Тишина в приемной была другой. Не той стерильной, выверенной тишиной, что встречает посетителей в обычные дни, а той, что остается после того, как все ушли. Гул вентиляции — тот же. Свет от ламп дневного освещения — тот же. Но воздух... воздух был чужим.

Мужчина за стойкой даже не поднял головы, когда Аня вошла. Его пальцы застыли над клавиатурой, глаза смотрели в монитор, но не видели его. На левой стороне груди, под нагрудным карманом идеально отглаженной формы, угадывался край белого квадратика — похоронка? нет, просто листок бумаги, на котором он, видимо, записывал что-то важное, а потом забыл убрать.

— Проходите, — сказал он, не глядя. Голос был плоским, лишенным даже той дежурной вежливости, которую он демонстрировал при первой встрече. — Туда. Кабинет открыт.

Он не спросил, зачем. Не сверился со списком. Ему было все равно. Возможно, статус Ани все еще работал. Возможно, теперь ему действительно стало все равно.

Коридор на втором этаже встретил ее запахом табака — чужого, навязчивого, въевшегося в обивку стен. Кто-то курил здесь прошлой ночью, прячась от камер или просто не в силах ждать. Полицейские, наверное. Желтую ленту с двери уже сняли, но на косяке остался липкий след — клейкая лента не хотела отпускать место преступления так легко.

Дверь была приоткрыта.

Кабинет выглядел почти так же, как три дня назад. Почти.

Солнце било в окно, освещая все тот же хаос бумаг, все те же стопки документов, пустые чашки из-под кофе. Монитор компьютера был темен. Кресло стояло на месте, чуть отодвинутое от стола, будто Черчилль только что встал и вышел на минуту.

Но запах.

В кабинете пахло по-другому. Табак смешивался с чем-то химическим — порошком для снятия отпечатков, которым щедро посыпали поверхности. Черный порошок еще остался на подоконнике, на ручке ящика стола, на корешках книг в шкафу. Кто-то работал здесь тщательно, методично. Кто-то искал что-то конкретное.

Бумаги лежали не совсем так, как в прошлый раз — их явно листали, перебирали, некоторые стопки сдвинуты. Но на столе, в самом центре, выделялась одна группа папок. Разные цвета, разные форматы, но объединенные одним — они лежали отдельно, будто их изучали с особым вниманием.

Пациенты Черчилля. Те, кого он, возможно, считал важными в последние дни своей жизни.

На корешках — обычные фамилии, ничего не говорящие. Но среди них сиял знакомый глянец — ее собственная папка.

Внутри — все те же скучные медицинские формулировки, которые Черчилль изучал при ней. Перевод Милтона. Симптоматика. Ничего нового. Ничего, что объясняло бы.

Папка была тяжелой. Неловкое движение и вот изнутри выскальзывает еще один файл — тонкий, пластиковый, без опознавательных знаков. Он падает на пол с тихим шлепком, раскрывшись веером страниц.

На обложке — ничего. Ни имени, ни номера, ни даты. Только внутри, на первом листе, размашистым, почти небрежным почерком Черчилля было выведено:

«Пинк Флойд»

Ниже — машинописный текст, сухой, официальный, пробитый на старой игольчатой принтерной ленте. Серая бумага, выцветшие чернила, запах архива.

ИМЯ: ПИНК ФЛОЙД
ДАТА РОЖДЕНИЯ: 2 сентября 1964 года
ГРАЖДАНСТВО: СБИ
СТАТУС: Ветеран, инвалид боевых действий (категория А)

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ:
Поступил в медицинский центр «Белен» 14.03.2013 с диагнозом: ПТСР, хроническая форма, осложненная психотическими эпизодами.

АНАМНЕЗ:
Ветеран войны 2010 года с Японией. Участник боевых действий в зонах активного сопротивления Объединенного Японского Фронта (ОЯФ). Демобилизован по состоянию здоровья в 2012 году. Данные о периоде службы с 2010 по 2012 год фрагментарны, предоставлены военным ведомством с грифом ограниченного доступа.

