По любым вопросам обращаться

к Vladimir Makarov

(Telegram, Discord: punshpwnz)

По любым вопросам обращаться

к Vladimir Makarov (tg, dis: punshpwnz)

Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » Основная игра » 02.02.18. Крысы и короли


02.02.18. Крысы и короли

Сообщений 21 страница 37 из 37

1

1. Дата: 2 февраля 2018 года
2. Время старта: 18:00
3. Время окончания: 21:00
4. Погода: Небо над одиннадцатым сектором затянуло плотной пеленой, будто кто-то накрыл город грязным брезентом. Солнце, которое ещё утром заливало академию оптимистичным светом, сдохло за горизонтом, оставив после себя лишь серую муть. Температура упала до четырёх градусов — достаточно холодно, чтобы мёрзли руки, но недостаточно, чтобы пошёл снег и прикрыл эту кровавую кашу. Но здесь, под землёй, это не имело никакого значения.
5. Персонажи: Мао, Пинк Флойд, С.С.
6. Место действия: СБИ, 11 сектор, Нео-Токио
7. Игровая ситуация: Трое спустились в ад. Пинк Флойд, человек без прошлого, с Гиассом в башке и пороховой гарью в лёгких, уводил двоих странных спутников через технические тоннели под разгромленной академией. Они миновали гигаструктуры — чудовищные плиты, на которых Британия возвела свой «рай» для избранных, — и ушли глубже, туда, где бетон уступает место старой кладке, а запах озона сменяется сладковатой вонью столетних нечистот. Коллекторы под Нео-Токио — последнее убежище крыс, бомжей и тех, кто слишком опасен, чтобы умереть на поверхности. Здесь, в тишине, нарушаемой только капелью и далёким гулом воды, Пинк наконец останавливается. Он поворачивается к Мао — телепату, чей дар сжирает его заживо, и к С.С. — бессмертной ведьме с глазами, видевшими столетия. В его голове слишком много вопросов. Кто он такой? Почему умеет убивать так, будто делал это всю жизнь? Что за хрень теперь живёт у него в мозгу? И, главное, — почему двое, которым нет никакого дела до чужой боли, всё ещё идут за ним по пятам через эту вонючую дыру? Времени мало — наверху война, и она обязательно полезет вниз. Но перед тем как двигаться дальше, Пинк Флойд намерен получить ответы. Хотя бы на пару вопросов.
8. Текущая очередность: Пинк Флойд, С.С., Мао

+4

21

Синий свет оказался просто лампой. Длинной, трубчатой, вмурованной в бетон над нишей, которая когда-то была частью дренажной системы или, может быть, распределительным щитом — Пинк не был уверен, да и какая разница. Важно было другое: свет был холодным, стерильным, он вырезал из темноты очертания ржавых труб, пультов с выбитыми стеклами и человека, который сидел на ящике из-под снарядов.

Человек был старым. Не в том смысле, в каком старыми бывают люди на поверхности, с морщинами и сединой, — здесь, внизу, возраст был другим. Он въедался в кожу, как ржавчина въедается в металл, оставляя рыжие пятна и неровные края. Лицо у мужчины было узким, с заостренным подбородком и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Пинка с той же отстраненностью, с какой смотрят на дождь за окном. Он не удивился, когда они вошли. Только поднял голову и кивнул — коротко, как будто ждал их.

— Хранитель Огня? — спросил Пинк, останавливаясь у входа в нишу.

Старик усмехнулся. Усмешка вышла сухой, как потрескавшаяся земля, и Пинк увидел, что у него нет половины зубов.

— Хранитель Огня, — повторил он, и слово это прозвучало так, будто он пробовал его на вкус. — Забавно. Тот парень у бочки любит красивые слова. Выбросьте из головы эту чепуху. Я просто пытаюсь, чтобы они не сожрали друг друга.

Он махнул рукой в сторону помещения, и Пинк огляделся. Ниша была глубже, чем казалось снаружи — метров десять в длину и около пяти в ширину. Ржавые трубы тянулись по стенам, сходясь в центре в сложную систему вентилей и клапанов. Когда-то здесь, вероятно, был распределительный узел, контролировавший потоки воды или воздуха. Теперь на полу лежали матрасы, сбитые из старых тряпок, а на ящиках стояли свечи. С потолка свисали провода — толстые, оплетенные черной изолентой, и некоторые из них, кажется, были живыми.

— Здесь раньше была насосная станция, — сказал старик, перехватив взгляд Пинка. — Качали воду из нижних слоев. Потом британцы все перестроили, и станция стала не нужна. А мы остались, и обитаем тут как плесень.

Пинк перевел взгляд на старика. Тот сидел на ящике, сложив руки на коленях, и смотрел на них с той спокойной внимательностью, которая бывает у людей, привыкших ждать. Не зря. Просто ждать.

— Меня все зовут по-разному, — продолжил старик. — Кто-то — старый, кто-то — дядя. А кто-то — король, как ты сказал. Но это смешно. Король без короны, без дворца, без подданных. Я просто тот, кто знает, где сухо, а где мокро. И кто может сказать, куда лучше не ходить.

Он поднял руку и почесал за ухом.

— Заплутали?

— Да, — ответил Пинк, присаживаясь на корточки у входа в нишу, чтобы не заслонять свет.

Старик кивнул, и в этом кивке Пинк увидел что-то, похожее на усталость. Не на ту усталость, которая проходит после сна, а на ту, которая становится частью тебя, как шрам.

— Хех. Случайных пассажиров у нас не бывает, — сказал старик. — Полиция знает о нас. Всё знают. И тайная полиция тоже. Даже если они делают вид, что не знают. Мы у них на учете. Как один большой муравейник. Им проще следить за муравейником, чем за каждым муравьем в отдельности. Поэтому они не трогают нас. До поры до времени.

Он потянулся к боку, достал оттуда жестяную кружку, глотнул.

— Я им помогаю иногда. Когда они приносят еду, и лекарства. Я не могу сказать «нет», Пинк. Потому что тогда они перестанут приносить помогать. Или просто дадут знать, что нам стоит исчезнуть. Ты понимаешь, о чем я?

Вопрос повис в воздухе. Пинк смотрел на старика и видел в нем то, что видел раньше — в других местах, в других людях. Смирение. Не то, которое идет от силы, а то, которое идет от усталости.

— Почему вы не подниметесь наверх? — спросил он. — Сейчас японцам дают паспорта. Говорят, что они равны. Что они могут жить, работать, учиться. Почему вы остаетесь здесь?

Старик усмехнулся, и в этой усмешке Пинк увидел что-то, похожее на жалость. К себе. К ним. Ко всем, кто задавал этот вопрос.

— Один человек не может победить толпу, — сказал старик. — Один человек может только выжить. Или умереть. А толпа — она везде. Наверху, внизу, по бокам. Толпа решает, кто прав, а кто виноват. Толпа решает, кто получит паспорт, а кто останется внизу. И я не верю ни одному британскому слову. Ни единому. Потому что слова — это вода. Они текут. А камни остаются. И мы — камни. Мы лежим там, где нас положили. И ждем, когда вода уйдет. Или когда нас смоет.

Старик поставил кружку на пол, и она звякнула о бетон.

— Мы ещё ищем белобрысого парня, — опомнился Пинк, ещё раз взглянув на седину мужчины. — Молодой, в форме, как у девушки.

Кивок в сторону С.С.

— Таких чистюль тут несложно отыскать, но сами они потеряться могут с лёгкостью. Эти тоннели идут далеко. Там можно выйти к поверхности. А можно уйти вниз, глубоко вниз. И не вернуться.

Старик поднялся с ящика. Движения его были медленными, но точными — как у человека, который знает, что каждое движение может стать последним.

— Я найду его, — сказал он. — Оставайтесь здесь. Здесь сухо. Здесь безопасно. Надолго я не уйду.

Он шагнул к выходу из ниши, и через мгновение его фигура растворилась в темноте, оставив после себя только запах старого дыма и сырости. Пинк смотрел ему вслед, прислушиваясь к затихающему звуку шагов. Потом перевел взгляд на помещение.

Два выхода. Один — через который они вошли, в главный зал. И второй — вентиляционная шахта под потолком. Решетка была сломана, и в темном проеме виднелись следы от ботинок, сбивающие налет ржавчины на краях люка.

Пинк посмотрел наверх. Потом на С.С. Она стояла у стены, прислонившись спиной к трубе, и ее лицо в синем свете казалось почти прозрачным, как у статуи из старого фарфора.

— Что думаешь? — спросил он, не отрывая взгляда от шахты. — Насчет старика. Насчет места. И насчет того, что он знает больше, чем говорит.

Пинк подошел к стене под вентиляционной шахтой и коснулся пальцами ее края. Металл был холодным, на ощупь влажным.

— Можно ли ему доверять?

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+7

22

Синий свет облизывал трубы, выхватывая из темноты их ржавые спины. С.С. стояла у стены, прислонившись плечом к бетону, и смотрела на то место, где только что исчез старик.

Вопрос Пинка повис в воздухе, как окурок, который кто-то бросил в лужу — ещё дымится, но уже тонет.

— Доверять?

Она повторила слово, пробуя его на вкус, и нашла его пресным.

— Доверие — это когда ты веришь, что другой человек не предаст. Но для этого нужно знать, что он может предать. А мы не знаем. Мы вообще ничего о нём не знаем. Только то, что он сказал сам. А люди всегда говорят то, что хотят, чтобы мы услышали.

Она перевела взгляд на вентиляционную шахту. Следы на ржавом металле выглядели свежими — словно кто-то лазил туда совсем недавно.

— Я видела много таких стариков. В разных городах, в разные времена. Они всегда сидят у огня или у лампы. Всегда знают, где сухо, а где мокро. И всегда говорят, что они просто пытаются, чтобы другие не сожрали друг друга.

Голос С.С. звучал ровно, без интонаций, как будто она читала вслух старую газету.

— Они говорят достаточно, чтобы казаться полезными. Достаточно, чтобы ты поверил, что они на твоей стороне. Но никогда не говорят всего. Потому что если бы они сказали всё, ты бы понял, что они не на твоей стороне. Они на своей стороне. Всегда.

Тени на стенах дрогнули, когда где-то вдалеке лопнула ещё одна лампа. Звук ударил по ушам, как пощёчина.

— Один умный человек когда-то сказал, что мы не столько боимся того, что другие сделают нам, сколько того, что они скажут о нас. Но он ошибался. Мы боимся того, что они скажут нам. Потому что слова — это оружие. А молчание — это броня.

Она посмотрела на Пинка. В синем свете его лицо казалось вырезанным из камня — жёсткое, с острыми углами, с тенями, которые залегали так глубоко, что, казалось, доходили до костей.

— Этот старик сказал достаточно, чтобы мы остались. Сказал достаточно, чтобы мы ждали его возвращения. И ушёл. А теперь подумай: если он хотел помочь, почему он не спросил, как выглядит твой белобрысый друг? Почему он не спросил, как его зовут, когда его видели в последний раз, где он мог пойти?

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в воздухе, как пыльца на мокрой поверхности.

