Эммерих сидел на перевёрнутом ящике из-под инструментов, прислонившись спиной к холодной стене. Рядом, прикрытый ветошью, тускло светился экран спутникового телефона — единственная ниточка к внешнему миру, которой он решился воспользоваться. Пальцы, привыкшие к грубой бумаге донесений и холодной стали пистолета, с удивительной лёгкостью выстукивали сообщение. Короткое, сухое, без намёка на эмоции.

Он отправил сообщение и убрал телефон во внутренний карман кителя. Тот самый китель, который делал его похожим на мелкого клерка, занесённого войной в чужую страну. Эммерих поймал себя на мысли, что эта одежда уже почти не кажется маскарадом. Ещё неделя — и он, пожалуй, сам поверит, что всю жизнь возил гуманитарную помощь.

За тонкой металлической стеной мастерской город затаился. Как ребёнок, отвернувшийся к стене, чтобы родители не поняли, что он не спит. Эммерих не был отцом, но слышал эту разницу так же отчётливо, как опытный механик слышит стук в двигателе. Сирт боялся. И было чего.

Он мысленно разложил перед собой последние сводки, словно карты на столе.

Седьмое января. Сепаратисты закрепились в Эль-Джауфе. Египетская восемнадцатая дивизия держится, но надолго ли? В Ваддане вместе с «Легионом» русские. Хорошо это или плохо? Для «Легиона» — скорее хорошо, свои всё-таки. Для него... сложнее. Русские умеют задавать вопросы, которые неудобны для людей с чужими документами. С Волленом было попроще.

Девятнадцатое января. Резня в Сирте. Сто пятьдесят человек за одну ночь. Лётчики, штабные офицеры, просто случайные люди, оказавшиеся не в то время не в том месте. Эммерих видел папку с материалами следствия, он знал детали, от которых у нормального человека свело бы желудок. У него не свело. Только холодная злость где-то в глубине, там, где он хранил воспоминания о сестре.

Двадцатое января. «Легион» уничтожил аэродром под Зиллой. Красивая операция, если верить отчётам. Если не думать о том, сколько людей с той и другой стороны теперь лежат в песке. И главное — зачем? Чтобы замести следы? Чтобы не дать сепаратистам закрепиться в воздухе? Или чтобы отвлечь внимание от чего-то более важного?

Эммерих потёр переносицу. Глаза слезились от недосыпа и песка, который, казалось, проникал даже сквозь стены.

Расклад получался паршивый. Аид не ждал, пока Европа соберёт совет, утвердит резолюцию и выделит деньги. Он просто навалился всей массой на Ваддан. Если город падёт — центральный фронт рухнет. И тогда сценарий войны 14-го года рискует повторится с обратным результатом. И все, кто здесь останется, либо присягнут Аиду, либо лягут в ту же песчаную землю, что и те сто пятьдесят человек девятнадцатого января.

«Легион» в этой ситуации — последняя более-менее надёжная сила. Они не бросят своих, у них есть танки, у них есть мотивация. Но их мало. И их могут отозвать в любую минуту.

Значит, времени почти нет.

Эммерих посмотрел в сторону, где в полумраке спали дети. Амир устроился у стены, положив под голову свернутую куртку. Джабал притулился рядом, вздрагивая во сне. Обычные мальчишки, которых война сделала стариками.

Вульф. Если этот план сработает, Вульф станет ключом ко многому. Кто он? Британский агент? Местный перебежчик? Или просто психопат, которому нравится вербовать детей? Ответы есть только у него самого.

Эммерих поднялся, разминая затёкшие ноги. Пора будить Карла и предлагать план. Обычный план для обычного сотрудника гуманитарной миссии. Без сложных терминов, без ссылок на оперативный опыт. Просто: дети нам доверяют, дети знают, как выйти на Вульфа, мы можем использовать это, чтобы заманить его в ловушку.

Карл Воллен не глуп. Он почувствует, если Эммерих начнёт умничать. Поэтому говорить надо просто. Как умеют говорить люди, которые всю жизнь возят помощь в горячие точки и учатся на ходу, потому что иначе не выжить.

Эммерих поправил воротник кителя, провёл рукой по седым волосам, пытаясь придать им хоть какое-то подобие порядка, и направился к тому месту, где в углу, положив автомат на колени, дремал Карл.

— Просыпайтесь, герр Воллен, — негромко сказал он. — Времени мало. Кажется, я придумал, как нам поймать этого Вульфа. Но нужно поговорить. И нужно, чтобы никто не мешал.

Эммерих жестом пригласил Карла следовать за ним. Они отошли в дальний угол мастерской, туда, где штабеля покрышек создавали нечто вроде импровизированной кабинки. Здесь было темнее, чем в остальном помещении, и запах резины перебивал даже въедливую гарь, сочившуюся с улицы. Эммерих опустился на низкий ящик, жестом предлагая Карлу устроиться напротив.

Из-под кителя он извлёк дневник. Толстая кожаная обложка с потертостями, металлические накладки по углам, тускло блеснувшие в скудном свете, пробивавшемся сквозь запылённое окно. Эммерих набрал код на замке — пальцы двигались автоматически, память тела, которая не подводит даже после бессонной ночи. Кожаный ремешок с карандашом скользнул в ладонь.