При поступлении: жалобы на галлюцинации (слуховые и зрительные), бред преследования, эпизоды потери ориентации во времени и пространстве. Отмечается шизофазия — речь пациента представляет собой поток обрывков фраз, неологизмов, отсылок к событиям, не имеющим подтверждения в реальности. Периодически идентифицирует себя с персонажами массовой культуры, военными деятелями, вымышленными личностями.

ДИНАМИКА ЛЕЧЕНИЯ:
2013-2014: Частичная ремиссия на фоне медикаментозной терапии. Пациент способен к поддержанию беседы, но сохраняются бредовые конструкции, связанные с «цифровым вмешательством в сознание».

2015-2017: [ДАННЫЕ ЗАКРАШЕНЫ ПОЛНОСТЬЮ. ЧЕРНАЯ ТИПОГРАФСКАЯ КРАСКА, ДЕЛАЮЩАЯ ТЕКСТ АБСОЛЮТНО НЕЧИТАЕМЫМ НА ТРЕХ СТРОКАХ]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ НА МОМЕНТ ИЮНЬ 2017:
Психическое состояние пациента остается стабильно невменяемым. Сохраняются:
— Шизофазия (речевая окрошка, неологизмы, «словесный салат»);
— Бредовые идеи (убежденность в существовании «системы управления сознанием», доступ к которой якобы имеет сам пациент);
— Галлюцинаторный синдром (пациент описывает «комнаты внутри головы», «других людей, живущих в нем», «трансляции из внешних источников», а также чувствует не существующие запахи: миндаля либо яблока с карамелью).

Рекомендовано: пожизненное содержание в специализированном стационаре закрытого типа медицинского центра «Белен».

Подпись: Р. Черчилль, д.м.н.
Дата: 17.06.2017

В кабинете стало тише. Солнце за окном светило все так же ярко, но тени от кипарисов на асфальте стали длиннее, резче, будто кто-то невидимый подправил контрастность реальности. Где-то в коридоре зазвучали шаги — ровные, деловые, приближающиеся.

Аня держала в руках историю человека, которого никогда не видела. Человека, который, возможно, знал что-то важное. Человека, чье имя — Пинк Флойд — теперь звучало в ее голове эхом, похожим на сигнал, который она уже слышала.

Там, внизу.

В оранжевом свете.

Где пахло яблоками и карамелью.

Солнце било в окно с той безнадежной щедростью, с какой свет заливает пустую комнату, где только что умер человек.

Ноутбук Черчилля стоял закрытый. Крышка была перехвачена двумя полосками тонкой бумаги с характерными сияющими полосами с переливающимися надписями  — стандартная полицейская опечатка. В углах, там где бумага сходилась, красовались оттиски сургучной печати с гербом 11 сектора. Кто-то явно любил старые традиции — пластиковые пломбы сейчас использовали везде, кроме самых консервативных отделов.

Сейф в углу тоже молчал под двумя такими же бумажными лентами. Механический кодовый замок — старая школа, надежная, не взломаешь без кода или болгарки. Полиция явно собиралась вернуться за содержимым.

Шаги замерли у двери.

Мужчина, вошедший в кабинет, был одет в свежий белый халат, надетый поверх идеально выглаженной рубашки и темных брюк. Лет сорок, гладкое, почти без морщин лицо, аккуратная стрижка, очки в тонкой металлической оправе. Типичный добросовестный врач, каких тысячи в имперской медицинской системе. Он нес в руке планшет с бумагами и слегка запыхался, будто спешил.

— Леди Альстрейм? — голос вежливый, с легким японским акцентом, но безупречный британский английский. Он чуть склонил голову. — Доктор Танака, заместитель заведующего стационаром. Мне сообщили о вашем визите. Прошу прощения, что не встретил лично — утренняя суматоха после... — он запнулся, подбирая слово, и выбрал нейтральное: — ...всего этого.

Он обвел взглядом кабинет, задержался на опечатанном ноутбуке и сейфе, вздохнул.