— Он знает. Он всё знает.Но он не говорит. Потому что если он скажет — он потеряет контроль. А контроль — это единственное, что у него есть. Единственное, что осталось у человека, который живёт внизу, под землёй, среди крыс и грязи, и называет себя Хранителем Огня.

С.С. отошла от стены и сделала шаг к выходу из ниши, туда, где темнота вновь смыкалась над головами.

— Самые опасные люди, Пинк, — это не те, кто много говорят. И не те, кто много делают. Самые опасные — те, кто много молчат. Потому что в их молчании — всё. Каждое слово, которое они не сказали, — это решение, которое они уже приняли. И мы не знаем, какое.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+6

23

Синий свет стерильно облизывал трубы, и Пинк стоял у вентиляционной шахты, глядя на следы на ржавом металле. Вопрос С.С. висел в воздухе, но он не спешил отвечать. Сначала — осмотр. Потом — разговор. Так работало его тело, и он перестал спорить с этим порядком вещей.

Пальцы коснулись края люка. Металл холодный, влажный. Следы свежие — кто-то лез сюда не больше часа назад. Ржавчина сбита недавно, края зазубрены, но без свежих сколов. Осторожно. Кто-то знал, куда лезет, и не спешил. Разведчик. Или просто местный, которому надоело сидеть внизу.

— Поздно, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Искать его своими силами нужно было раньше. Когда мы спустились. Когда он ещё был в поле зрения. А не сейчас, когда он провалился в толпу, а мы сидим в норе и ждём старика с бочкой, который, возможно, знает больше, чем говорит, но говорит ровно столько, чтобы мы остались.

Он повернулся к С.С. В синем свете её лицо казалось вырезанным из старого фарфора — белое, почти прозрачное, с тенями, которые залегали так глубоко, что, казалось, доходили до костей. Холодный свет не добавлял ей тепла. Она стояла, прислонившись к трубе, и смотрела на него с той же отстранённостью, с какой смотрят на дождь за окном.

— Доверие, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты говоришь, что доверие — это когда веришь, что другой не предаст. И что для этого нужно знать, что он может предать. Логично. Но есть один нюанс.

Он отошёл от шахты и сделал шаг в центр ниши. Тени на стенах дрогнули, когда он пересёк полосу света.

— Доверие — это выбор, а не знание. Ты выбираешь верить или не верить, даже если не знаешь. И тогда ты не доверяешь никому. И это работает. До первого раза, когда тебе понадобится помощь. А она понадобится. Потому что одиночество — это роскошь, которую ты можешь позволить себе только до тех пор, пока ты силён. А когда ты слаб — одиночество становится клеткой.

Он остановился, глядя на С.С. В его взгляде не было вызова, только усталое внимание.

— Мы — группа. Или, по крайней мере, мы должны быть группой. Ты. Я. Мао. Даже если он сейчас не с нами. У нас есть одна цель — выжить. И для этого мне нужна информация. А информация — у старика. Поэтому я буду ждать. Не потому что я доверяю ему. А потому что у меня нет других вариантов.

Он снова перевёл взгляд на вентиляционную шахту. Следы на металле казались ему почти осязаемыми — он мог представить, как человек ставит ногу на ржавую кромку, как хватается за край, как подтягивается вверх. Может быть, этот человек был здесь совсем недавно. Может быть, он всё ещё здесь.

— Я не спорю с тем, что молчание — это броня. Но у брони есть одна особенность, — он показал на вентиляционную шахту. — Она может защищать, а может быть тюрьмой. И мы не знаем, что выбрал этот старик, пока он не вернётся.

Он повернулся к ней, и в его голосе появилась та сухая, почти механическая нотка, которая появлялась всякий раз, когда он переходил в режим тактического анализа.

— Если он вернётся с информацией — мы двинемся дальше. Если не вернётся — у нас есть шахта. Следы свежие. Кто-то лазил туда недавно.

Он подошёл ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от С.С. В синем свете его лицо выглядело острым, как лезвие.

— Я не считаю доверие слабостью. Доверие — это инструмент. Ты используешь его, когда он нужен. И отбрасываешь, когда он становится опасным. Как нож или пистолеты. Вопрос не в том, кому ты доверяешь. Вопрос в том, когда ты решаешь довериться.

Он выдержал паузу.

— Я доверяю тебе сейчас. Потому что у тебя есть свои причины оставаться здесь и идти за мной, но они не противоречат моим. Но если завтра я увижу, что ты можешь меня предать — я не буду жалеть о своём выборе. Я просто перестану доверять. И это будет не больно. Это будет как переключить рычаг. Как разрядить магазин.

Он отошёл к стене и прислонился к ней спиной, чувствуя, как холодный бетон давит на лопатки.

— В этом и есть суть выживания. Ты не можешь доверять всем. Но ты не можешь не доверять никому. Потому что если ты никому не доверяешь — ты один. А один ты не выживешь. Ты можешь быть сильным, быстрым, умным — но не вездесущим. Тебе нужен кто-то, кто прикроет спину. Даже если этот кто-то однажды может выстрелить в неё.

Он посмотрел на С.С., и в его взгляде мелькнула та самая сухая усмешка, которая появлялась, когда он думал о чём-то, что могло бы быть смешным, если бы он умел смеяться.

— Так что да, я жду старика. Не потому что я верю ему. А потому что он — моя лучшая ставка на данный момент. Если он вернётся — мы получим информацию. Если нет — у нас есть шахта. А если шахта никуда не ведёт — у нас есть ты. И оружие. И полный магазин патронов.

Он перевёл взгляд на вентиляционную шахту. Следы на металле казались ему почти осязаемыми — он мог представить, как человек ставит ногу на ржавую кромку, как хватается за край, как подтягивается вверх. Может быть, этот человек был здесь совсем недавно. Может быть, он всё ещё здесь.

— Единственное, что я знаю точно — сидеть в норе и ждать, когда кто-то решит за нас, не вариант. Мы ждём. Но не дольше, чем это разумно. Если старик не вернётся через пятнадцать минут — лезем в шахту. С тобой или без тебя. Потому что время — это ресурс. И он кончается быстрее, чем патроны.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+6

24

Доверие.

Она прокрутила это слово на языке, как старую монету, и вспомнила Лелуша.

Тогда, в начале, она доверяла ему. Не потому что он был честным — он никогда не был честным. Не потому что он был сильным — он был слабым, как все люди, просто лучше прятал эту слабость за маской и словами. Она доверяла ему, потому что он был первым, кто посмотрел на неё не как на инструмент. Он посмотрел на неё как на человека. И это был самый опасный вид доверия — доверие к тому, кто видит тебя.

Она вспомнила, как он стоял на мосту, смотрел на воду и говорил о мире, которого не мог построить. Говорил о том, что хочет изменить реальность. Она знала, что он не сможет. Знала, что он сломается. Но она осталась. Потому что доверие — это решение. И вера здесь никогда не была ключом, отпирающим двери.

А потом он стёр себя.

С помощью гиасса. Он стёр свою личность, свои страхи, свои желания, своё «я», чтобы стать тем, кем должен был стать. И она смотрела на это и понимала, что её доверие было не ошибкой. Оно просто закончилось. Как заканчивается патрон в магазине. Ты не жалеешь о том, что выстрелил. Ты просто перезаряжаешь.

Она перевела взгляд на Пинка. Он стоял у стены, прислонившись спиной к бетону, и в его глазах горел тот же холодный огонь, который она видела у многих — у солдат, у убийц, у людей, которые слишком долго смотрели в пустоту и научились не моргать.

— Ты говоришь о доверии как об инструменте, — сказала она, и голос её звучал ровно, без интонаций. — И ты прав. Это инструмент. Но не все умеют им пользоваться.

Она отлепилась от трубы и сделала шаг к нему, останавливаясь в центре ниши, где синий свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Есть два типа доверия. Первый — доверие через принцип. Ты веришь человеку, потому что веришь в то, что он не предаст. Это твёрдая конструкция, как бетонная стена. Она держит удар, но если она падает — она падает вся. Разом. И после неё остаются только обломки.

Она помолчала, глядя на него в упор.

— Второй тип — доверие без принципа. Ты веришь человеку, потому что знаешь, что он может предать. Ты принимаешь это как факт, как погоду, как то, что вода течёт вниз. И ты строишь свои действия так, чтобы предательство не стало смертельным. Ты не строишь стену. Ты строишь лабиринт. Ты всегда оставляешь себе путь к отступлению.

Она шагнула ближе, и теперь между ними было не больше метра. Она видела, как синий свет отражается в его зрачках.

— Я доверяла одному человеку. Однажды. Я верила, что он не предаст. И он не предал — он просто исчез. Стёр себя. Оставил только маску. И я поняла, что моя стена была бесполезна. Потому что стена не защищает от того, кто уходит сам.

Она отвернулась, прошла к выходу из ниши, остановилась у края света, глядя в темноту главного зала.

— Ты говоришь, что доверяешь мне. Но ты не знаешь меня. Ты не знаешь, кто я, откуда я, что я могу сделать. И всё равно ты говоришь, что доверяешь мне. Почему? Потому что у тебя нет выбора? Или потому что ты выбрал доверять, даже не зная?

Она обернулась, и в её взгляде мелькнуло что-то, что можно было бы назвать интересом — если бы она позволяла себе такие вещи.

— Я слышала историю о человеке, который построил лабиринт, чтобы спрятать сокровище. Он строил его так долго, что забыл, где выход. И когда он нашёл сокровище, он понял, что не может его вынести. Потому что лабиринт был не для того, чтобы прятать. Он был для того, чтобы не выходить.

Она снова посмотрела на него, и в синем свете её лицо казалось старше, чем было — старше, чем должно быть.

— Ты хочешь, чтобы я тебе доверяла. Хорошо. Но знай: моё доверие — это не стена. Это лабиринт. Ты можешь идти по нему, но ты никогда не будешь знать, где выход. И это не потому что я хочу тебя обмануть. Это потому что я сама не знаю.

Она сделала шаг обратно, в нишу, и встала напротив него, на расстоянии, которое позволяло видеть его лицо, но не чувствовать его дыхание.

— Я выбираю верить тебе. Не потому что ты честный. Не потому что ты сильный. А потому что ты идёшь вперёд, даже когда не знаешь, куда. И это единственное, что имеет значение. В этом мире, где всё остальное — просто бетон и вода.

Она замолчала. И в этом молчании, в этой секунде, когда тишина стала гуще, чем бетон вокруг, она снова увидела его — того, другого. Не того, кто стоял перед ней сейчас, усталый и раненый, с пистолетом в кобуре и вопросами в голове. А того, кто мелькнул в видении, когда она увидела его в зале, где они самозабвенно танцевали с Мао.

Мир Си. Бесконечное пространство, где время течёт иначе, где мысли становятся осязаемыми, а память — это не воспоминания, а живая ткань, которую можно потрогать. Она видела его там. Глаза его горели, как два выстрела. И в них было то, чего она не видела ни у кого за сотни лет — пустота, которая не была пустотой. Пустота, которая ждала заполнения. Она помнила, как её собственное тело, её бессмертное, вечное тело, которое не знало боли уже много веков, вдруг отозвалось на его присутствие. Кости заныли там, где костей уже не должно было быть. Кожа покрылась мурашками, которых не было со времён Лондона. И впервые за долгое время она почувствовала страх. Не тот страх, что приходит от осознания, что ты стоишь на пороге чего-то, что изменит всё. Что ты не властен над тем, что произойдёт дальше.

