Герреро задерживался, и пустое кресло во главе стола говорило о его авторитете среди собравшихся гораздо больше любых слов. Гости поглядывали на высокую спинку чаще, чем друг на друга. Макаров сидел спиной к простенку:двери вестибюля, откуда они пришли, двери, ведущие в коридоре особняка в задней его части — в поле зрения, до хозяйского кресла — расстояние достаточно безопасное, чтобы не притягивать внимание и следить за всем, что происходит в помещении. Створки окон распахнули настежь ещё до прихода гостей, и с садом зал связывал запах мокрых листьев, пробивавшийся сквозь жар соусников и воск.

— С ложечки не кормили, — произнёс он в свой бокал, не поворачивая головы, под звон бутылочного горлышка: официант доливал вино соседям. — Читали лекцию по экономике. Цветы не трогай, сейчас вынесут рыбу.

Тарелки двинулись от кухонной двери вдоль стола. Перед Макаровым легла белая рыба под лаймовой долькой, соус ещё дышал паром. Чеснока не было. Роман запомнил.

— Приятного аппетита, — добавил он, чуть повернув голову к Марии. — Смотреть, как ты грызёшь вилку, в мои планы на вечер не входит.

А ведь она действительно была голодной. В честности Марии Макаров никогда не сомневался даже во времена их службы в Альфе. Она могла казаться шумной, неуместной, некультурной. Но её честность магически отрезвляла от кумара масок, лжи и недомолвок. Он переложил к её прибору ломоть хлеба из корзинки и вернулся к своему куску, разбирая за едой то, что принесла её ходка наверх.

Двое у дальней двери, камера над лестницей. Третий этаж запирали до бала — значит, кабинет готовили под разговор: охрана для порядка, камера для архива. Каждый, кто поднимется, останется на записи — независимо от того, переживёт ли сам этот вечер. Второй этаж — спальни и подсобки, пустые для дела, зато во время бала он обнажится вовсе: гости стянутся к музыке, прислуга побежит с подносами. Окно, которое стоило держать в уме.

Макаров хмыкнул, думая о том, что для такой самостоятельной вылазки Марии наверняка пришлось приложить титанические усилия, чтобы не сорваться. Её личные счёты с Гереро как натирающий щебень, угодивший в ботинок и докатившийся до мыска: слишком глубоко, чтобы вытряхнуть, не снимая обувь.

Он подался к Марии, сделав вид, что поправлет её бокал, и заговорил едва слышно: под гул сотни голосов русский тонул без остатка.

— У твоего старого дружка наполеоновские планы.

За спиной звякнули приборы; кто-то попросил ещё вина.

— Он хочет окончательно выдавить Диаза из бизнеса.

Макаров отделил ножом кусок, отправил в рот. Лайм свёл скулы — резко, чисто, отрезвляюще.

— Продумал всё до мелочей. И весьма элегантно.

У арки двое в сером не шелохнулись. Наблюдение шло своим чередом, ровное, как подача блюд.

— Ещё сказал, что в город лучше пока не выходить. Якобы, небезопасно.

Он поправил перчатку на левой руке, натянув манжет.

— Не могу отделаться от чувства, что он что-то знает. Просто подыгрывает.

Взгляд его скользнул по пустому креслу во главе стола. Мысль о том, насколько Гереро непредсказуем, скребла изнутри, натягивая внутреннюю пружину.

— Наше дело — подыграть ему же, на случай, если он подозревает наличие недоброжелателей, но не может точно знать, кто это среди всех масок.

Владимир перевёл взгляд на тарелку. Впервые с начала их маленькой авантюры он задумался, каким образом Диазу так легко удалось достать приглашения. Опыт службы в ГСБ подсказывал, что к таким вещам готовятся если не за год, то как минимум за несколько месяцев. А это значит, что Диаз и сам был готов дать Гереро бой. Просто Макаров и остальные слишком удачно подвернулись под руку. Вот хитрый Франциско и ухватился за возможность привлечь не заинтересованную в их войне сторону. В цепкости ему, конечно, не занимать.

Со стороны вестибюля голоса начали гаснуть, словно кто-то шёл по залу, закрывая за собой звук. Герреро вошёл без предупреждения: чёрный костюм, ровная спина, лицо, на котором ни вечер, ни гости пока не оставили следов. Волна тишины докатилась до дальнего конца стола раньше него, и гости стали выпрямляться на местах один за другим.

Макаров отложил нож, промокнул губы. Часы над камином показывали половину девятого. Оставалось меньше четырёх часов — и один разговор наверху, от которого зависело, чем закончится ночь: вывозом пленного или отступлением с боем.