— Полиция закончила здесь, пока что. Разрешили доступ к документам — у доктора Черчилля много текущих дел, пациентов нельзя оставлять без наблюдения. Но компьютер и личный сейф опечатали, сказали, вернутся с ордером на выемку. — Он поправил очки, взглянул на Аню с профессиональным участием. — Я могу чем-то помочь вам?

Он замялся, явно не зная, как обращаться с Рыцарем Круга, которая сидит в кабинете убитого коллеги и смотрит сквозь него. В его голосе не было ничего, кроме желания помочь и, возможно, легкой нервозности.

Доктор Танака замер. Не так, как замирают от испуга или неожиданности — скорее, как человек, которого попросили вспомнить вкус давно забытого блюда. Его взгляд на мгновение ушел в пустоту, за очки, за стены кабинета, куда-то в университетские годы, где имена имели вес, а теории — форму.

— Чарльз Альт, — повторил он, и в его голосе мелькнуло нечто, похожее на реверанс. — Да. Слышал, конечно. Кто из нас не слышал? Его работы по нейрокогнитивному картированию... — Танака покачал головой, и легкая улыбка тронула уголки губ. — Знаете, когда я учился в интернатуре, мы передавали друг другу распечатки его статей как дефицитные лекарства. Методология, чистота эксперимента, глубина анализа... Работать рядом с таким человеком — это как... — он запнулся, подыскивая сравнение, и выбрал неловкое, но искреннее: — ...как учиться играть на скрипке у Паганини.

Улыбка угасла так же быстро, как появилась. Танака поправил очки, возвращаясь в реальность кабинета, где пахло порошком для снятия отпечатков и смертью.

— Но здесь его нет, леди Альстрейм. Никогда не было. Человек такого уровня... — он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не прозвучать высокомерно, но сказать правду, — ...он не работает в провинциальных клиниках, даже таких хороших, как наша. Здесь рутина. Текучка. Бюрократия. Здесь лечат, а не открывают новые миры. Чарльз Альт, если он вообще еще жив... — Танака осекся, поняв, что сказал лишнее. — Простите. Я хотел сказать — если он продолжает работать, то явно не здесь. Разве что на пенсии, когда устанет от больших проектов. Для души.

Он замолчал, и его взгляд на секунду задержался на Ане — ровно настолько, чтобы оценить, слышит ли она его вообще. Пальцы Ани методично стучали по щеке в ритм невидимой мелодии. Глаза за розовыми стеклами смотрели в потолок. Танака перевел дыхание.

Когда Аня произнесла следующую фразу — про то, что предупреждала Черчилля, про чутье, про то, что доктора не верят, — Танака промолчал. Его лицо не изменилось, но что-то в нем стало плотнее, жестче. Он отвел взгляд, уставившись в опечатанный ноутбук, и в тишине кабинета эта пауза длилась ровно три удара сердца — достаточно, чтобы Аня, даже не глядя на него, почувствовала, как воздух между ними стал гуще.

Потом он снова поднял глаза. Спокойные. Пустые. Профессиональные.

— Если вам что-то понадобится, леди Альстрейм, — его голос звучал ровно, без тени того благоговения, что было мгновение назад, — вы можете спросить на стойке в приемной. Мой график пока свободен.

Он кивнул — коротко, формально — и вышел. Его шаги быстро затихли в коридоре, поглощенные ковровым покрытием и тишиной этажа.

Аня осталась одна.

Солнце за окном поднялось выше. Тени от кипарисов стали короче. Где-то в здании загудел лифт.

Ноутбук Черчилля лежал на столе, перехваченный двумя тонкими полосками бумаги с гербовыми печатями. Но если присмотреться — а Аня уже присматривалась, — нижняя часть корпуса оставалась абсолютно чистой. Ни одной полоски. Ни одного оттиска. Кто-то в полиции, опечатывая крышку, явно не подумал о задней панели. Её винты блестели на солнце, маня своей доступностью.

Солнце за окном поднялось выше, и тени от кипарисов на асфальте стали короче, резче, будто кто-то невидимый подправил контрастность реальности. В кабинете было тихо — той особенной тишиной, которая остается после того, как все ушли, и вещи начинают дышать по-своему.