Она смотрела на него сейчас, в этом синем свете, и видела того же человека. Только теперь он не был видением. Он был реальным. Он стоял перед ней, дышал, говорил о доверии и патронах. И она не могла понять, почему он вызвал в ней тот ужас. Почему он, простой человек с пустой головой и гиассом в башке, заставил её почувствовать то, что она не чувствовала веками.

Может быть, потому что он был не просто человеком. Может быть, потому что в нём было что-то, что нарушало правила. Что-то, что не вписывалось в её картину мира, выстроенную за тысячи лет наблюдений. Что-то, что заставляло её сомневаться в том, что она знает о вечности, о бессмертии, о гиассе.

Она думала о том, что, возможно, именно поэтому она пошла за ним. Не потому что он был интересен. Не потому что он был полезен. А потому что он был исключением. И исключения всегда нарушают порядок. А порядок — это клетка. Даже если клетка кажется бесконечной.

Она отвела взгляд, посмотрела на ржавые трубы, на свечи, на тени, которые танцевали на стенах, и добавила почти про себя:

— И ещё. Спасибо. За то, что сказал про доверие. Я давно не слышала ничего, что заставляло бы меня думать. А ты заставил.

На языке остался привкус ржавчины и старого дыма. С.С. прислонилась к стене рядом с Пинком, чувствуя, как холодный бетон давит на лопатки, и смотрела на выход, откуда должен был вернуться старик. Или не вернуться.

Ждать — это то, что она умела лучше всего. Века превратили ожидание в искусство, а искусство — в привычку. Она ждала Лелуша. Ждала, когда он вернётся, когда он станет тем, кем должен был стать. Он стал. И она осталась.

В любом случае, время шло. И в этой бетонной норе, освещённой холодным синим светом, оно имело тот же вкус, что и всегда — вкус железа и пустоты.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

Отредактировано Marika Soresi (2026-09-01 01:14:07)

+6

25

Синий свет стекал по его предплечьям, оставляя на коже бледный, почти фосфоресцирующий налёт. Пинк пошевелил пальцами, проверяя, не затекли ли они — холод и неподвижность делали своё дело, но рука слушалась. Он переложил пистолет из правой ладони в левую, потом обратно, просто чтобы занять руки.

— Заставил думать, — повторил он, и голос его прозвучал с той сухой, почти механической ноткой, которая появлялась каждый раз, когда он натыкался на что-то, что не укладывалось в его тактическую схему. — Ты это серьёзно? Ты в какой бочке мариновалась?

Пинк усмехнулся — коротко, беззвучно, больше похоже на выдох, чем на смех.

— За последние несколько недель я встретил дохрена людей, и каждый, каждый вынуждал меня думать, даже когда особо не хотелось. Крис, которая тащила меня по городу, пока я не знал, как дышать. Альт, который говорил так, будто я должен был знать всё, что он говорит. Виллетта со своей железной логикой, Лесли, который умудряется быть одновременно террористом и философом. И даже тот парень с бочкой, который сидит у костра и раздаёт мудрости, как конфеты. Все они заставляли меня думать. Каждый день. Каждую минуту.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг в центр ниши, где синий свет падал на него сверху, вырезая резкие тени под скулами.

— Так что у меня для тебя два варианта. Первый — ты настолько привыкла к собственному мозгу, что перестала замечать, как он работает. Ты думаешь, что не думаешь, потому что для тебя это как дыхание — ты не замечаешь, пока не начнёшь задыхаться. Второй — ты настолько устала за все эти века, что просто отключила кнопку «думать» в надежде, что когда-нибудь кто-то придёт и нажмёт её за тебя.

Пинк остановился напротив неё, на расстоянии вытянутой руки, и в его глазах мелькнула та самая сухая искра, которая появлялась, когда он говорил о чём-то, что находил одновременно забавным и абсурдным.

— Не обижайся. Я не говорю, что это плохо. Просто это звучит странно, знаешь ли. Если и есть кто-то, кто должен думать постоянно, так это ты. У тебя было больше времени, чем у любого из нас. Ты видела больше, чем мы сможем представить. Ты должна была накопить столько мыслей, что они должны были бы вылезать через уши, как у нашего телепата.

Пинк замолчал, глядя на неё с тем же вниманием, с каким смотрел бы на карту незнакомого города.

— Раз уж мы заговорили об этом, — сказал он, и в голосе его появилось любопытство — не праздное, а скорее тактическое, как у человека, который ищет слабое место в системе, — у тебя было время встретить кучу людей. Не просто людей — тех, кого человечество потом назовёт великими. Учёных, которые перевернули представления о мире. Мыслителей, которые создавали системы, по которым живут целые цивилизации. Первооткрывателей, которые расширяли границы известного.

Пинк наклонил голову чуть вбок, разглядывая её лицо в синем свете.

— Ты встречала кого-нибудь из них? Ну, там, Ньютона, пока он сидел под яблоней. Дарвина, пока он собирал жуков. Канта, пока он размышлял о морали.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+5

26

Слова Пинка осели где-то в районе солнечного сплетения — не больно, просто тяжело, как свинцовая пластина, которую положили на грудь, чтобы проверить, дышишь ли ты ещё. Она смотрела на него и видела того, кто не знает себя, но знает мир. Странная конструкция. Как дом, у которого есть крыша, стены, окна, но нет фундамента. Или есть, но он залит не тем бетоном.

— Ты помнишь Ньютона, — сказала она, и голос её звучал ровно, как поверхность старого пруда. — Помнишь, что он сидел под яблоней. Помнишь, что он открыл закон всемирного тяготения. Но ты не помнишь, где ты был, когда узнал об этом. Ты не помнишь, кто тебе рассказал. Ты не помнишь, что чувствовал.

Она сделала шаг к нему, и синий свет скользнул по её лицу, вырезая глубокие тени под скулами.

— Твоя картина мира яркая. Полная деталей. Ты знаешь, как устроен мир, как работают механизмы, как люди взаимодействуют друг с другом. Ты знаешь историю, философию, науку. Всё это есть. И только одно место в этой картине — белое пятно. Ты сам.

Она остановилась напротив него, на расстоянии, которое позволяло видеть его лицо, но не чувствовать его дыхание. Отвернулась и прошла к стене, где ржавые трубы сходились в сложный узел вентилей и клапанов. Провела пальцем по одному из них — металл был холодным, покрытым слоем маслянистой пыли.

— Ты спрашиваешь, как я могу доверять тебе, когда ты не знаешь, кто ты. А я скажу тебе: может быть, именно поэтому я и доверяю тебе. Потому что ты — пустой лист. Не тот, на котором ничего не написано, а тот, с которого стёрли только одну строчку. И я хочу знать, что там было написано. До того, как её стёрли. Или... До того, как успели нарисовать.

Тишина в нише стала глубже, как будто сам воздух задержал дыхание. С.С. повернулась к нему, и синий свет упал на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Но в остальном ты такой же человек, как и другие. Ты не понимаешь, что такое бессмертие. Вернее, понимаешь, но не в состоянии познать это понимание. Ты видишь вечность, мудрость. Но не видишь усталости. Не чувствуешь. Знаешь, что это такое? Это когда ты смотришь на мир, и он меняется, но ты остаёшься. Ты смотришь на людей, и они умирают, а ты остаёшься. И каждый раз, когда ты думаешь, что понял что-то важное, мир меняется, и твоё понимание становится бесполезным.

Она помолчала, глядя на него в упор.

— Знаешь, почему снег белый? Потому что он забыл свой цвет. Когда снег падает, он такой же, как всё вокруг. Но потом он тает, замерзает, тает снова, и каждый раз он теряет немного своего цвета. Пока не становится белым. Не потому что он хочет быть белым. А потому что он забыл, каким был раньше.

Она сделала шаг к нему, и теперь между ними было меньше метра. Она видела, как синий свет отражается в его зрачках.

— То же самое происходит со смыслом. Ты думаешь, что он есть. Ты думаешь, что ты его нашёл. Ты строишь вокруг него свою жизнь. И потом он исчезает. И ты не понимаешь, куда он делся. Потому что ты не заметил, как он ушёл. Как снег не замечает, как теряет цвет. Он просто становится белым. А ты просто становишься пустым.

Она снова замолчала, и в этой тишине, в этом пространстве, которое разделяло их, она почувствовала, как что-то дрогнуло внутри неё. Не сердце — сердце давно перестало биться в такт времени. Что-то другое. То, что она считала давно мёртвым.

— И каждый раз, когда ты устаёшь — ты теряешь смысл. И каждый раз, когда ты теряешь смысл — ты становишься белым. Как снег, который забыл свой цвет. И ты не знаешь, когда это случилось. И не знаешь, можно ли вернуть цвет. Ты просто идёшь дальше. Потому что идти дальше — единственное, что ты умеешь. Это единственное, что осталось.

Она отошла от него, прошла к выходу из ниши, остановилась у края света, глядя в темноту главного зала. Оттуда доносился далёкий гул голосов — тех, кто жил здесь, в этом подземном городе. Тех, кто тоже когда-то был другим, а теперь стал белым. Как снег.

Потом она повернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло что-то, что можно было бы назвать улыбкой — если бы она позволяла себе такие вещи.

— Я встречала известных людей. Тут ты прав. Много. Одного я запомнила. Не потому что он был самым умным или самым известным. А потому что он... был странным.

Она снова шагнула к нему, и синий свет упал на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Его звали Бенедикт. Он жил в Голландии, шлифовал линзы, писал книги и никому не нужен был при жизни. Он думал, что Бог — это не старик на облаке. И не природа. И даже не космос. Он думал, что Бог — это сама реальность. Что мы все — части одной субстанции. Части одного целого. И что смысл жизни — не в том, чтобы найти Бога. А в том, чтобы понять, что ты и есть Бог. Не в смысле власти. В смысле связи. В смысле того, что ты не отделён от мира. Ты — его часть. И когда ты это понимаешь, ты перестаёшь искать смысл. Потому что ты уже часть смысла.

В её глазах, пустых и холодных как зимнее небо, мелькнуло что-то, что можно было бы назвать тёплым — если бы она позволяла себе такие вещи.

— Он умер в сорок четыре года. От чахотки. В своей комнате, с книгой в руках. И никто не пришёл на его похороны. Потому что он был странным. Потому что он думал иначе. Потому что он не вписывался.

Она отвела взгляд и посмотрела на ржавые трубы, на свечи, на тени, которые танцевали на стенах.

— Он говорил, что счастье — это не то, что ты достигаешь. Это то, как ты движешься. Что счастье — это не цель. Это способ передвижения. И если ты движешься правильно — ты уже счастлив. Даже если ты не знаешь, куда идёшь. Даже если ты потерялся. Потому что потеряться — это тоже способ двигаться.

Она снова посмотрела на Пинка, и в её взгляде не было ничего, кроме усталости — той, которая не проходит, даже когда ты спишь вечность.

