В отсутствии чужих мыслей плохо лишь одно: когда их нет, мозг начинает грызть сам себя, потому что больше грызть некого. И порой жить наедине с собой казалось даже сложнее, чем в обществе. Как там говорил один бородатый мудрец: нельзя жить в обществе и быть свободным от него?

Мао плёлся за Пинком, чувствуя, как с каждым метром вниз чужие мысли становятся тише. Сначала они визжали, как чайки над свалкой. Потом — просто кричали. Потом — бормотали. А теперь, здесь, в этой бетонной кишке, до него долетали только ошмётки.

Кто-то наверху, этажей через пять, думал о супе. Горячем. С мясом. Представлял, как пар поднимается над тарелкой. Мао почти чувствовал этот запах, пока вонь коллектора не забила ноздри окончательно.

Кто-то ещё, дальше, считал деньги. Шептал цифры, как молитву. Тысяча. Две. Пять. Бумажки, которые согревают лучше, чем суп.

Кто-то молился. На японском. Бормотал что-то о Будде и о том, что неплохо бы не сдохнуть сегодня. Будде было плевать. Мао было плевать. Всем было плевать, кроме того парня, который вжимался в стену где-то в темноте и надеялся, что его не найдут.

Мао улыбнулся своим мыслям. Хорошее место. Здесь можно дышать. Здесь мысли не лезут в глотку, не душат, не рвут на части. Здесь они просто... есть. Как фоновый шум. Как гул вентиляции. Как капанье воды.

Он посмотрел на Пинка. Тот шёл ровно, не оглядываясь, не сбавляя шага. Автомат на ремне, пистолет в руке, спина прямая, как доска. Мао попытался залезть к нему в голову — и наткнулся на пустоту.

Нет. Не пустоту. Тишину. Абсолютную, оглушающую тишину там, где у нормальных людей должен быть ор. Потому что Пинк практически не думал. Будто бы внутренний диалог в его сознании отсутствовал как объект, а мысли существовали как нечто совсем ситуативное. Конкретное.

Это пугало. И одновременно... притягивало.

Мао думал о том, что этот тип — ходячая аномалия. И даже не столько потому что он сам какой-то необычный. А потому что вокруг него происходят необычные вещи. Сначала дар Мао отключился на несколько секунд — впервые в жизни. Потом оказалось, что у него вообще нет мыслей, которые можно читать. Ну, или есть, но они какие-то... другие. Не такие, как у всех. Недоступные. А потом вся эта бешеная круговерть событий, со вистом пролетевшая перед глазами. Мао не привык к таким ситуациям. Он анализировать, просчитывать каждый шаг. А в моменте — терялся. Тогда как Пинк буквально жил моментом.

Полезный. Очень полезный. С таким рядом можно спрятаться от мира. От этого бесконечного потока дерьма, который льётся в голову каждую секунду.

Но опасный. Потому что такие, как он, всегда приносят проблемы. Они как магниты для пуль, для трупов, для всего этого дерьма, которое называется «судьба».

Мао взвесил на ладони эти две мысли. Полезный. Опасный. Чаша весов качнулась в сторону первой. Пока что.

Он вспомнил ту тётку в классе. Ту, что превратилась из пацана в бабу. Он пытался прочитать её, да разве ж в такой суматохе можно что-то прочесть? Какие-то невзрачные обрывки. Даже не понять, кто это такая. Словно способ мышления у неё, как и у Пинка, был одинаков. Мысли не как нечто изнутри, а как кем-то прилаженная функция, срабатывающая по строгому алгоритму. Тихая, неслышная. Отчасти похоже на С.С., у неё, правда, вообще ничерта не прочитать, но там просто пустота вечности, а тут — другое. Тут — глухая бетонная стена.

Она утащила ту девчонку. Джек, да? Пинк, кажется, считал, что у в ней лежит ключ к своим воспоминаниям.

Интересно. Очень интересно. Мао представил себе эту сцену: Пинк подходит к девчонке, смотрит на неё, пытается вспомнить. А в голове — тишина. Потому что у него в голове всегда тишина. И как он собирается вытаскивать воспоминания из пустоты?

Может, девчонка — как ключ. Может, она что-то знает. Может, она — единственная ниточка к тому, кем он был до того, как стал этой машиной для убийств с пустым черепом.

Мао почесал щёку. Ногти оставили красные полосы на бледной коже. Он даже не заметил. Его заботило другое.