Аня сидела за столом Черчилля, глядя на экран своего телефона, где одна за другой открывались папки чужой жизни. Солнечные лучи скользили по клавиатуре, выхватывая пылинки в воздухе, и в этом свете было что-то почти неуместное — слишком яркое, слишком живое для кабинета мертвеца.

Жесткий диск Черчилля оказался предсказуемо организован. Человек, который жил в хаосе бумаг, в цифровом пространстве соблюдал идеальный порядок. Годы. Пациенты. Исследования.

Марика Сореси.

Ноль.

Пустота.

Как бы Аня ни старалась, как бы не перепечатывала слова — ничего. Ни медицинской карты, ни заметок, ни единого упоминания. Для Черчилля этой девушки не существовало.

Чарльз Альт.

Здесь пустота обернулась своей противоположностью.

Разрозненная информация о нём в различных папках, отсортированных по годам и пересекающимся темам занимала гигабайты.. Десятки, сотни файлов — научные статьи, тезисы конференций, отрывки монографий, рецензии, критические разборы. Черчилль собирал все, что выходило из-под пера Альта, с методичностью архивариуса, готовящегося к блокаде.

Читать такое и пытаться глубоко разобраться было бы неправильно, зато что точно правильно — просто оценить масштаб. Год за годом. Ранние работы по нейровизуализации. Статьи о корреляции между структурой сна и консолидацией памяти. Исследования по применению гипноза в терапии ПТСР. И где-то в этом море текстов — названия, от которых по спине пробегал холодок: «Архитектура ложных воспоминаний», «Фантомные идентичности: формирование альтернативных Я-концепций под гипнозом», «Роль внешнего ритмического воздействия в индукции диссоциативных состояний».

Черчилль не просто интересовался работами Альта. Он изучал их так, как изучают карту местности перед тем, как войти на минное поле.

Один файл привлек внимание — не по названию, а по дате. 2015 год. Статья называлась сухо, почти скучно: «Экспериментальное исследование множественного расстройства личности методом прицельной инкубации сновидений с применением нейроинтерфейса прямого доступа».

Текст был плотным, академическим, но в аннотации содержалось то, от чего внутри что-то сжалось. Впервые экспериментальное устройство — шлем, обеспечивающий прямой доступ к нейрокогнитивным паттернам в фазе быстрого сна, — использовалось на базе медицинского центра «Белен».

Того самого центра, где Аня сидела сейчас.

Того самого, где работал Черчилль.

Того самого, откуда сбежал пациент с разбитым зеркалом в голове.

Вчитываться в обилие научных терминов для Ани — всё равно, что предложить младенцу собрать ядерную бомбу. А потому оставалось лишь двигаться дальше.

Военные с амнезией.

Пять человек. Пять файлов за период с 2012 года.

Ликвидатор последствий Боготской зачистки, 2012 год. Самый старый из всех. Как он вообще сюда попал? Жалобы на провалы в памяти, галлюцинации, бред преследования. Диагноз: ПТСР, осложненный психотическими эпизодами. Фразы о «чужих мыслях в голове», о «комнатах», куда он попадает во сне. Лечение — стандартная терапия, нейролептики, частичная ремиссия.

Второй. 2013. Участник подавления восстания в 11-м секторе. Та же картина — провалы, галлюцинации, ощущение, что память «перезаписывают». Плюс бредовые конструкции о «системе», которая «транслирует» ему приказы.

Третий. Четвертый. Пятый.

Все одинаковые. Как под копирку. Как будто кто-то взял один сценарий и размножил его на пять разных судеб.

Пинк Флойд.

Папка открылась почти сразу.

Электронная версия дела дублировала бумажную — те же даты, те же диагнозы, та же шизофазия, те же бредовые конструкции о «системе управления сознанием». Но в электронном файле было то, чего не хватало в распечатке.

Журнал приемов.

Первые записи — 2013 год. Черчилль работал с Пинком часто, иногда по два-три раза в неделю. Пометки в полях комментария: «бред стабилен», «речевая продукция не меняется», «галлюцинации сохраняются». Пик пришелся на 2015-й — записи шли плотно, одна за другой, иногда с приписками: «инкубация», «фаза быстрого сна», «фиксация паттернов». Те же слова, что и в статье Альта.