— Может быть, поэтому я пошла за тобой. Потому что ты потерялся. Но ты не остановился. И это единственное, что имеет значение. Не помнить. Не знать. Просто идти. Даже когда снег стал белым. Даже когда цвет исчез.

Она замолчала, было слышно только далёкое капанье воды и тихое шипение лампы, которая горела уже много лет и, казалось, не собиралась гаснуть.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+5

27

Бенедикт... Как тобишь его фамилия?

Пинк прокрутил, как гильзу между пальцев, мелькнувшее в голове имя. Сейчас его голова больше напоминала сито, отверстия в котором, как назидание для трипофобов, зияли на всю хронологию его приключений. И имя это, как дежавю, как десятки других таких же, просочилось внутрь, цепляясь за тонкую проволоку нейронов взвесью сомнений и тревог.

— Славный, видимо, мужик был, — сказал он, глядя на синюю трубку лампы. — Никакой мистики, физика да и только, — он провёл большим пальцем по скобе пистолета, не глядя. — Мы бы с ним нашли общий язык, будь он жив.

Единственное, что Бенедикт не рассчитал — запас прочности собственных лёгких. Часть реальности, которая поняла всё о целом и ничего — о себе.

Он помолчал.

— Счастье как способ передвижения... — Пинк хмыкнул. — Удобная формул, если не знаешь, куда топаешь.Для меня — самое то. По Бенедикту я сейчас счастливейший человек в этом коллекторе, между прочим.

Усмешка вышла сухой, как трут.

Он слушал её — и слышал то, что не произносилось. Голос ровный. Паузы выверены, как у диктора перед вечерним выпуском. Образы — из готового набора: снег, забывший цвет. Монахиня с веригами. Линзы, чахотка, пустой зал на похоронах. Всё лежало на отведённых местах, отполированное до блеска — как ступени в переходе, по которым прошли миллионы ног.

Познавательное шоу. «Вечность с С.С.», выпуск номер бог знает какой. Сегодня в студии — Бенедикт Спиноза, голландский шлифовщик линз и еретик поневоле.

Она рассказывала это не в первый раз. И не в десятый. Может, каждому, кому давала гиасс: вот контракт, а в придачу — экскурсия по могилам великих, чтобы знал, с чем имеешь дело. А, может быть, самой себе, если с бессмертием жизнь становится привычкой. Да что там: наверняка многие люди успевают к жизни привыкнуть сильнее, чем к сигаретам или алкоголю.

И — пусть рассказывает. Справедливо. Его собственный музей пуст: окна заложены кирпичом, экспонаты вывезены в неизвестном направлении. У неё в черепе — библиотека размером с человечество. Он читал из неё одну книгу, и ту — чужую. Так что его дело — слушать и вытаскивать из лекций полезное: как устроен Код, кто может его забрать, по каким правилам идёт игра. Остальное — лишь аккомпанемент.
Разговор сошёл на нет сам собой, как костёр без дров. Взгляды разошлись по сторонам и Пинк только-только начал вслушиваться в тишину, как в друг её мерный такт нарушил нестройный оркестр шагов.

Сначала он принял звук за эхо — гул воды в трубах любит подделывать шаги. Но ритм не соврал. Это был не один человек. И не два. Ритм шёл волнами, вразнобой, гурьбой — и приближался с той стороны, откуда они пришли. От главного зала.

Пинк поднялся без движения — так поднимаются кошки: сначала исчезло напряжение в ногах, потом сам вес. Он подошёл к проёму, прижался к простенку и выглянул на сантиметр. Боковым зрением. Как учили...кто?

Свора оборванцев.

Человек тридцать, может, больше. Лохмотья, серые лица, глаза, привыкшие к темноте — всё местные. Но шли они не шаркая, как бродяги, — шли целенаправленно, держа строй, и впереди шли ведущие. У двоих — обрезы, самодельные, но с ухоженными стволами. У третьего — пистолет, старый, ещё довоенной породы. У остальных — что было под рукой: арматура с заточенными концами, трубы, садовые ножи, цепи, тесаки из листового железа. Одна женщина на ходу поправляла вилы, как причёску.

Один из передних — тот самый, из тройки у костра, что отводил глаза, — поднял руку. Палец лёг в направлении ниши. В них.

Дело пахло керосином.

Расклад собрался в голове за долю секунды, как патрон в магазин. Их сдали — старик, мужики у костра, кто угодно; теперь неважно. Важно расстояние: сорок метров через лабиринт коробок и костров. Полторы минуты, если пойдут спокойно. Меньше, если сорвутся на бег.

Тридцать против одного. Гиасс даст пять секунд — на пять секунд он развалит передний строй и вырубит троих-пятерых. А что потом? А потом арматура, которая длиннее любых рук, достанет до горла. Держать проём? Можно, пока есть патроны. Патроны кончатся раньше, чем их желания. И стрелять нельзя: звук соберёт остальных, а за ними подтянутся те, у кого автоматов больше, чем совести.

Оставалась шахта.

— Смена декораций, ведьма, — Пинк отошёл от проёма. Голос был ровный, будничный — так сообщают, что закончился кофе. — Гости. Тридцать тел, три ствола, остальное — железки. Идут к нам, и у них даже экскурсовод есть: вон, пальцем показывают.

Он оглядел нишу. У входа — распределительный щит, пульт с выбитыми стёклами, ржавый, но тяжёлый. Пинк навалился плечом, стащил его на пол поперёк проёма. Звякнуло. Подпёр обрезком трубы, проверил — стоит. Будет держать, пока не перестанет.

— Кто сдал — старик или братва у костра — теперь без разницы. Полиция знает про муравейник, а муравейник решил, что два чужих муравья с оружием — лишняя статья расходов, — он кивнул вверх, на вентиляционный люк. — Выходим через шахту. Я тебя подсажу, дальше — по обстановке. Если застрянем — в запасе две гранаты и весь мой оптимизм.

Он встал под решёткой, примерился к краю люка — ржавчина сбита, металл держится — и сцепил ладони в замок.

— Ставь ногу. Не благодари.

За самодельной баррикадой нарастал гул: голоса, шаги, звон железа о бетон. Чужой марш катился к ним, как искры по сухой стене.

Пинк стоял под люком, ладони сцеплены, спина к проходу, и слушал, как приближается спектакль, в котором ему отвели роль статиста, убитого в первом акте.

Двенадцать минут из пятнадцати. Ставка сыграла — вот только банк забирали не они.

— Время пошло, — сказал он тихо. — Шагай.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+6

28

С.С. посмотрела на его сцепленные ладони так, будто ей предложили причастие из грязного стекла.

— Уронишь, — сухо, буднично. — Я тебя переживу.

Она поставила подошву ему в ладони. Каблук чуть съехал влево, к костяшкам, и она на мгновение ощутила его пальцы — твёрдые, терпеливые, чужие. Устройства вместо рук. Именной авторский шедевр с незнакомой подписью. Такие дарят с некой целью, и обычно обладатель знает, для чего. Но Пинк не знал. Внутри него стоял пустой артикуляционный зал собора, расписанный незнакомым художником под карту города чужого и незнакомого.

Толчок.

Её подняло — коротко, грубо, точно в тело ударил пневматический молот. С.С. схватилась за край люка, почувствовала под пальцами ржавую крошку и холодное сало грязи, подтянулась и вошла в шахту с сухим скрежетом. Металл принял плечи, сдавил их, грубо попросил не дышать. Она не стала спорить. Спиной упёрлась в одну стенку, ботинками в другую, локти прижала к рёбрам. Теснота. Клетка. Клетка внутри муравейника, над которой ревела голодная стихия, готовая сожрать их обоих и переварить, бездумно, жадно, как медвежья пасть.

Снизу шёл звук — единое тело из рокота хищных голосов. Тридцать с лишним глоток не кричали. Они гудели, как неисправная турбина. В этом гуле уже стоял запах: лук, дым, мокрая шерсть, керосин. С.С. знала такие запахи. Они не зависели от века. Менялись пики, факелы, обрезы, арматура. Менялось слово, которым толпа называла себя: порядок, вера, народ, санитария. Суть оставалась прежней — много рук хотели сделать одну вещь короче.

Она повернула голову. Шахта уходила вбок и вверх, в черноту, разлинованную тонкими рёбрами фланцев. Откуда-то тянуло холодом и карбидом, где-то дальше сочилась вода. Крысиный коридор, устроенный не для человека, а для ремонтировавших его мучеников. Хорошее место для королей.

— Идут, — сказала она вниз, не потому что Пинк не слышал, а чтобы услышать собственный голос в железе.

Баррикада внизу дрогнула. Металл звякнул о бетон, и этот звук был похож на выстрел из погремушки. Потом ещё один. Потом крик — короткий, деловитый, без ярости: команда. Значит, у толпы уже появился язык. Значит, у неё есть вождь.

С.С. сместилась выше, переставляя ногу на ребро фланца. Стенка дрожала от чужих шагов, передавая дрожь через подошву, колено, бедро, позвоночник. Не страх. Механика. Она видела собственное тело как рычаг: точка опоры справа, точка опоры слева, рука как крюк. Даже бессмертие не отменяло удобства. Раны зарастали, но до зарастания боль оставалась честной.

Внизу Пинк стоял под люком. Она видела его лицо в тусклом прямоугольнике — острое, собранное, без возраста. Такой человек мог быть матросом, солдатом, палачом, картографом. Или всеми сразу, если стереть имена и оставить только навыки. Она снова почувствовала тот уродливый, почти телесный зуд — как заноза, не своё воспоминание, а память о памяти. Как будто где-то в её вечности лежала недописанная строка, и сейчас чужая рука выводила её заново.

— А ты не прыткий, — заметила С.С. и сняла с пояса ремешок — часть униформы. Она обвила его вокруг рёбра фланца, проверила узел и опустила конец вниз. — Цепляйся. Если сорвёшься, буду смеяться. И, да, не благодари.

Вернула отправителю его же слова. Да что там: с неё не убудет. Забирайте, не жалко. Когда у тебя вечность, то всего отыщется с запасом. Даже лет. Сколько угодно. Да только забирать их никто не спешил.

Баррикада ответила новым ударом. Пульт сдвинулся на палец, из-под него выскочила щепка, чья-то подошва заскользила по бетону. Толпа не спешила. Толпа пробовала дверь на вкус.

— Прыгай, — сказала С.С. — У тебя есть одна попытка и целая вечность, чтобы потом рассказать, какая она была неудачная.

Она упёрлась спиной, натянула ремешок и ждала, слушая, как подземный король собирает своих подданных на последнюю охоту.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+6

29

Ремешок выдержал.

Пинк повис над нишей на вытянутых руках, зацепился носком за ржавый фланец и пошёл вверх — ладонь за ладонью, носок за носком. При первом рывке плечо дёрнуло: ремешок тонкий, армейская мелочёвка, но узел ведьма вязала на совесть. За спиной, внизу, пульт на баррикаде стонал под ударами, отходя от подпорки сантиметр за сантиметром. Сыпалась штукатурка. Звенело железо.

Потом снизу хлестнул обрез.

