09:12. Чай остыл ещё чашку назад.
Снег за окнами шёл косо и мелко, оттепель за ночь съела сугробы, и сад под покоями лежал грязно-серым, стёртым — как небо над ним. Камин топили с шести, но тепло доходило до середины комнаты и там останавливалось, словно ему запретили дальше. В смежной комнате — той, что отвели Клаусу, «достаточно близко для мгновенной реакции, но не в самих покоях», — стояла тишина той самой породы, когда за стеной не спят, а ждут.
Александра сидела за письменным столом в утреннем платье, ещё не причёсанная к дню, с распущенными по плечам волосами. Перед ней лежал ежедневник — тёмная кожа, потёршийся золотой обрез, её собственный, не дворцовый. Вела она его с пансиона, и система пометок в нём была её собственная, никому не объяснённая:
кружок — сделать самой, говорить в лицо;
квадрат — бумага, пусть идёт по канцеляриям;
птичка — письмо или звонок;
волна — для газетчиков, через канцелярию фонда;
стрелка — после; прежде — другое.
Она открыла страницу дня. Сегодняшний день был короток — до шести вечера, до особняка Строгановых, — и потому страница делилась сама: что можно успать утром, что решится вечером, что подождёт дней, что — чужого ответа.
Перо щёлкнуло о чернильницу — звук, с которого у неё начинались все войны.
ЗАПИСИ ДНЯ
I. До выезда — бумага и письма
1. ✓ Снежинка. Десять дней тишины. Сканы, обещанные в библиотечной подсобке, не пришли; звонка по оставленному номеру не было. Сегодня — не звонок: трубку слушают не только у меня. Письмо, шифром, через фонд, рядовой конверт из Выборгского отделения. Одно слово в ответ — и еду сама, на нейтральную землю. Если молчание и после письма — считать канал мёртвым и жалеть о нём молча.
На полях, мельче: мой долг — образцы почерка — висит на мне же. См. стрелку № 16.
2. □ Библиотека. Реестр передвижений: кто и когда переводил фонд из залов в подсобие. «Инцидент со шкафами» — так записано в журнале, и все носят книги и молчат, потому что спрашивать о приказе не научены. Идти через свою прислугу и через фонд — тихо, без бумаг на моё имя. Если книги двигали по приказу сверху, след кончится во дворце, у двери, в которую я пока не стучусь.
3. □ Выборг — уши. Следствие молчит; молчание такой длины стоит денег — значит, за него платят. Моя валюта — фонд: заявка «помощь семьям погибших» уходит сегодня в Выборгское отделение, с ней поедут и вопросы — не мои, канцелярские: кому что нужно, кто остался, кто заступил на места. Правило себе: слушать и не обещать расследования. Если серия — Выборг, «Сирин», Невский, отец — правда, то копающих начнут убирать; фонд заметен ровно до первого интересного вопроса.
4. ~ Календарь. Пауза после Выборга читается как «испугалась» — этого двор мне не простит. Значит: вторник — приют на Выборгской стороне; четверг — литургия, Исаакий; в конце недели — совет попечителей фонда. Газетчикам — короткие заметки через канцелярию, без интервью и без ответов на вопросы о «Симаргле». Каждый выход — чей-то прицел; выбирать залы, где я знаю все двери.
5. ✓ Аксакова. Шестнадцатого декабря был звонок — и не было встречи. Кто-то не дал? Светская записка: «Как здоровье, как Петербург, милая Вера Ал.» — через добрую графиню, не напрямую. Ответ ровный — забыть. Ответ странный — ехать самой. Нитка может завести к Елизавете — а к мачехе у меня щипцы ходят только длинные.
6. □ Осенняя кладовая. Воронов. Шмидт. С осени — ни одной проверки, а несыгранный план той ночи где-то лежит, и кто-то, возможно, всё ещё ждёт моего слова. Или уже нет: сыщик Ланской зимой подходил к Потаповой, а мёртвую сеть легко перекупить вместе с паролями. Проверка — через легенды фонда, «поручительство», без имён. Живой отклик — встреча лично. И помнить: их руки против Алексея — это уже не моя кладовая, это виселица. Пока — только проверить, чьи ключи.
II. Сегодня вечером — у Строгановых
7. ○ Некролог. Быть к шести. Я — единственная Романова в том зале, и это не честь, а позиция: каждая нитка вечера будет стянута ко мне. Слово у гроба не говорить — слушать. Кому соболезнования — по списку вдов, утром у Фени. Меньшикова не искать — подойдёт сам. Порядок вечера записать заранее и держаться его, что бы ни говорили глаза в зале.