Он раскрыл дневник на чистой странице. Бумага пожелтела, но грифель ложился на неё послушно.

— Герр Воллен, — начал он негромко, чтобы голос не разносился по мастерской, — я видел много горячих точек. Иордания, пару раз Судан, потом Ливия в четырнадцатом. Там я научился одной вещи: местные всегда знают больше, чем приезжие эксперты. Всегда. Вопрос только в том, как заставить их поделиться.

Он провёл на бумаге линию. Ровную, уверенную.

— У нас есть Амир и его ребята. Это наш главный ресурс. Не потому что они умные или смелые, а потому что Вульф считает их своими. Он им платит, он им доверяет ровно настолько, насколько можно доверять голодным детям, которые зависят от твоих денег. Эту веру мы и используем.

Эммерих нарисовал круг и подписал внутри: «Вульф». Чуть ниже — ещё один круг, поменьше, с надписью «Амир». От первого ко второму потянулась стрелка.

— Первый этап. Сегодня утром Амир связывается с Вульфом. Не через тайник, не через записку — лично. Идёт на точку, где обычно оставляет отчёты, и ждёт. Если повезёт, Вульф или его связной появятся сами. Если нет — Амир оставляет сообщение, что информация срочная. Очень срочная. Что в мастерской этой ночью было совещание и что скоро сюда прибудет кто-то важный из Европы.

Он поднял глаза на Карла, проверяя, понимает ли тот ход мысли.

— Я знаю, это звучит как шпионский роман, — Эммерих позволил себе лёгкую усмешку, — но в Судане мы так вытаскивали группу врачей, которую блокировали повстанцы. Сработало. Здесь сработает тоже. Вульф захочет проверить. Такие люди не любят сюрпризов.

Он нарисовал квадрат и перечеркнул его крест-накрест. Рядом появилась надпись: «Засада».

— Второй этап. Если Вульф клюёт, он назначит встречу. Не сам, скорее всего, пришлёт кого-то. Курьера, помощника, местного шестёрку, которому платит меньше, чем вам. Вот здесь нам понадобятся ваши люди.

Карандаш Эммериха заскользил по бумаге, вырисовывая схему переулков.

— Место встречи надо выбирать нам. Амир скажет, что боится говорить на людях, что в городе неспокойно, что его могут заметить. Предложит что-то тихое. Например, вот здесь.

Он ткнул карандашом в точку на схеме.

— Я вчера присматривался, когда мы шли к клинике. Там есть развалины мечети. Двор с одной стороны закрыт стеной, с другой — выход на пустырь. Если поставить людей здесь и здесь, любой, кто войдёт, окажется в мешке.

Эммерих пометил позиции для засады. Две точки на схеме, почти незаметные, если не знать, куда смотреть.

— Ваши люди берут связного тихо. Без стрельбы. Это важно. Если пальнут — Вульф узнает через пять минут и исчезнет навсегда. А такие, как он, умеют исчезать.

Он отложил карандаш на мгновение, потёр переносицу.

— Дальше начинается самое сложное. Третий этап. Допрос.

Слово повисло в воздухе. Эммерих взял карандаш снова, но не рисовал, просто держал в пальцах, словно взвешивая.

— Я не военный, герр Воллен. Я не умею пытать людей. И честно скажу — не хочу уметь. Но я умею разговаривать. В Союзе нас учили работать с пострадавшими, с беженцами, с людьми, которые боятся. Знаете, что общего у всех этих категорий? Они хотят, чтобы их услышали. Чтобы кто-то проявил участие.

Он посмотрел Карлу прямо в глаз. Единственный, но цепкий взгляд Воллена трудно было выдержать, но Эммерих держал.

— Если связной напуган — а он будет напуган, когда его скрутят ваши ребята, — я могу с ним поговорить. Не как с врагом, как с человеком, который оказался не в то время не в том месте. Объяснить, что мы не хотим ему зла, что нам нужен только Вульф. Что если он поможет — мы его отпустим. Может, даже денег дадим. В Судане это работало. Здесь Ливия, люди те же.

Он снова склонился над дневником, рисуя новую схему. Теперь на бумаге появились прямоугольники, соединённые стрелками.

— Четвёртый этап. Если связной говорит — а он заговорит, я почти уверен, — мы узнаём, где Вульф ночует, где прячется, сколько у него людей. И тогда...

Карандаш описал дугу и упёрся в центральный прямоугольник.

— ...тогда ваши люди идут брать его. Ночью, тихо, как учили. Я остаюсь с детьми. Им не нужно видеть, как берут людей. Им хватит того, что они уже видели.

Эммерих откинулся назад, давая Карлу возможность осмыслить схему. На бумаге теперь была целая картина: точки, стрелки, пометки на полях. «Внимание!», «Проверить пути отхода», «Не стрелять». И в углу, мелко, почти незаметно: «Vertraue niemandem». Надпись с внутренней стороны обложки, которую он невольно скопировал за годы.