Дробь пошла веером — и веер замер. Свинцовые зёрна зависли в воздухе, каждое на своей линии и со своим сроком. Пинк прочёл расклад за полвздоха: центр ложился в левую стенку, крайняя крупинка дотягивалась до правого плеча. Он отвёл плечо на ширину ладони, втянул голову и продолжил подъём, как каскадёр в кадре, который кто-то поставил на паузу. Раз. Пять. Мир захлопнулся, вернув скорость и звук, а вместе с ними — счёт тела: сердце отработало спринт, в висках застучало, из носа на губу сползла тёплая солоноватая нить. Он стёр её о щёку и полез дальше — гиасс выставил счёт за услуги, и торга по нему не предполагалось.

— Держись правее, — выдохнул он вверх, глотая воздух.

Пульт наконец сдался. Звук вышел будничный, как стул, отодвинутый от стола. Баррикада легла, и король трущоб получил обратно тронный зал вместе с вооружёнными подданными. Пинк пожелал им долгого правления и не стал досматривать финал. Стрелять в ответ он тоже не стал: тридцать тел против его арсенала — арифметика не сходилась. Трупы задачу выхода не решали.

Локти он прижал к рёбрам и двинулся по шахте: стенка за спиной, стенка в упоре ног. В ушах нарастало давление — трасса забирала вверх, и воздух менял характер вместе с высотой. Навстречу, по нижнему ребру, промчалась крыса — серая, упитанная, сплошная деловитость. Проскользила мимо его кисти, свернула в боковое ответвление и растворилась в темноте. Местный курьер. Маршруты знал лучше любого картографа.

Через несколько метров Пинк заметил то, за чем обязан был следить с первого шага. Отпечатки. Поверх ржавого налёта: мелкий протектор, сбитый левый каблук, ступня короче его собственной. Свежие — под ними металл блестел голым.

— Ведьма, — он снизил голос; гул снизу сюда уже не доставал, и слова тонули в железе. — У нас попутчик. Кто-то прошёл по этой шахте до нас. Час назад, может, меньше. Размер ступни — с нашего телепата, — он хмыкнул. — Веру в совпадения я разменял ещё в академии. Остались патроны и приметы.

Ремешок он по дороге смотал и закинул вверх, ей за голенище. Инструмент. Инструменты врагу не оставляют.

Дальше трасса выровнялась. Сквозняк сменил направление — теперь тянуло сверху, и вместе с холодом в ноздри въелись запахи: карбид, от которого щипало в носу, мокрый бетон и далёкая гарь, оставлявшая на языке металлический след. Верхний воздух. Вектор на поверхность наметился.

На очередном колене шахта развалилась надвое. Прямо вверх шла узкая горловина со скобами, вбитыми в бетон; метрах в десяти её закрывала решётка — пару прутьев кто-то выломал, и сквозь прореху мерцал жёлтый свет настенных ламп. До поверхности ещё далеко: уж слишком глубоко в стоки они забурились. Вбок уходил рукав пониже, и следы на ржавчине сворачивали именно туда.

— Что думаешь? — Пинк обратился с попутчице. — Лучше скажи, я мысли, в отличие от твоего друга, читать не умею.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+5

30

С.С. посмотрела вверх. Потом вбок. Оба пути выглядели одинаково гостеприимно — как гроб с видом на море.

Вверх, в горловину, лизался жёлтый свет настенных ламп. Ровный, электрический, сытый. С.С. видела такой свет тысячи раз. Он означал людей. Провода и чьи-то смены. Люди с такими лампами сидели на платформах берлинского метро, складывали детей на газеты и делали вид, что наверху просто гроза. К утру некоторые поднимались. Некоторые оставались внизу навсегда — аккуратные, как мясные закрутки в бабушкином погребе. Свет ламп никого ещё не спасал. Он позволял видеть, что именно с тобой происходит.

Вбок тянулся рукав — ниже, глуше, темнее. И следы.

Она скользнула взглядом по отпечаткам. Мелкий протектор. Левый каблук сбит. Шаг торопливый, без оглядки. Так уходят от боли. Прочитать это можно было без всякого гиасса.

Мао шёл бы именно туда, где звук глохнет. Инстинкт у него старше дара: сотни голов, орущих в череп, заставляют искать самую тихую трубу и не смотреть под ноги. Наверху — лампы, а за ними город, который сегодня решал проблемы огнём; для него такой город — кипящий котёл под крышкой из мыслей.

— Вбок, — сказала она. — Наверху лампы. Лампы — это люди, а люди сегодня жгут друг друга по расписанию. Вбок тише, и следы туда же. Сбитый каблук, шаг беглеца. Он услышит весь этот город разом — и пойдёт туда, где эфир глохнет. Поверь старухе, которая слышала миражи: мальчишка выберет железо и воду.

Пауза. Сухая, как воск.

— Если я ошибаюсь — значит, в трубах живёт кто-то третий, кто тоже не любит свет. Тогда твои патроны могут распрощаться с пенсией заранее.

Она первая втянулась в боковой рукав, проверила плечами ширину — железо скребнуло по костям равнодушно, по-хозяйски — и добавила уже из темноты, не оборачиваясь:

— И внеси в отчёт о расходах на двойную пиццу. Ты платишь. Счёт растёт, Пинк Флойд. Считай меня самым дешёвым из твоих кредиторов — с остальных ты берёшь жизнь, с меня только тесто.

Где-то за спиной, внизу, муравейник гудел и не мог успокоиться. С.С. двигалась вперёд, и думала о том, что если следы врут — ей придётся впервые за сто лет извиниться. Перед патронами.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+5

31

— Тесто, — сказал Пинк в темноту перед собой. — Значит, тесто.

Он полз вторым, толкая перед собой «Ruger MP-9», и считал рёбра фланцев под ладонями — так, как другие считают шаги. Фланец. Фланец. Стык. Пауза — колено шахты. Фланец. Ритм держал тело, тело держало ритм.

— Знаешь, что общего между пиццей и мной, ведьма? — он дождался, когда её дыхание сравняется с его. — Мы оба приходим горячими. А остываем — когда нас уже не ждут.

Ответа он не ждал. Он вообще перестал ждать ответов — от неё, от себя, от этого города. Считать фланцы было продуктивнее.

Рукав кончился через двести метров — решётка, прикрытая ржавым листом, кто-то когда-то выломал её и прислонил обратно. Пинк толкнул. Лист отъехал с сухим скрежетом, и они вывалились в тоннель — старую кладку, сводчатый потолок, вода по щиколотку. Пинк упал на колено, встал, прислушался. Тишина. Только капель.

С.С. выбралась следом — без спешки, как будто выходила из такси.

Впереди тоннель ветвился. Три ствола: левый уходил вверх, правый — вниз, центральный тянулся горизонтально, и на стенах его виднелись метки. Белая краска, полустёртая. Японские иероглифы поверх британских кодов — слой на слой, как пломбы на больном зубе. Пинк пошёл центральным, читая знаки на ходу. Стрелка, число «3», крест. Ещё стрелка, «7», перечёркнутый круг. Он не понимал ни одного иероглифа, но геометрию понимал: стрелки вели по магистрали, числа нумеровали стволы, кресты запрещали. Достаточно. Он прибавил шаг.

С.С. держалась за ним — не спешила, но и не отставала. Пинк отметил это про себя. Для женщины, которая говорила о вечности как о хронической болезни, она двигалась на удивление рационально. Ни одного лишнего шага, ни одной лишней фразы. Как будто тело работало на автопилоте, освобождая язык для метафизики.

Они прошли мимо арки, замурованной кирпичом. Мимо тюбинга, помеченного жёлтым. Мимо чугунной трубы толщиной в обхват, от которой шло тепло — действующая, живая. Город нёс свои жидкости над головой, под ногами, сквозь стены, не спрашивая разрешения у тех, кто ползал между его венами.

А потом свет кончился.

Не постепенно — сразу, как будто кто-то выключил рубильник. Тоннель, до этого слабо подсвеченный редкими лампами накаливания, шагнул в абсолютную черноту. Пинк остановился. Вытянул руку — пальцы коснулись холодной кладки. Включил фонарик на «Ruger» — узкий конус белого света выхватил из мрака пол, стены на два метра, и темноту, которая начиналась сразу за ним и не кончалась нигде.

— Спускаемся, — сказал он. — Или поднимаемся. Или идём. Я уже не вижу разницы.

Гул за спиной нарастал. Сначала — как далёкий гром. Потом — как поезд в тоннеле. Потом — как стая, кричащая в один голос. Толпа нашла решётку. Гул замер, словно зверь, вышедший на охоту, потерял след, и у загоняемой добычи появилась фора.

— Они либо потеряли нас, либо скоро поймут, куда идти, — констатировал Пинк. Тавтология. Но в темноте тавтологии успокаивают.

Раздался лязг, словно бешеная псина вырвала цепь с поводком. И Пинк побежал. Не быстро — бережно. Ноги запоминали поверхность, руки касались стен, фонарик выхватывал участки — пол, стена, потолок, пол. Метка. Ещё метка. Стрелка, «9», иероглиф, похожий на ворота. Он среагировал до того, как понял: тело снова знало лучше головы. Прыжок через разрыв, поворот, ещё поворот. Тоннель расширялся. Воздух менялся — уже не затхлый, не тёплый. Холодный, огромный, гулкий.

Фонарик утонул в пространстве.

Пинк остановился на краю. Луч ушёл вперёд и не вернулся — растворился в объёме, который не мог быть тоннелем, не мог быть залом, не мог быть ничем, построенным для человека. Он поднял луч — и увидел колонну. Бетонную, круглую, диаметром с дом. Она уходила вверх, в черноту, и вниз — тоже в черноту, и не было видно ни её начала, ни конца.

Вторая колонна — левее. Третья — правее. Четвёртая — далеко, на границе света. Между ними, под ногами, зияла пустота. Пинк присел на корточки, провёл лучом вниз: луч выхватил краешек платформы, на которой они стояли, а дальше — обрыв. Три этажа вниз, может больше, что-то тёмное, неподвижное. Вода? Бетон? Он не собирался проверять.

Ещё один взмах лучом. По потолку — а потолок был высоко, метров двадцать, может больше — тянулись трубы. Толстые, тонкие, в изоляции и без. Кабельные лотки. Венткороба. Магистрали. Они расходились по колоннам во все стороны, как корни дерева, выросшего вверх ногами.

— Выход, — сказал он и пошёл вдоль края платформы.

Пожарная лестница нашлась через тридцать метров: стальная, с площадками, привинченная к колонне. Пинк дёрнул нижнюю ступень. Не выдвинулась. Он осветил основание — магнитный замок, герметичный корпус, индикатор мёртв. Такая система не открывается ногой, камнем или пулей — только картой доступа, приложенной к считывателю. Он провёл фонариком по соседним колоннам — две лестницы, три. Все одинаковые. Все мёртвые. Обычный электронный замок — шляпа. А вот магнитный, с сакурадайтовыми примесями — самое то. Неплохое такое ограничение, чтобы держать подземный люд в одной зоне и не позволять мигрировать.

Гул превратился в голоса. Отдельные слова. Арабский? Японский? Не важно. Важно, что между ними и голосами не оставалось ничего, кроме этого карниза.

