Эммерих сидел на перевёрнутом ящике из-под инструментов, прислонившись спиной к холодной стене. Рядом, прикрытый ветошью, тускло светился экран спутникового телефона — единственная ниточка к внешнему миру, которой он решился воспользоваться. Пальцы, привыкшие к грубой бумаге донесений и холодной стали пистолета, с удивительной лёгкостью выстукивали сообщение. Короткое, сухое, без намёка на эмоции.

Он отправил сообщение и убрал телефон во внутренний карман кителя. Тот самый китель, который делал его похожим на мелкого клерка, занесённого войной в чужую страну. Эммерих поймал себя на мысли, что эта одежда уже почти не кажется маскарадом. Ещё неделя — и он, пожалуй, сам поверит, что всю жизнь возил гуманитарную помощь.

За тонкой металлической стеной мастерской город затаился. Как ребёнок, отвернувшийся к стене, чтобы родители не поняли, что он не спит. Эммерих не был отцом, но слышал эту разницу так же отчётливо, как опытный механик слышит стук в двигателе. Сирт боялся. И было чего.

Он мысленно разложил перед собой последние сводки, словно карты на столе.

Седьмое января. Сепаратисты закрепились в Эль-Джауфе. Египетская восемнадцатая дивизия держится, но надолго ли? В Ваддане вместе с «Легионом» русские. Хорошо это или плохо? Для «Легиона» — скорее хорошо, свои всё-таки. Для него... сложнее. Русские умеют задавать вопросы, которые неудобны для людей с чужими документами. С Волленом было попроще.

Девятнадцатое января. Резня в Сирте. Сто пятьдесят человек за одну ночь. Лётчики, штабные офицеры, просто случайные люди, оказавшиеся не в то время не в том месте. Эммерих видел папку с материалами следствия, он знал детали, от которых у нормального человека свело бы желудок. У него не свело. Только холодная злость где-то в глубине, там, где он хранил воспоминания о сестре.

Двадцатое января. «Легион» уничтожил аэродром под Зиллой. Красивая операция, если верить отчётам. Если не думать о том, сколько людей с той и другой стороны теперь лежат в песке. И главное — зачем? Чтобы замести следы? Чтобы не дать сепаратистам закрепиться в воздухе? Или чтобы отвлечь внимание от чего-то более важного?

Эммерих потёр переносицу. Глаза слезились от недосыпа и песка, который, казалось, проникал даже сквозь стены.

Расклад получался паршивый. Аид не ждал, пока Европа соберёт совет, утвердит резолюцию и выделит деньги. Он просто навалился всей массой на Ваддан. Если город падёт — центральный фронт рухнет. И тогда сценарий войны 14-го года рискует повторится с обратным результатом. И все, кто здесь останется, либо присягнут Аиду, либо лягут в ту же песчаную землю, что и те сто пятьдесят человек девятнадцатого января.

«Легион» в этой ситуации — последняя более-менее надёжная сила. Они не бросят своих, у них есть танки, у них есть мотивация. Но их мало. И их могут отозвать в любую минуту.

Значит, времени почти нет.

Эммерих посмотрел в сторону, где в полумраке спали дети. Амир устроился у стены, положив под голову свернутую куртку. Джабал притулился рядом, вздрагивая во сне. Обычные мальчишки, которых война сделала стариками.

Вульф. Если этот план сработает, Вульф станет ключом ко многому. Кто он? Британский агент? Местный перебежчик? Или просто психопат, которому нравится вербовать детей? Ответы есть только у него самого.

Эммерих поднялся, разминая затёкшие ноги. Пора будить Карла и предлагать план. Обычный план для обычного сотрудника гуманитарной миссии. Без сложных терминов, без ссылок на оперативный опыт. Просто: дети нам доверяют, дети знают, как выйти на Вульфа, мы можем использовать это, чтобы заманить его в ловушку.

Карл Воллен не глуп. Он почувствует, если Эммерих начнёт умничать. Поэтому говорить надо просто. Как умеют говорить люди, которые всю жизнь возят помощь в горячие точки и учатся на ходу, потому что иначе не выжить.

Эммерих поправил воротник кителя, провёл рукой по седым волосам, пытаясь придать им хоть какое-то подобие порядка, и направился к тому месту, где в углу, положив автомат на колени, дремал Карл.

— Просыпайтесь, герр Воллен, — негромко сказал он. — Времени мало. Кажется, я придумал, как нам поймать этого Вульфа. Но нужно поговорить. И нужно, чтобы никто не мешал.