План С.С. висел в голове, как рекламный щит над автострадой. Бессмертие. Вечность. С ней.

Звучало как сказка. Как дешёвый романчик, который читают одинокие женщины в метро. Мао не верил в сказки. Он верил в мысли. А мысли говорили ему, что С.С. — самая одинокая тварь во вселенной. Что она ищет кого-то, кто разделит с ней это дерьмо под названием «вечность». И что он, Мао, согласился на эту сделку не потому, что хочет жить вечно. А потому, что хочет быть с ней. Даже если это будет ад. Даже если это будет хуже ада.

Потому что без неё — уже ад. Каждый день. Каждую секунду. Все эти голоса в голове — ад. А она — единственная тишина. Единственное место, где можно заткнуться.

С.С. Она была его бутылкой. Его дозой. Его способом не сдохнуть от собственного мозга.

Он посмотрел на неё. Она шла чуть позади, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Ей было всё равно. На войну, на Пинка, на него. Наверное, даже на себя. В её глазах Мао видел то, что другие называют «мудростью веков». А он знал, что это — просто усталость. Такая глубокая, что её уже не измерить.

Он любил её. Это единственное, в чём Мао был уверен абсолютно. Любил так, как алкоголик любит первую рюмку утром — с тошнотой, с дрожью, с пониманием, что это убивает, и с невозможностью остановиться.

Тупик. Тряпьё. Консервные банки. Книги.

Пинк сел, разложил оружие. Пересчитал патроны. Мао смотрел и думал о том, что этот тип даже в дерьме сохраняет порядок. Интересно, это у него от рождения, или пустота в голове так структурирует реальность, лишь иногда выпуская мысли на прогулку, как домашнее животное?

Потом Пинк заговорил. Вопросы. Имена. Кто они.

Мао услышал, как С.С. ответила. Коротко. Без эмоций. Она умела говорить так, что слова звучали как камни, падающие в воду.

Теперь его очередь.

Мао прислонился к стене, чувствуя, как холодный кирпич продавливает куртку, впивается в спину. Здесь было почти уютно. Почти тихо. Почти можно было забыть, что наверху люди убивают друг друга, а в его голове — ор, который не заткнуть никогда.

Он посмотрел на Пинка. На человека с пустым черепом. На человека, который спас им жизнь, даже не понимая, зачем.

— Да, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, как у актёра в дешёвом театре после третьего акта. — Просто Мао. Этого достаточно.

Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, немного безумной, как и всё в его жизни.

— Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — спросил он, глядя Пинку прямо в глаза. — Ты не слышишь. А я слышу слишком много. Ты ищешь ответы. А я хочу только одного — чтобы этот гребаный мир заткнулся хотя бы на минуту.

Он помолчал, прислушиваясь к себе. Где-то далеко, на грани слышимости, бездомный думал о том, как согреться. Ещё один — о том, что неплохо бы найти пожрать. Нормальные мысли. Человеческие. Мао почти завидовал.

— Ты хочешь знать, кто мы такие? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Мы — два неудачника, которые вляпались в твою историю, потому что у С.С. пунктик насчёт таких, как ты. А я... я просто иду за ней. Потому что без неё...

Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что слова были слишком правильными. А правильные слова — это всегда ложь.

— Кстати, — добавил Мао, переводя взгляд обратно на Пинка. — Та баба, с которой ты дрался. Которая утащила девчонку. Кто это? Я видел некоторое дерьмо в том классе, знаешь ли. И обычные люди так не умеют, а ты не выглядел слишком удивлённым. И ещё. Ты уверен, что та девчонка — твой ключ? Что, если она просто... девчонка? Что, если в твоём прошлом нет ничего, кроме пустоты, и никакая Джек тебе не поможет?

Он сказал это без злости. Без насмешки. Просто констатировал факт — как доктор, который сообщает пациенту, что тот смертельно болен.

— Но это не моя проблема, — добавил он после паузы. — Моя проблема — это голоса. А здесь, внизу, их почти нет. Так что, — он развёл руками, — я, пожалуй, останусь. Если ты не против.

Он откинул голову назад, прислонился затылком к холодному кирпичу и закрыл глаза. В темноте веки казались ещё темнее. Где-то капала вода. Кто-то далеко всё ещё считал деньги. Кто-то продолжал молиться. А здесь, в этом тупике, было почти тихо.

Почти.