Пинк посветил вдоль стены. Карниз — бетонный выступ шириной сантиметров в сорок — тянулся от их платформы к соседней, метрах в пятидесяти. На той платформе — дверь. Металлическая, с накладкой замка. Может и не выход, но шанс — минимум.

Карниз был плоским. Ни перил. Ни поручней. Ни одного выступа, за который можно уцепиться. Слева — стена с трубами. Справа — пустота. Четыре этажа падения.

Пинк выключил фонарик. Сел на корточки. Посмотрел вниз, где копошилась тьма, потом — назад, где нарастал гул толпы.

— Ведьма, — сказал он. Голос был ровным, как всегда. — Ты боишься высоты?

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+5

32

Путь от баррикады до этого зала С.С. оценила бы как «недостаточно долгий, чтобы заскучать, и достаточно долгий, чтобы пожалеть». Вентиляция сузилась до гроба, выплюнула их в тоннель, тоннель разветвился — и в каждом ответвлении следы Мао исчезали, как сахар в кипятке. Три развилки. Пять. Она сбросила счёт на восьмой. Вероятность встретить мальчика в этом лабиринте падала с каждым поворотом ниже нуля — не потому, что его не было, а потому, что труб было слишком много, а Мао — один, и голова его вела его туда, где тише. Если он жив, он найдёт их сам. Телепаты не теряются — они прячутся. А прячущиеся выходят, когда готовы.

Хотя, кто сказал, что не бывает наоборот?

Зал она увидела раньше, чем Пинк выключил фонарик, — по холодному сквозняку, по гулкому эху шагов, по тому, как воздух перестал быть трубой и стал собором. Когда луч выхватил колонны, С.С. подумала: акведук. Римский, двухтысячелетний, только отлитый в бетоне и увеличенный до размеров, о которых императоры не смели мечтать. Только вместо воды по этим корням текла канализация, электричество и чужие секреты. Британия построила город на платформах, а между платформами оставила хребет — место, где инженеры спрятали всё, что не должно было видеть дневной свет. С.С. видела такое раньше. В Лондоне — под землёй, во время войны. В Париже — под катакомбами. Каждая империя строила то, что не показывала туристам.

— Боюсь ли я высоты? — повторила она его вопрос, глядя в пустоту за краем платформы. — Пинк, я падала с башни в Пизе в шестнадцатом веке. С моста в Будапеште — в восьмедисятых. С обрыва в Шотландии — не помню года, но помню, что приземлилась на овцу. Овца не выжила.

Она посмотрела вниз, где темнота была плотной и неподвижной.

— Падение — это секунд тридцать. Может, сорок, если высоко. Ветер в ушах, земля в глазах — и всё. Честная, быстрая смерть. Не то, что сжигание на костре, — она помолчала. — Не советую. Длится долго, пахнет ужасно, и зрители всегда разочарованы финалом, потому что ожидают криков, а к третьей минуте остаётся только треск.

Она отвернулась от пропасти и посмотрела на него. Пинк сидел на корточках, выключив фонарик, и в темноте его лицо было просто тенью среди теней. С.С. знала, что он видит её. А ещё — чувствует. Его глаза работали иначе, чем у обычных людей. Как и всё остальное.

— У тебя около ста тридцати патронов, — сказала она ровно, как перечисляла ингредиенты рецепта. — Тридцать два в «Глоке». Девяносто два в ПП. Плюс два магазина к «Ругеру». Против тридцати человек с обрезами и арматурой — этого хватит с запасом. Особенно с твоим гиассом. Ты видишь траектории раньше, чем они летят. Ты двигаешься быстрее, чем они думают. Ты создан для этого — ходячий киногерой с замедленной съёмкой и бесконечным магазином.

Пауза. Она не наполнила её ничем — просто дала повиснуть.

— Но ты не убиваешь, Пинк. В академии ты находил тысячу и один предмет, чтобы разобраться с пуристами и тайно полицией. Я видела. Мао видел. Теперь я вижу тебя здесь, с арсеналом, которого хватило бы на маленькую войну, и ты спрашиваешь меня про высоту. Не поинтересовался, вдруг у меня в загашнике остался лишний магазин. Не про то, куда бежать. Про высоту. Как будто карниз — единственный вариант.

Она наклонила голову. В темноте её глаза ловили слабый отблеск — далёкой вспышки, чьего-то фонаря, может, просто отражения от труб.

— Почему?

Один вопрос. Без нажима, без любопытства, без осуждения. Просто вопрос, заданный человеком, который прожил достаточно долго, чтобы не бояться ответов.

— Потому что вот что я думаю, Пинк. — С.С. села на край платформы, свесив ноги в пустоту, как девчонка на крыше. — Я думаю, ты можешь вырезать всех, кто идёт за нами, за тридцать секунд. Я думаю, твой гиасс создан именно для этого — замедлить мир, прочитать его и убить. И я думаю, что-то внутри тебя отказывается это делать. Что-то, что ты сам не помнишь. И это «что-то» сейчас спасает жизни людям, которые хотят тебя убить.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Я не осуждаю. Мне всё равно, кто умирает — я видела столько смертей, что они слились в один длинный коридор. Но если ты выберешь карниз — я иду с тобой. Не потому, что доверяю. Потому что если ты сорвёшься, я останусь одна против толпы. А одна я не справлюсь. Меня поймают. А если поймают — за мной придёт Культ. И тогда всё, что я строила, сгорит за один вечер. Поэтому решай. Я приму любое твоё решение. Но сначала ответь: почему ты не убиваешь?

Где-то за спиной, в глубине тоннелей, гул толпы стал на полтона выше. Они нашли след.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+5

33

Пинк смотрел на неё.

С.С. сидела на краю платформы — свесив ноги в четыре этажа пустоты, как на лавочке у подъезда. Спина прямая, плечи расслаблены, движения нет. Человек, у которого времени больше, чем песка в этой пустыне. Со стороны это выглядело как власть. Пинк видел достаточно власти, чтобы отличить настоящую от вынужденной. Это была вторая. Власть человека, которого уже столько раз убивали, что смерть потеряла статус события. Сидеть на краю пропасти — привилегия того, кому падение надоело меньше, чем ходьба.

Она говорила — про патроны, про гиасс, про то, что он «создан для этого». Пинк слушал. Не перебивал. Слова падали в темноту, как камни в колодец: сначала звук, потом тишина, потом эхо, возвращающее смысл в искажённом виде.

Когда она закончила — «почему ты не убиваешь?» — он подождал три секунды. Столько, сколько нужно, чтобы вдохнуть и выдохнуть один раз.

— А не думала ли ты наоборот, — сказал он. — Что это не что-то внутри меня отказывается убивать. Что это что-то — изо всех сил — заставляет меня убить.

Он не смотрел на неё. Смотрел в темноту за краем платформы, туда, где колонны уходили вниз, в чёрную воду или чёрный бетон — уже всё равно.

— Когда меня разбудила совершенно незнакомая девчонка в переулке, я не помнил ничего. Своего дома, прошлого, как мне больше всего нравится завтракать, даже того, как меня зовут. Но знаешь, чего я тоже не помнил? Желания убить. Его просто не было. Как не было руки, которой никогда не существовало. Я не думал: «надо убить». Я думал: «надо встать». Дальше — «надо идти». Убийство в этот список входило ровно так же, как полёт на луну — теоретически возможно, практически — нет.

Пинк пошевелил пальцами правой руки — той, что держала оружие весь вечер.

— А теперь смотри, что произошло за месяц. Гиасс. Дар. Контракт. Сила, которая замедляет мир и делает меня быстрее всех в комнате. И каждый раз, когда я её использую, я вижу на две секунды вперёд. Знаешь, что я там вижу? Траектории. Векторы. Точки, куда нужно попасть, чтобы человек перестал двигаться. Мой мозг — или то, что вместо него — уже построил схему убийства. Для каждого, кто стоит рядом.

Он повернулся к ней. В темноте его глаза ловили тот же слабый отблеск, что и её.

— Ты говоришь: гиасс создан, чтобы убивать. Я согласен. Но тогда вопрос: кто отказывается? Если сила — за, а я — против, то на чьей стороне «я»? Может, то, что ты называешь «чем-то внутри» — это просто остаток. Последний кирпич от стены, которую кто-то снёс, когда стирал мне память. А гиасс — это раствор, которым заливают новый фундамент. И каждый раз, когда я выбираю карниз вместо пуль, я просто откладываю стройку.

С.С. молчала. Пинк продолжил — тихо, ровно, как говорят то, что давно крутилось внутри, но не находило двери.

— Я бы многое отдал, чтобы никогда не оказаться здесь. В этой трубе, с этим арсеналом, с этим выбором. Кем нужно быть, чтобы выбор «убить или не убить» был единственным, что осталось от свободы? Мир отнимает его у меня по кусочку. Сначала память. Потом имя. Теперь — вот это. Остаётся всё меньше пространства, где я могу просто жить, не решая: монстр я сегодня или человек.

Он поднялся с корточек. Спина хрустнула — тело напоминало о том, что оно уставшее и живое.

— Знаешь, в чём проблема любого выбора? Из него строят стену. Каждый раз, когда ты выбираешь, ты кладёшь кирпич. Убил — кирпич. Отказался — кирпич. Через тысячу выборов у тебя стена, и ты уже внутри неё. И стена, которую ты построил, — это и есть ты. Всё остальное — память, желания — просто стройматериал. А если кто-то начал строить за тебя — дал тебе гиасс, стёр память, посадил в коллектор — то чья это стена? Твоя? Или того, кто вложил тебе в руки первый кирпич?

Он помолчал.

— Так скажи мне, Ведьма, что лучше: жить монстром или умереть человеком?

Сказал — и не стал ждать ответа. Вопрос был риторическим в том смысле, в каком риторическими бывают выстрелы: он уже прозвучал, и откат уже произошёл.

Пинк повернулся к карнизу. Сорок сантиметров бетона. Пятьдесят метров до соседней платформы. Слева — стена с трубами, справа — пустота. Он поставил правую ногу на карниз — ботинок лёг на бетон ровно, плотно, как на ступеньку, которой не доверяют, но которую всё равно придётся принять. Вес перенёсся. Тело осталось в равновесии — руки вытянулись в стороны, живая ладонь коснулась трубы на стене, рука зависла в воздухе, заменяя противовес.

Он сделал шаг.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+5

34

С.С. смотрела ему в спину — на лопатки, на затылок, на ногу, уже вставшую на карниз — и молчала.

Она молчала дольше, чем собиралась. Дольше, чем позволяла себе обычно. Дольше, чем требовала ситуация: толпа сзади, карниз впереди, время утекало между колоннами, как вода между пальцами.

Причина была проста. Она не знала, что сказать.

За сотни лет она выучила все возможные реакции на гиасс. Восторг — в первые часы, когда тело ощущает силу и мозг ещё думает, что справится. Тревога — на пятые-шестые сутки, когда сила оказывается больше, чем предполагалось. Азарт — спустя неделю день, когда человек начинает экспериментировать. Привычка — через пару недель, когда гиасс становится частью тела, как вторая рука. И потом — неизбежно, как рассвет — ненависть. Ненависть к дару, который оказался проклятием. К желанию, которое обернулось клеткой. К себе — за то, что согласился.

