это три секунды. Ровно три. Потом подошла, присела на корточки перед мальчиком.

— Больно? — глупый вопрос, но другого не было.

Мальчик понял. Кивнул. Глаза — мокрые, но смотрят прямо, без той пустоты, которая бывает у обречённых.

Химера выпрямилась. Оглядела подвал. В углу, у груды тел, валялся кусок арматуры — длинный, ржавый, но прямой. Она подошла, подняла. На вес — килограмма два, не больше. Вернулась к мальчику, жестом показала: дай ногу.

Он понял. Протянул распухшую лодыжку. Химера приложила арматуру вдоль голени, от ступни до колена. Рванула из разгрузки моток изоленты — последний из тех, что урвала из запасов Урьхи на чёрный день. Чёрный день наступил.

Три оборота выше лодыжки. Три — ниже колена. Ещё два — по центру, чтобы держало. Мальчик закусил губу до крови, но не пискнул.

— Дойдёшь? — Химера показала на лестницу.

Он кивнул. Попробовал встать — получилось. Опираясь на арматуру, он мог стоять. Мог идти. Медленно, хромая, но мог.

Химера перевела взгляд на девочку с малышом. Та смотрела на неё с той смесью надежды и страха, которая бывает только у людей, полностью зависящих от чужой воли.

— Идёте за мной, — сказала Химера, показывая жест. — Тихо. Быстро. Наверху — немец. Свой. Не бойтесь.

Она не знала, понимают ли они русский. Но жест поняли. Девочка подхватила малыша, мальчик, опираясь на арматуру, заковылял следом.

Химера пропустила их вперёд и пошла замыкающей, спиной к лестнице, лицом к подвалу. Автомат смотрел в темноту, откуда всё ещё тянуло сладковатой вонью. На секунду луч фонаря выхватил крайний ряд тел — молодое лицо, почти мальчишеское, с открытыми глазами, в которых уже ничего не отражалось.

Колесников тоже смотрел. Триста метров. Ты тащила его триста метров, а он был уже мёртв.

Она отвернулась и пошла вверх, перешагивая через ступеньки, с которых сыпалась известка.

---

Наверху воздух ударил в лицо, как пощёчина. После подвала он казался почти чистым, хотя на вкус был всё тем же — гарь, порох, песок. Дети жались к стене, щурясь от света пожаров. Винтер стоял у входа, его силуэт чётко вырисовывался на фоне багрового неба.

— Гости, — сказала Химера, кивая на детей. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Там, внизу... — она мотнула головой в сторону подвала. — Два десятка расстрелянных. Из ЛОА. Похоже на казнь. Аккуратную такую.

Она посмотрела на детей. Девочка прижимала к себе малыша, который наконец затих — то ли уснул, то ли впал в ступор. Мальчик стоял, опираясь на арматуру, и лицо его было белым как мел, но глаза смотрели осмысленно.

— Надо выводить, — сказала Химера, глядя на Винтера. — В лагерь. Через восточные кварталы. Спроси у штаба — там чисто?

Она перевела взгляд на пустырь, откуда всё ещё доносились редкие выстрелы. Там, у пятиэтажек, Шарам и её группа. Там, южнее, Урьха со своими техниками и дронами. Там, в сорока километрах, колонна, о которой только что орал эфир.

А здесь — трое детей, которых забыли убить.

— Если чисто — идём, — сказала Химера, доставая из разгрузки флягу. Протянула девочке. — Воды дай малышу. И сами пейте. По глотку. Не больше.

Девочка поняла. Взяла флягу, поднесла к губам малыша. Тот сделал несколько жадных глотков, закашлялся, но не заплакал.

Химера смотрела на них и чувствовала, как в груди, там, где положено быть сердцу, ворочается что-то тяжёлое и липкое. То самое, от чего она бежала третий год. То, что заставляло просыпаться по ночам с ощущением, что под рёбрами — свинец.

Ты снова тащишь, Лёля. Ты снова взяла груз, который тебя утопит.

— Винтер, — она повернулась к нему, и в голосе её не было просьбы. Только констатация. — Я их поведу. Прикрывай.

И шагнула в ночь, уводя за собой три маленькие тени, которые доверились ей, потому что другого выбора у них не было. Потому что она не стреляла. Потому что сказала «свои». Потому что иногда, очень редко, даже на этой войне, можно было не тащить труп. Можно было тащить живых.