А потом — спад. 2016-й. Реже. Еще реже. 2017-й — пара приемов за полгода. Формальные отметки, сухие констатации: «состояние без динамики».

И в самом низу файла — строчка, которую Аня искала, даже не зная об этом.

Место содержания: корпус «С», блок 4, комната 12.

Пинк Флойд, человек, который чувствовал запах яблок и карамели, который видел «комнаты внутри головы» и «других людей, живущих в нем», находился здесь. В этом же комплексе. Запертый где-то в лабиринтах психоневрологического стационара.

Коридор тянулся вперед, монотонный, как бесконечная лента. Светильники под потолком пульсировали ровным белым светом, в котором не было ни тепла, ни жизни.

Музыка в наушниках отдавалась где-то в затылке — ритм, под который ноги двигались сами. Лестница. Поворот. Мимо дверей с табличками, мимо редких фигур в белых халатах, которые скользили по коридорам, не поднимая глаз. Никто не останавливал. Никто не смотрел, пока впереди, у развилки, не возникла стена.

Мужчина стоял, чуть расставив ноги, руки скрещены на груди. Белый халат, накинутый поверх темного свитера, бейдж на груди, «Б. Фрэнк». Типично британское лицо, лет сорок, седина на висках, глаза серые, усталые, хмурые. Он смотрел на нее так, как смотрят на чужого ребенка, забредшего не туда.

— Эй, — голос был резким, но не злым, а скорее настороженным.

Мужчина шагнул вперед, и за его спиной открылась картина, которую Аня до этого не замечала. Две двери, массивные, металлические, перехваченные железными прутьями, образующими решетку. Между прутьями — темнота, холод бетон.Справа от двери, на уровне груди, — прямоугольник считывателя. Маленький красный глазок мигал в такт невидимому сердцу системы.

— Ты чья? — спросил мужчина, и в его голосе прорезалась нотка строгости, которую используют с детьми, забывшими, что они не одни в этом мире. — В больнице дети не гуляют без сопровождения. Где твои родители? Кто тебя сюда пустил?

Он не узнавал ее. Вообще. Для него она была просто розоволосой девочкой в слишком дорогом пальто, забредшей туда, куда не следует. Возможно, он даже не видел ее лица — только силуэт на фоне стерильного света.

Мужчина нахмурился ещё больше, сделал шаг к ней.

— Тебе сюда нельзя. Развернись и иди обратно, пока я охрану не вызвал.

В его голосе не было угрозы. Была усталость человека, который привык говорить это каждый день разным людям. Но сейчас он говорил это рыцарю Круга.

Он моргнул. Раз. Другой. Как человек, которого внезапно окатили ледяной водой из ведра, которого он сам же и наполнил.

— Леди... — голос сел, превратившись в хриплый выдох. Фрэнк машинально провёл языком по пересохшим губам, ощутив привкус утреннего кофе и внезапной, липкой тревоги.

Рыцари Круга.

Он никогда не видел их вживую. Только на экранах — во время парадов, речей, редких пропагандистских роликов, где они мелькали стальными тенями за спиной Императора. Живые боги войны, приручившие найтмеров. Исполнители воли, которой не перечат.

А эта девочка — с розовыми волосами и авиаторами, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего, кроме усталой скуки, — стояла перед ним и требовала пропуск в блок, откуда пациенты выходят только в свинцовых мешках.

Фрэнк не проверил ID. Он видел достаточно подделок за пятнадцать лет службы, чтобы отличить фальшивку от настоящего. Корочка мелькнула — и в этот миг его позвоночник сам собой вытянулся в струну.

— Ваша светлость, — произнёс он, и это прозвучало не как приветствие, а как капитуляция.

Он опустил руки, шагнул в сторону, освобождая проход к считывателю. Его пальцы — крупные, с обкусанными ногтями — зависли над пластиковой панелью.

— Я... — он запнулся, подбирая слова, которые не прозвучат как оправдание. — Там не экскурсия, леди Альстрём. Те, кто за этой дверью, забыли, что такое люди. Иные из них не видели солнечного света годами. Если что-то пойдёт не так...