Она видела этот цикл столько раз, что перестала его считать. Циклы сливались, как дни в долгом путешествии: один похож на другой, все вместе — на одну длинную дорогу с одинаковыми пейзажами.

Но Пинк...

— Ты понимаешь, что ты первый? — сказала она наконец. Голос прозвучал непривычно — с трещиной, которую она сама не ожидала. — На моей памяти — первый. Кто оказался недоволен гиассом через несколько часов.

Она встала с края платформы. Отряхнула пыль с колен — жест механический, ненужный, но тело иногда живёт само по себе.

— Обычно на это уходит пару недель. Пока сила раскрывается — по-настоящему, до конца, до дна. Пока человек не начинает использовать её на автомате: проснулся — использовал, поел — использовал, лёг спать — использовал. И тогда жизнь становится невыносимой. Не потому что сила злая. Потому что желание, которое она исполняет, — человеческое. А человеческие желания пожирают своих хозяев.

Она сделала шаг вперёд. Ещё один.

— Мао получил гиасс, потому что хотел знать, что думают другие — знать, кто точно не бросит и не предаст. Хотел — искренне, глубоко, до судорог. Сила дала ему это. В первый день он был счастлив. Он читал мысли соседей по комнате и смеялся. На второй день он прочитал мысли девушки, которая ему нравилась, — и узнал, что она его ненавидит. Он стал читать реже. Но в конце концов и он достиг той точки, когда не смог выключить дар. Голоса — чужие, громкие, без пауз — поселились в его голове, как квартиранты, которые не платят. Он хотел знать — и теперь он знает всё. Всегда. Без выключателя.

С.С. говорила ровно, как экскурсовод, который провёл этот маршрут тысячу раз. Но внутри — там, где она хранила то, что осталось от способности удивляться, — что-то шевельнулось. Как мышца, атрофировавшаяся от долгого неиспользования.

— Поэтому ты первый, Пинк. Первый, кто не хотел силы — и получил её. Первый, кто получил — и отверг. Первый, кто спрашивает: «кто отказывается?» вместо «как использовать?» — ведьма помолчала. — Я дарила гиасс сотням людей. Никто из них не спросил меня, можно ли вернуть.

Она подошла к карнизу. Встала рядом с его ногой — уже на бетоне, уже готовой нести вес. Посмотрела вниз: темнота, колонны, тишина. Потом — на его спину: он уже был в движении, живая рука на трубе, рука в воздухе.

— Я за тобой. — сказала С.С. и поставила ногу на карниз.

Бетон был холодным и шершавым, а она даже не смотрела вниз — после трёхсот лет падений смотреть вниз стало скучно.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+5

35

Пинк не обернулся. Слова С.С. догнали его на третьем шаге — про первый раз, про сотни людей, про никого, кто не спросил.

— Возможно, — сказал он, глядя на свои ботинки, на бетон, на полосу между жизнью и падением. — Гиасс выполняет не моё желание. Он выполняет желание того, кем я был раньше. Того, чьи руки помнят то, чего голова забыла. И тот, кем я был, — похоже, хотел именно этого. Замедлять время. Читать траектории. Убивать быстрее всех в комнате, — пауза, шаг, перенос веса. — Вопрос в том, чего хочу я. Тот, кто сидит в этом черепе сейчас. И как-то я сомневаюсь, что мы поладим.

Дальше он не говорил. Карниз не прощал разговоров.

Сорок сантиметров бетона. Слева — стена, обвитая трубами: холодными, толстыми, покрытыми слоем пыли, которая осталась от ремонтов, сделанных десятилетия назад. Справа — пустота. Чистое отсутствие всего, кроме четырёх этажей падения и бетонного дна где-то там, внизу.

Пинк шёл.

Шаг. Перенос. Стопа ищет опору — находит. Ботинок вдавливается в слой песка, который ветер нанёс на карниз за годы. Пятка на весу. Носок держит. Правая ладонь скользит по трубе — по металлу, холодному и шершавому от ржавчины. Левая — вытянута в сторону, в пустоту, работает противовесом.

Шаг. Перенос. Стопа.

Труба под ладонью закончилась — стык, фланец, разрыв в полметра. Пинк убрал правую руку от стены, перенёс вес на левую ногу, прошёл разрыв на одном равновесии. Два шага по воздуху — рука в стороне, корпус наклонён вперёд, взгляд на бетон под ногами. Потом пальцы снова нашли металл.

Шаг. Перенос. Стопа.

Он не смотрел вниз. Взгляд работал на два направления: вперёд, где карниз тянулся к цели, и вбок, где из темноты выступали колонны. Третья колонна. Четвёртая. Между четвёртой и пятой карниз расширялся — он заметил это раньше, когда луч фонарика скользил по стене. Дополнительные двадцать сантиметров. Мелочь. Но за колонной — укрытие. Место, где можно остановиться, прислониться спиной к бетону и дать ногам отдохнуть от напряжения, которое превращало каждую мышцу от бедра до стопы в струну.

Пятая колонна.

Пинк сделал последний шаг — длинный, с переносом всего веса на правую ногу — и вошёл в расширенную часть карниза. Спина коснулась колонны. Холодный бетон забрал пот с лопаток. Ноги дрожали — нагрузка, которую икры не испытывали со времён академии.

Он прижался к колонне и позволил себе один вдох. Глубокий. Полный.

Сзади, по карнизу, шагала С.С. — он слышал её подошвы по бетону. Ровный, спокойный ритм человека, для которого карниз — тротуар.

А потом он услышал другое.

Голоса. Много голосов — сверху, со стороны платформы, которую они только что покинули. Японский, арабский, обрывки английского. Топот ног. Металлический лязг — кто-то пнул решётку или перила. Фонарные лучи заметались по залу — белые, жёлтые, пересекающиеся. Один луч ударил в дальнюю колонну и заскользил вниз, к карнизу.

Толпа пришла.

Пинк вжался в колонну. Приподнял левую руку — жест С.С.: вниз, к бетону, прижаться. Она поняла или не поняла — он не видел. Луч фонаря был уже близко. Метров десять. Восемь. Он полз по стене, выхватывая из темноты трубы, ржавчину, карниз — и всё, что на карнизе находилось.

Пинк задержал дыхание. Считал: раз, два, три.

Луч уткнулся в пятую колонну. В метре от его ботинка.

Замер.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+4

36

С.С. не ответила, потому что отвечать было нечего.

Пинк сказал своё — сказал и пошёл. Слова повисли в темноте за его спиной, как выхлоп от выстрела: уже рассеиваются, а запах остаётся. Она могла бы ответить. У неё были ответы — сотни лет практики, тысячи наблюдений, целая библиотека человеческих реакций на дар, разложенная по полкам сознания. Но она молчала. Потому что за словами Пинка стояло что-то, что не укладывалось ни на одну полку.

Она вспомнила зал.

Танцевальный зал Академии Эшфорд. Бетховен из динамиков, Мао рядом — его ладонь на её талии, тёплая и потная. Она танцевала и читала мысли Мао в его движениях, как читают книгу по пути на работу: привычно, буднично, коротая время. А потом дверь открылась.

Образ пришёл раньше осмысления — древний, архетипический, вытащенный из того слоя памяти, где хранились вещи, которым она не могла найти объяснения. Всадник на коне, который не был конём. Глаза — два выстрела. Осанка — идеальная, нечеловеческая, как у катастрофы, которая не нуждается в разрешении выглядеть красиво. И аура — если это слово вообще применимо к тому, что она почувствовала. Её Код загорелся пламенем тревоги. Как соборный колокол, который звонит сам, без звонаря, потому что рядом идёт землетрясение.

Тогда она решила, что ей померещилось. Видения — это для смертных. Для тех, чей мозг ещё способен путать реальность с желанием. Она прожила слишком долго, чтобы путать.

Но сейчас, на карнизе, в темноте, слушая, как Пинк говорит про «желание того, кем я был раньше», она думала: откуда он это знает?

Два варианта.

Первый: он чувствует. Интуитивно, телом, тем самым «остатком от стены», о котором говорил. Его пустая голова — чистый лист, на котором гиасс пишет новую личность, — сохранила отпечаток прежнего текста. Как страница, с которой стёрли чернила, но буквы всё равно читаются, если наклонить под правильным углом. Он не помнит, кем был. Но он помнит, кем был, — если это имело смысл. Внутреннее самоощущение. Знание без источника.

Второй: он вычислил. Логика. Анализ. «Я не помню желания убивать. Я получил гиасс, который делает меня идеальным убийцей. Вывод: гиасс исполнил желание, которого я сейчас не помню». Просто и аккуратно. Как формула на доске, оставленную после урока старших классов.

С.С. шла по карнизу.

Тело работало само. Бетон под подошвами был холодным, шершавым, местами покрытым песком, который скользил, если поставить ногу небрежно. Она ставила небрежно. Ей было всё равно. Падение с четырёх этажей — это болевой шок, переломы, но потом — неизбежное, непоправимое восстановление. Боль уходит раньше, чем проходит болевой шок. Процедура. Она проходила её столько раз, что перестала считать. Пинк впереди шёл, как ходят по канату над пропастью: каждая мышца напряжена, каждый шаг выверен. С.С. шла, как идут по бордюру: скучно, привычно, с тем лёгким раздражением человека, которого заставили идти пешком, хотя он привык ездить.

Разрыв в трубе она прошла, не заметив. Просто два шага без опоры для руки — корпус сам компенсировал, вес сам переместился. Тело, которое умирало сотнями способов, знало о равновесии больше, чем любой учебник.

Она думала о нём.

Если Пинк чувствует — тогда его слова имеют вес показания. Человек, который не помнит себя, но помнит своё желание, — это не пустой сосуд. Это сосуд с отпечатком. И гиасс не «вставил программу в пустоту», как он сказал раньше. Гиасс нашёл то, что уже было. Отпечаток. Остаток. След.

Если Пинк вычислил — тогда его слова имеют вес гипотезы. Логичной, красивой, но всё же гипотезы. А гипотезы можно проверять. Можно опровергать.

Разница между «чувствует» и «вычислил» была разницей между «он существует» и «он — это оптическая иллюзия». С.С. не знала, какой вариант ей нравится меньше.

Пинк уже был за очередной — прижался спиной к бетону, дыхание шумное, ноги дрожат. Она услышала жест — его левая рука вверх, потом вниз: прижаться. Она уже прижалась. Колонна была широкой, на двоих хватало. Холодный бетон забрал тепло с её лопаток — то немногое тепло, которое тело ещё производило просто потому, что было живо.

Голоса пришли сверху. Много. Топот. Фонарные лучи — белые, жёлтые, слепые. С.С. смотрела на них без интереса, как смотрят на фейерверк из окна поезда: красиво, но к тебе не имеет отношения.

Луч уткнулся в колонну. В метре от ботинка Пинка. Замер.

С.С. закрыла глаза. Если их заметят, она умрёт. Потом воскреснет. Потом, вероятно, её поймают. Потом — Культ, вопросы, клетка, процедуры. Она проходила это раньше. Ничего нового в программе.

Но Пинк — Пинк не воскреснет.

