Тишина в приемной была другой. Не той стерильной, выверенной тишиной, что встречает посетителей в обычные дни, а той, что остается после того, как все ушли. Гул вентиляции — тот же. Свет от ламп дневного освещения — тот же. Но воздух... воздух был чужим.

Мужчина за стойкой даже не поднял головы, когда Аня вошла. Его пальцы застыли над клавиатурой, глаза смотрели в монитор, но не видели его. На левой стороне груди, под нагрудным карманом идеально отглаженной формы, угадывался край белого квадратика — похоронка? нет, просто листок бумаги, на котором он, видимо, записывал что-то важное, а потом забыл убрать.

— Проходите, — сказал он, не глядя. Голос был плоским, лишенным даже той дежурной вежливости, которую он демонстрировал при первой встрече. — Туда. Кабинет открыт.

Он не спросил, зачем. Не сверился со списком. Ему было все равно. Возможно, статус Ани все еще работал. Возможно, теперь ему действительно стало все равно.

Коридор на втором этаже встретил ее запахом табака — чужого, навязчивого, въевшегося в обивку стен. Кто-то курил здесь прошлой ночью, прячась от камер или просто не в силах ждать. Полицейские, наверное. Желтую ленту с двери уже сняли, но на косяке остался липкий след — клейкая лента не хотела отпускать место преступления так легко.

Дверь была приоткрыта.

Кабинет выглядел почти так же, как три дня назад. Почти.

Солнце било в окно, освещая все тот же хаос бумаг, все те же стопки документов, пустые чашки из-под кофе. Монитор компьютера был темен. Кресло стояло на месте, чуть отодвинутое от стола, будто Черчилль только что встал и вышел на минуту.

Но запах.

В кабинете пахло по-другому. Табак смешивался с чем-то химическим — порошком для снятия отпечатков, которым щедро посыпали поверхности. Черный порошок еще остался на подоконнике, на ручке ящика стола, на корешках книг в шкафу. Кто-то работал здесь тщательно, методично. Кто-то искал что-то конкретное.

Бумаги лежали не совсем так, как в прошлый раз — их явно листали, перебирали, некоторые стопки сдвинуты. Но на столе, в самом центре, выделялась одна группа папок. Разные цвета, разные форматы, но объединенные одним — они лежали отдельно, будто их изучали с особым вниманием.

Пациенты Черчилля. Те, кого он, возможно, считал важными в последние дни своей жизни.

На корешках — обычные фамилии, ничего не говорящие. Но среди них сиял знакомый глянец — ее собственная папка.

Внутри — все те же скучные медицинские формулировки, которые Черчилль изучал при ней. Перевод Милтона. Симптоматика. Ничего нового. Ничего, что объясняло бы.

Папка была тяжелой. Неловкое движение и вот изнутри выскальзывает еще один файл — тонкий, пластиковый, без опознавательных знаков. Он падает на пол с тихим шлепком, раскрывшись веером страниц.

На обложке — ничего. Ни имени, ни номера, ни даты. Только внутри, на первом листе, размашистым, почти небрежным почерком Черчилля было выведено:

«Пинк Флойд»

Ниже — машинописный текст, сухой, официальный, пробитый на старой игольчатой принтерной ленте. Серая бумага, выцветшие чернила, запах архива.

ИМЯ: ПИНК ФЛОЙД
ДАТА РОЖДЕНИЯ: 2 сентября 1964 года
ГРАЖДАНСТВО: СБИ
СТАТУС: Ветеран, инвалид боевых действий (категория А)

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ:
Поступил в медицинский центр «Белен» 14.03.2013 с диагнозом: ПТСР, хроническая форма, осложненная психотическими эпизодами.

АНАМНЕЗ:
Ветеран войны 2010 года с Японией. Участник боевых действий в зонах активного сопротивления Объединенного Японского Фронта (ОЯФ). Демобилизован по состоянию здоровья в 2012 году. Данные о периоде службы с 2010 по 2012 год фрагментарны, предоставлены военным ведомством с грифом ограниченного доступа.

При поступлении: жалобы на галлюцинации (слуховые и зрительные), бред преследования, эпизоды потери ориентации во времени и пространстве. Отмечается шизофазия — речь пациента представляет собой поток обрывков фраз, неологизмов, отсылок к событиям, не имеющим подтверждения в реальности. Периодически идентифицирует себя с персонажами массовой культуры, военными деятелями, вымышленными личностями.

ДИНАМИКА ЛЕЧЕНИЯ:
2013-2014: Частичная ремиссия на фоне медикаментозной терапии. Пациент способен к поддержанию беседы, но сохраняются бредовые конструкции, связанные с «цифровым вмешательством в сознание».

2015-2017: [ДАННЫЕ ЗАКРАШЕНЫ ПОЛНОСТЬЮ. ЧЕРНАЯ ТИПОГРАФСКАЯ КРАСКА, ДЕЛАЮЩАЯ ТЕКСТ АБСОЛЮТНО НЕЧИТАЕМЫМ НА ТРЕХ СТРОКАХ]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ НА МОМЕНТ ИЮНЬ 2017:
Психическое состояние пациента остается стабильно невменяемым. Сохраняются:
— Шизофазия (речевая окрошка, неологизмы, «словесный салат»);
— Бредовые идеи (убежденность в существовании «системы управления сознанием», доступ к которой якобы имеет сам пациент);
— Галлюцинаторный синдром (пациент описывает «комнаты внутри головы», «других людей, живущих в нем», «трансляции из внешних источников», а также чувствует не существующие запахи: миндаля либо яблока с карамелью).

Рекомендовано: пожизненное содержание в специализированном стационаре закрытого типа медицинского центра «Белен».

Подпись: Р. Черчилль, д.м.н.
Дата: 17.06.2017

В кабинете стало тише. Солнце за окном светило все так же ярко, но тени от кипарисов на асфальте стали длиннее, резче, будто кто-то невидимый подправил контрастность реальности. Где-то в коридоре зазвучали шаги — ровные, деловые, приближающиеся.

Аня держала в руках историю человека, которого никогда не видела. Человека, который, возможно, знал что-то важное. Человека, чье имя — Пинк Флойд — теперь звучало в ее голове эхом, похожим на сигнал, который она уже слышала.

Там, внизу.

В оранжевом свете.

Где пахло яблоками и карамелью.