Он не договорил. Взгляд Ани — за розовыми стёклами, холодный, как зимняя дорога в горах — сказал ему всё, что нужно.

Фрэнк обречённо вздохнул и приложил бейдж к считывателю.

Красный глазок мигнул зелёным. Замок щёлкнул. Коридор за дверью уходил в полумрак, где через каждые пять метров тускло горели аварийные лампы. Фрэнк отступил на шаг, пропуская её.

— Камеры заперты на ключ, — добавил он. — К кому вы?

Мистер Фрэнк держался позади, на расстоянии двух шагов, и смотрел, как розовые волосы девушки мелькают между тусклых ламп, выхватывая из полумрака то угол койки, то край казённой тумбочки.

— Ваша светлость, — он кашлянул, прочищая горло, и шаги его стали чуть быстрее, чтобы не отставать. — Здесь почти у каждого за плечами война. Две трети, как минимум. Боготская зачистка, подавление восстаний в секторах, Африка, Вторая Тихоокеанская, Гавайи, Латинские бунты... А есть те, кто попали прямиком с передовой.

Он указал на дверь с номером «7». Сквозь матовое стекло пробивался слабый свет.

— Вон там, например, майор Бриггс. Два года назад его рота угодила в засаду под Нуакшотом. Он единственный выжил. И вот мы уже больше года слышим, как кричит по ночам. Без личного дела я уже и не вспомню, откуда его к нам перевели.

Фрэнк остановился, прислонившись плечом к стене. Его лицо в тусклом свете казалось высеченным из камня, которому давно пора на покой.

— Если не секрет, зачем вам именно боевой опыт? — спросил он, и в голосе не было любопытства — скорее профессиональная осторожность. — Доктор Черчилль, да упокой Господь его душу, всегда говорил, что военный ПТСР лечится иначе, чем гражданский. Но большинство людей здесь, — он кивнул в сторону длинного коридора, уходящего во тьму, — не в том состоянии, чтобы рассказывать связные истории. Они видят врагов там, где их нет.

Он помолчал, давая словам осесть, и добавил:

— Черчилль говорил, что только пятнадцать процентов пациентов этого корпуса когда-нибудь увидят общие палаты. Остальным он предписал пожизненное содержание. Он пытался переводить некоторых на трудовую адаптацию — работа в мастерских, упаковка медикаментов, — но система ломалась о них, как волна о скалу. Некоторые слишком опасны. Другие слишком сломаны. Третьи уже не помнят, кем были до того, как сюда попали.

Фрэнк посмотрел на Аню. В его взгляде не было страха или подобострастия — только усталое уважение человека, который привык иметь дело с сумасшедшими и богами, и не видел между ними большой разницы.

— Конкретные имена? — он пожал плечами. — Спросите любого из них. Вам каждый скажет, что он — особенный. И крупно ошибётся.

Фрэнк стоял чуть поодаль, наблюдая, как розовый силуэт скользит вдоль дверей. Его руки были скрещены на груди, но пальцы нервно постукивали по локтю.

— Обычно здесь всё просто, — начал он, когда Аня вернулась к двенадцатой палате. — Одиночная комната. Кровать, тумбочка, унитаз за ширмой. Стены обшиты мягкими панелями, чтобы пациент не расшиб голову в приступе. Окно забрано решёткой, стекло бронированное. Свет включается снаружи, выключается по расписанию. Никаких шнурков, ремней, острых углов. Стандартный набор для нестабильных.

Он сделал паузу, припоминая.

— Пинк Флойд. Несколько месяцев назад доктор Черчилль перевёл его на индивидуальное наблюдение. Сам заходил, беседовал. Больше никто к нему не входил. Еду передавали через окошко для выдачи. Медикаменты — только по назначению. В прошлом месяце пару раз вводили успокоительное, когда он начинал кричать по ночам. В остальное время сидел тихо.

Фрэнк взглянул на дверь.

— Вы к нему? Он не разговаривает с незнакомыми.