— Риски, — сказал он, возвращаясь к голосу обычного сотрудника гуманитарной миссии, человека, который просто хочет выжить и помочь другим. — Их много. Если Вульф умнее, чем кажется, он не поведётся. Если дети испугаются и провалят встречу — всё. Если связной окажется немым или фанатиком — тупик. Если ваши люди ошибутся с засадой — Вульф сбежит. И тогда мы не только останемся без него, но и предупредим всех, кто за ним стоит.

Он сделал паузу, давая Карлу время взвесить слова.

— Но другого пути я не вижу. В лоб мы его не возьмём — уйдёт. Через полицию — там либо свои люди, либо продажные, либо просто тупые. Остаётся только использовать то, что у нас есть. Дети, которые хотят свободы. Ваши люди, которые умеют работать. И немного удачи.

Эммерих расправил страницы дневника. Металлические уголки глухо стукнули о дерево ящика, на котором он сидел.

— Если согласны, герр Воллен, надо будить Амира и объяснять ему роль. Чем меньше времени пройдёт между нашим решением и его встречей с Вульфом, тем лучше. Утром люди соображают хуже, вечером — осторожнее. А днём, в толпе... днём можно многое сделать, если не бояться.

Он поднялся, поправил китель, который за ночь успел покрыться пылью и мелкими складками.

— Решать вам. Вы тут командир. Я только предлагаю. Но если спросите моё мнение — я бы рискнул. Потому что если не рискнуть сейчас, завтра может быть поздно. Ваддан падёт, Аид подойдёт к Сирту, и Вульф станет не нашей проблемой, а проблемой тех, кто выживет. А их, судя по тому, что я видел в отчётах полиции, будет немного.

Эммерих ждал. В мастерской было тихо. Только ветер снаружи гнал песок по пустырю, да где-то далеко, на юге, ухали разрывы — может, артиллерия, может, просто гром. Здесь, в этом углу, пахло резиной и старой кожей. И решением, которое предстояло принять.

Отредактировано Emmerich Meyer (2026-03-21 13:45:12)

Эммерих открыл следующий разворот дневника. На левой странице уже была короткая запись, сделанная ещё вчера:

Эммерих перечитал последнюю фразу и задумался. «Надёжен» — слишком сильное слово. Он аккуратно зачеркнул его одной линией, оставив читаемым, и добавил сверху: «цели совпадают». Так точнее.

Он перевернул страницу, оставляя место. На чистом развороте карандаш лёг ровно, выводя буквы тем аккуратным почерком, который он выработал за годы работы с документами, где каждая ошибка могла стоить жизни.

Он остановился, перечитал список. Всё правильно. Ни одного лишнего имени. Ни одной позиции, которую нельзя было бы объяснить присутствием сотрудника гуманитарной миссии. Он пометил напротив своей фамилии: «переводчик, психологическая поддержка».

Он оставил пустую строку под этим пунктом — для пометок о времени и деталях, которые станут известны позже.

Эммерих нарисовал схему в правом верхнем углу страницы: квадрат двора, две точки у проёма, одну за стеной. Рядом приписал: «Контролировать все входы. Выход только через пустырь». Под схемой оставил ещё одну пустую строку.

Он поморщился, дописывая вторую часть. Жёсткие методы — это эвфемизм. Эммерих не любил эвфемизмов. Но Карл Воллен знал своё дело, и сейчас это было важнее личных предпочтений. Он оставил две строки под пунктом.

Эммерих посмотрел на последнюю строку. «Сохранить легенду». Он почти усмехнулся. За три года, что он носил чужие имена, это, наверное, было самым простым. И самым сложным одновременно.

Он закрыл дневник, набрал код на замке — колёсики щёлкнули, возвращаясь на место.

Сунул дневник обратно под китель, туда, где сердце билось ровно и спокойно, как у человека, который давно научился не задавать себе лишних вопросов.

— Всё, — сказал он, поднимаясь. — Записал основные этапы. Остальное — по обстановке.

Эммерих посмотрел на Карла.

— Вам нужно поговорить с людьми, которые пойдут на засаду. Объясните им задачу, покажите место, если успеете обойти. И предупредите: тишина — главное. Любой выстрел, любой крик — и Вульф исчезнет. Такие, как он, всегда держат ушки на макушке.

Эммерих поправил воротник кителя, провёл рукой по волосам, хотя это всё равно не придавало им порядка.

— А я пойду будить Амира. С ним нужно говорить осторожно. Он уже взрослый, но для него это решение — предать человека, который кормил его людей. Даже если этот человек — мразь. Он должен сам принять это. Не для нас. Для себя.

Эммерих сделал шаг в сторону, где в тени, свернувшись калачиком, спал мальчишка, взявший на себя больше, чем большинство взрослых в этом городе.

— Когда всё начнётся, я буду рядом с детьми. Они мне доверяют. Я не имею права этого потерять. — Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь: — И вы, герр Воллен, не имеете права потерять их доверие. Они выбрали нас. Не Вульфа. Это чего-то да стоит.

Он шагнул в полумрак, туда, где спали дети войны, которым предстояло сделать выбор, от которого зависело их будущее.