8. ○ Клаус — экзамен без боя. Первый выход. Инструктаж до выезда, в карете: он — страж за правым плечом, в двух шагах, тень, но не надзиратель; сам себя никому не представляет; на вопросы о себе отвечает: «Я при её высочестве». Ни одного лишнего жеста — двор ждёт от него зверя, дамы ждут чуда, оба ждут повода. После — разбор дома, наедине: что видел, что слышал, что почуял. Его донесение прочтут не только мои глаза — этот вечер его письменный экзамен, и писать его буду я.
9. ○ Меньшиков. Двадцать шесть процентов и право вето — он уже в доме, вопреки моему «нет» от двадцать второго. «Наша встреча неизбежна» — его слова, значит, назначаю встречу я, и не сегодня: у гроба не торгуются, это увидят и запомнят. Сегодня — соболезнования сыну, коротко. Если начнёт вести к делу — один ответ: «не здесь». Площадку и состав назвать мне, не ему, — в течение недели. И помнить: аудит «связей с Британией» висит надо мной, не над ним; всякая моя поспешность ляжет в чужую папку.
10. ○ Мелисса — ставка? Письмо о браке с Павлом лежит без ответа второй день; её война с отцом — второй год. Ход, который пришёл ночью: «деньги, в отличие от брака, не требуют взаимной симпатии». Произносить ли сегодня? На скорби это прозвучит цинично — а её отказ при свидетелях будет моим публичным минусом. Значит — только с глазу на глаз, не в зале. Начнёт при всех — переносить, не стыдясь. Согласие потянет за собой капитал дома ОД и обязательства к нему; отказ — ссору с домом. Решать не позднее завтрашнего утра.
11. ✓ Павлу — по письму Мелиссы. Ответ дать либо в руки сегодня, либо бумагой завтра, — но не молчать: молчание отдаст партию Игорю. Если Мелисса согласится на разговор — ответ станет частью того разговора, одной партией, не двумя.
12. ○ Слушать вдов. Часть некролога (№ 7): у скорбящих язык развязывает скорбь, не сыщик. Сегодня я среди вдов и партнёров — соболезнование за соболезновением, имя за именем. Что слышу — в блокнот, вечером, по памяти. Наследники «Традиции», партнёры отца — все будут в зале; Меньшиков знает тариф — но его цена будет названа потом и отдельно.
III. Дни после — лично, глаза в глаза
13. ○ Брат. «Симаргл»: без знания позиции Алексея вся моя оборона — блеф. Дар Клауса — жест или поводок, и чей? Прямой вопрос — признание слабости, его нельзя. Значит — семейный ужин на этой неделе, разговор ни о чём, и слушать, как он говорит о деле и о Клаусе. Письмо — вторым номером: переписку читает ГСБ или кто похуже, слово на бумаге переживает автора. Сначала ужин.
14. ○ Клаус — место. сначала вечер (№ 8), потом — правила службы, писаные: где он стоит, где его не бывает, что он спрашивает и о чём молчит. Границы проверять по одной, как лёд. Близко — уязвимость «волка»; далеко — обида Совершенного; за его спиной не солдат, а серия, и серии имеют продолжение.
15. ✓ Павел. Вчерашний разговор кончился тем же, чем начался: трещину закрасили, не заштопали. Не разговор — знак внимания: то, что он любит, а не то, что полагается. Мост дешевле признания. Он балансирует между мной и Алексеем — и я не знаю, кто держит вторую половину верёвки. Узнать — по его глазам, не по чужим словам.
IV. Стрелки — рано, ждать чужого ответа
16. → Образцы почерка. Обещанное Снежинке: почерк предков, «вторая рука» без них не будет названа. Заявку в архив под благовидным предлогом — «готовим семейные письма к изданию» — но только после отклика Снежинки (№ 1): реестры архива читает двор, и мой интерес к папкам деда не должен бежать впереди причины. Слово — единственная валюта союза двух лис; платить им придётся по счёту.
17. → Вопросы к мемуару. Сказала ему в подсобке: «у меня тоже есть к нему вопросы». Ни один не сформулирован — и пока копия не вернётся от Снежинки, не формулировать. Даже здесь. Формулировка — это признание себе, чего именно я ищу.
Дальше — строка, начатая и перечёркнутая одной чертой, так, чтобы можно было прочесть и так, чтобы можно было сказать, что не читала:
Британия?
Семнадцать строк — и ни одной, которую можно исполнить чужими руками: чужие руки в этом списке были самой большой опасность.