Аня уже просунула бумажку в щель. Несколько секунд ничего не происходило. Свет за мутным стеклом оставался ровным, тень не двигалась.

— Мистер Флойд, — позвал Фрэнк, повысив голос. Он постучал костяшками по металлической двери. — Это Барт. Помните, я для вас приносил яблочный пирог с карамельным сиропом?

Тишина. Ни шороха, ни вздоха.

Фрэнк нахмурился, опустился на корточки и отодвинул заслонку окошка для подачи еды. Внутри горел тусклый ночник под потолком. На кровати, укрытый серым одеялом с головой, лежал человек. Ни ног, ни рук, из-под одеяла не было видно.

— Спит, — сказал Фрэнк, выпрямляясь. — Или делает вид. В любом случае будить его без доктора Танаки не стоит. Даже если Танака — всего год как пожалованный, и ещё в тринадцатом году убирал за нашими пациентами испражнения с пола, он хотя бы знает, как разговаривать с такими, как Флойд. У вас может не получиться. Да и у меня нет никаких инструкций, насчёт того, что делать... На случай, если придёт Рыцарь Круга.

С растерянным видом он отошёл от двери на шаг, давая Ане место для размышлений.

Фрэнк переступил с ноги на ногу, опустив взгляд в пол. Его пальцы замерли на локтях, перестав отбивать нервный ритм. Слова Ани о пироге с карамелью и миндале повисли в воздухе, как кусок мела, застрявший в горле. Он молчал, но его челюсть сжалась так, что желваки проступили под бледной кожей. Глаза скользнули к листу на стене, где крупным шрифтом было напечатано «триггер», и он на мгновение прикрыл веки, будто пытался спрятаться от собственной невнимательности. Ему следовало знать. Черчилль наверняка говорил. Но он не слушал, или забыл, или просто привык, что за этими дверями слова уже не имеют значения.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

— Фрэнк!

Голос Танаки ударил по коридору, как резиновая дубинка по бетону. Заместитель заведующего шагал к ним, его белый халат развевался за спиной, лицо раскраснелось от быстрой ходьбы. Он остановился в трёх шагах, уперев руки в бока, и его дыхание вырывалось короткими облачками пара в прохладном воздухе.

— Какого чёрта ты делаешь? — Танака говорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Твой пост — у дверей. Ты даже не попросил Джонатана тебя подменить. Уходишь — предупреждаешь. Черчилль за такой косяк не церемонился бы. Ты это знаешь. Так что ради всего святого, из уважения к покойному, соблюдай хоть какие-то правила. Распорядок. Порядок. Мы не в балагане.

Фрэнк вытянулся, его лицо стало ещё более каменным. Он кивнул, не произнося ни слова. Танака перевёл взгляд на Аню, потом на дверь палаты, потом снова на Фрэнка.

— Что здесь происходит?

— Леди Альстрейм пожелала осмотреть пациента в двенадцатой палате, — ответил Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мистер Флойд. Она… у неё есть основания.

Танака поморщился, провёл ладонью по лицу, сдвигая очки на лоб, потом вернул их на место. Его губы сжались в тонкую линию. Он посмотрел на Аню — не так, как смотрел в кабинете, а с той особой смесью досады и покорности, которую рождает присутствие человека, чью волю нельзя оспорить. Рыцарь Круга. Девочка с розовыми волосами и правом входить в любые двери.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Но прежде чем мы откроем, я должен прочитать правила поведения.

Он поднял указательный палец, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк бюрократического рвения, который способен усыпить даже охрану мавзолея.

— Пункт первый: посетитель обязуется сохранять спокойствие и не повышать голос, чтобы не провоцировать пациента. Пункт второй: посетитель не делает резких движений в поле зрения пациента. Пункт третий: посетитель не прикасается к пациенту без его явного согласия, выраженного вербально или невербально. Пункт четвёртый: посетитель не передаёт пациенту никаких предметов, включая пищу, напитки, письменные принадлежности, электронные устройства, а также любые объекты, которые могут быть использованы как оружие или средство членовредительства. Пункт пятый: при первых признаках агрессии или неадекватного поведения посетитель обязуется немедленно покинуть палату и уведомить персонал. Пункт шестой: посетитель не оставляет дверь открытой. Пункт седьмой: продолжительность визита не должна превышать тридцати минут без согласия лечащего врача. Пункт восьмой…

Голос Танаки лился ровно, монотонно, как вода из крана, который забыли закрыть. Слова сливались в однообразный гул, теряя смысл, превращаясь в фоновый шум, под который даже стены, казалось, начинали клониться ко сну.