Она открыла глаза. Посмотрела на его профиль — на скулу, на челюсть, на то, как белели костяшки на руке, сжимавшей трубу.

Он не боится смерти, подумала она. Он боится того, что случится, если он не умрёт, а станет тем, кем его хотят сделать.

Она не сказала этого вслух. Некоторые мысли нужно держать при себе.

Луч дрожал в метре от Пинка. С.С. ждала. Она умела ждать.

[nick]C.C.[/nick][status]Burn me[/status][icon]https://i.imgur.com/HZCOpzV.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4]

+3

37

Передышка кончилась, не успев начаться.

Луч простоял у ботинка целую вечность — по меркам тела, которое меряет всё ударами сердца, — и в конце концов ушёл гулять: внизу загудели, фонари поплыли вдоль зала, раскачиваясь в чужих руках, как маятники в руках нетрезвых часовщиков, и кто-то командовал сипло и длинно, на японском, растягивая гласные так, будто ругался и молился одновременно. Пинк позволил себе три глубоких вдоха, следя за тем, чтобы плечи не поднимались, и почувствовал, как пульс нехотя, ступенька за ступенькой, сходил с бега на шаг.

Он повернул голову — медленно, на подшипниках шеи, экономя каждый градус, — и сказал шёпотом, почти без губ, так, что слова пришлось скорее угадывать, чем слышать:

— Дальше. Тихо. Если начнётся — я задержу их. Ты — к следующей площадке, к двери. Дождись меня там.

С.С. посмотрела на него секунду, в течение которой успела, кажется, взвесить приказ, его цену, его скрытую глупость и свою выгоду — и найти всё это не стоящим комментария. Кивнула, или это тень качнулась за её спиной, и пошла по карнизу — лёгкой, скучающей походкой человека, пересекающего гостиную к окну, будто под каблуками у неё был тротуар с вечерними фонарями, а не сорок сантиметров бетона над темнотой, в которой не было видно дна. Ни слова. Даже «спасибо» не задержалось в воздухе ни на секунду. Экономная женщина — во всём, включая вежливость.

Он остался за колонной один. ПП уже лежал в руках, тёплый от тела, — он не помнил, как снял его с ремня, и это его не тревожило: в конце концов, за последние сутки руки проявили больше здравого смысла, чем вся голова целиком. Палец лёг вдоль скобы, вежливый, как гость, который знает, что хозяйки нет дома. Оставалось ждать, а ожидание — единственное искусство, которому его успели обучить и военные, и психиатры, и этот город.

Белый круг вернулся без предупреждения — скользнул по стене ниже линии труб, зацепился за длинную трещину в штукатурке, побежал по ней вверх, как капля по стеклу, перетёк на ржавый стояк и лёг Пинку на плечо, тяжёлый и слепой, как ладонь незнакомца.

Тело сработало раньше, чем подумала голова, — и, как всегда в такие секунды, безупречно. Короткая очередь ушла выше голов, в кромку света, туда, где свет рождался, — грохот отскочил от сводчатого потолка и рухнул вниз многоголосым эхом, будто в зале лопнула струна размером с зал. Вторая очередь легла левее, по касательной к чужим нервам. Цель была не мясо — цель была нервы: невидимый стрелок, сидящий в темноте на высоте, пугает живых сильнее, чем пуля пугает мёртвых, и это правило выверено тысячей войн прежде, чем до него дошёл черёд проверить его ещё раз.

Внизу взорвались криком — не одним голосом, а пластом, слоями, как роняет посуду перепуганная кухня. Фонари метнулись прочь, тени заплелись в чёрный узел, и в этой судороге света луч, отскочив от колонны, чиркнул по стене — выше, под самый потолок, — и Пинк увидел то, чего не мог увидеть снизу ни один из тех, кто сейчас бегал по площадке.

Трубы. Целый оркестр труб — толстых, в железных хомутах, с наплывами старой сварки, похожими на сросшиеся переломы, — тянулся под сводом, огибая зал, как кровеносная система, которую здание прятало от жильцов за слоем штукатурки и тридцатью годами забвения. Водопровод или отопление — с карниза не разберёшь, да и не важно; важно было другое, простое, как всё, за что платят патронами: ржавые стыки не держат давление. Ржавое вообще ничего не держит — ни воды, ни обещаний, ни времени.

Он повёл стволом, выцеливая хомут над серединой уступа, и мир сузился до мушки, сизого шва и собственного полувыдоха. Три патрона легли в стык, вбивая ржавчину внутрь трубы, как гвозди в крышку; ещё три ушли во второй шов, запасной, на случай, если первый окажется стойким характером. Риск был из тех, что задним числом называют расчётливостью, если они сработали, и самоубийством, если нет, — середины история не оставляет.

Металл лопнул тонко, почти музыкально — так, будто где-то в оркестре труб лопнула единственная струна, — и на короткое мгновение, пока давление искало выход, в зале стало даже тише, чем до выстрелов.

Потом заговорила вода.

Она ударила вниз столбом, с чёрным от ржавчины гулом, разворачиваясь в воздухе в мохнатый, разбухающий хвост, и обрушилась на уступ, на головы, на поднятые лица — ледяная, воняющая железом, подвалом и всеми тридцатью годами, которые она провела взаперти. Визг получился женский, мужской, детский сразу — толпа хлынула с площадки, спотыкаясь, толкаясь, роняя фонари, и те катались по бетону, чертя безумные, судорожные круги, ровно свечи на сквозняке, помнящие, что они свечи, но забывшие, где церковь.

Если это было отопление, вода сварила бы людей заживо, и тогда его вечер перешёл бы из разряда «плохих» в разряд «проклятых». По запаху — гнилью, железом, тиной — выходило второе: водопровод, холодный душ для всех желающих, бесплатно, без записи. Повезло им.

Он не стал ждать аплодисментов и поклонов — двинулся по карнизу, прижимаясь к стене там, где тень лежала гуще, идя в ногу с чужой паникой, под аккомпанемент криков и плеска. Пять метров прошли легко. На десятом сзади ахнул обрез — дважды, с ленцой, как кашляют в другой комнате, — и картечь, щелкнув выше выше, крошила стену в полуметре от его головы; цементная пыль густо осыпалась за шиворот, въедаясь в ворот жарким, едким песком. Пятка соскользнула — мир мягко и как-то даже вежливо качнулся влево, показывая ему бетонное дно четырьмя этажами ниже, — и рука, метнувшаяся к арматурине, схватилась и сорвалась: окалина рассекла ладонь, мокрое железо проехало под пальцами, оставив кожу на бетоне ровно там, где ей было суждено остаться.

Он выправился переносом веса — телом, животом, тем местом, где у нормальных людей живёт страх, а у него живёт пустота, — и на секунду прижался лбом к холодному камню, который оказался единственным честным существом во всём этом зале: он был холодным, и он не притворялся, что он тёплый. Сердце стучало в горле, порезанная ладонь горела ровным, глубоким огнём. Плохо, но держится. С такими вводными он готов был работать ещё долго.

Дальше пошёл шагом, без спешки, потому что спешка на карнизе стоит дороже пуль: пуля убивает сразу, а спешка сначала показывает дно, и только потом убивает.

С.С. ждала у края следующей площадки — стояла, подперев плечом простенок, и смотрела на представление внизу с видом человека, который видел эту пьесу уже не один раз и каждый раз находил её длиннее, чем нужно. Мокрый столб воды гудел за её спиной, как водопад в дешёвом отеле — слышно отовсюду, а посмотреть не на что.

Платформа встретила их металлической дверью — глухая сталь, возле ручки — накладка для крупного ключа. Пинк нажал ручку, потянул на себя с усилием, достаточным, чтобы открыть лёгкие, толкнул плечом и, наконец, постучал костяшками — звук вышел глухой и окончательный, как стук в крышку гроба изнутри.

Заперто. Ну, разумеется заперто. Этот день с самого начала не собирался становиться вежливым, и менять манеры в разгар вечеринки он не станет.

Небольшая колонна — полтора человеческих охвата, последняя в ряду — закрывала площадку от дальней, где ещё кипела и булькала толпа, вычёсывая из себя воду и остатки смелости. Пинк завёл С.С. за камень, сам прислонился спиной, позволив лёгким наконец-то выйти из режима осады, и осмотрелся — неторопливо, методично, привычно раскладывая зал на кирпичи, из которых складываются любые решения.

Зал отсюда, с этой точки, читался целиком, как чужая смета на ремонт, где все суммы уже вписаны чужой рукой. Следующий пролёт — с колоннадой, балконом и намёком на лестницу — находился в противоположном конце, за сотню метров, а то и больше; стена между ними сплошная только внизу, под карнизом, а наверху, где требовалось идти, карниз худел на глазах, сужаясь с надёжных сорока сантиметров до ленты, до гребня, до насмешки. Опор — ни одной. Выступов — вернее, надёжных выступов — один, и тот за спиной. Сотня метров по тридцатисантиметровой полке над бетонным дном, под чужими фонарями, с порезанной ладонью и атмосферой полного взаимного недоверия — диагноз был прост и честен, как кирпич: не вариант. Или вариант, но ровно на один раз, потому что второй раз уже некому будет проверять.

Под потолком, ближе к середине зала, висело то, чего он сначала не понял, а поняв — не поверил: сетчатая площадка на тросах, с краном, с блоком и противовесом — грузовой подъёмник, какие живут на стройках и в заводских цехах, поднимающие поддоны с кирпичом к рабочим на высоте. Здесь он висел под сводом, как хрустальная люстра в избе, — неуместный, забытый, нереальный. Должен опускаться — по конструкции, по логике, по здравому смыслу, который в этом зале давно был дефицитом. Но чем опускается — рычаг, пульт, лебёдка, молитва? — и где всё это живёт, было решительно непонятно, как непонятно было и то, зачем подъёмнику висеть под потолком станции, которую не достроили при прошлой войне и не начали разбирать при этой.

Пинк сменил магазин привычным, ленивым движением — не глядя, на ощупь, как пианист берёт аккорд, который брал десять тысяч раз, — и в голове сам собой сошёлся баланс: минус двадцать два за вечер, осталось сто двенадцать и тающая геометрия вместо выходов. Тело вяло, без настоящего энтузиазма предложило включить замедление — увидеть каждую точку опоры на опережение, разложить сотню метров на кадры и шагнуть сквозь них. Он отказался, как отказываются от кредита под грабительский процент: программа ничего не даёт бесплатно, и проценты по ней потом аукаются головной болью, кровью из носа и белыми пятнами там, где должна быть память.

Он посмотрел на воду, на толпу, на ленту карниза, на подъёмник, который молчал под потолком, как молчит всё, что знает больше, чем говорит. Потом перевёл взгляд на С.С. — ровно, буднично, тоном человека, который заканчивает рабочую смену и отчитывается перед сменщицей.

— Ведьма. У тебя есть план? У меня был: расстреливать коммуникации. Но с этой дверью пальба вряд ли поможет.

[nick]Пинк Флойд[/nick][icon]https://i.imgur.com/9Y9zilm.png[/icon][sign] [/sign][fld4]Личная страница[/fld4][fld1] [/fld1]

+1


Вы здесь » Code Geass » Основная игра » 02.02.18. Крысы и короли