Фрэнк, стоявший у двери, сначала слушал внимательно, потом его веки отяжелели. Он моргнул раз, другой, третий. Его подбородок едва заметно опустился к груди, и он дёрнул головой, возвращая себя в реальность. Но Танака всё читал. Пункт двенадцатый. Пункт тринадцатый. Где-то далеко в коридоре зажужжал вентилятор, и этот звук слился с голосом доктора в одну сонную симфонию.

Фрэнк прислонился плечом к стене, прикрыл глаза. Танака монотонно перечислял пункт двадцать первый, касающийся порядка действий при возникновении пожара. Его собственные глаза были полузакрыты, он читал по памяти, механически, как заведённая игрушка, которая не знает усталости.

— ...Пункт тридцать четвёртый: при обнаружении у пациента признаков соматического заболевания, посетитель...

Танака вдруг замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на Аню, потом на дверь.

— ...Всё, — сказал он, и в его голосе прорезалось удивление человека, который только что понял, что говорил последние десять минут. — Прошу прощения. Я увлёкся.

Он достал из кармана халата пластиковую карту, приложил к считывателю. Замок щёлкнул. Дверь открылась с низким, протяжным стоном, словно её давно не смазывали.

Танака шагнул внутрь первым. Аня последовала за ним.

В палате пахло лекарствами, потом и чем-то приторно-сладким — тем самым запахом, который остаётся, когда человек ест одни и те же больничные обеды месяцами. Ночник под потолком отбрасывал желтоватый круг на серое одеяло, под которым угадывалась фигура. Человек лежал неподвижно, укрывшись с головой. Даже дыхания не было слышно.

Танака остановился в двух шагах от кровати.

— Мистер Флойд, — позвал он тихо. — У вас посетитель. Леди Альстрейм. Она хочет поговорить с вами.

Ни звука. Ни движения.

— Мистер Флойд, — повторил Танака, чуть громче. — Пожалуйста, откликнитесь.

Тишина стала плотной, как вода в глубоком колодце. Танака напрягся, его плечи поднялись, он сделал шаг вперёд, протянул руку к краю одеяла. Пальцы дрожали, когда он потянул ткань вниз.

Под одеялом оказались два больничных матраса, сложенных один на другой, и три подушки, утрамбованные в середине так, чтобы создавать иллюзию человеческого тела. Простыни были смяты, наволочки сдёрнуты. В изголовье, на голой сетке кровати, лежала маленькая фигурка оригами — бумажный журавлик, сложенный из страницы, вырванной из медицинской карты.

Танака выпрямился. Его лицо побелело. Он обернулся к Ане, открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Его глаза заметались по палате — под кровать, за ширму, в угол, где стояла пустая тумбочка.

— Его нет, — прошептал Танака. — Здесь никого нет.

Он повернулся к двери, где замер Фрэнк.

— Как? — голос Танаки сорвался на фальцет. — Как он вышел? Дверь была закрыта. Я сам её открыл. Ты видел, Фрэнк? Ты следил?

Фрэнк молчал, глядя на пустую кровать. Его лицо ничего не выражало — только глубокая, бездонная усталость человека, который привык, что в этом месте реальность тоньше, чем бумага для оригами.

Танака схватился за голову, запустил пальцы в волосы.

— Это невозможно, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Только паника, растущая как чёрная дыра внутри грудной клетки. — Он был заперт. Заперт! Я сам проверил замок вчера вечером. Фрэнк, ты проверил сегодня утром? Фрэнк!

Но Фрэнк уже доставал рацию из кармана, и его большой палец дрожал над кнопкой вызова.