Воздух внутри архива имел собственный вес и вкус — запах старой бумаги, почти как дедушкина библиотека, только со своеобразным привкусом формализма и конъюнктуры — как старый засохший овощ, выводок с грядок гидропоники, распадающийся на неестественные ему целлюлозные волокна и оседающий на языке горьким, неприятным осадком. Окон в помещении не было. Вернее, когда-то они были. Но на их местах теперь зияли четыре высоких закрашенных грязным белым прямоугольника, под неравномерной толщиной которого угадывалась кирпичная кладка. Жёлтый свет единственной лампы вырывал из темноты лицо человека, сидевшего за столом, на котором были разбросаны картонные папки, листы крупных и мелких форматов, карандаши, ручки и прочая мелкая канцелярия. Мужчина был похож на живой рудимент, будто сама вселенная забыла его здесь лет десять назад, а он всё сидел и сидел, потому что ждать больше было нечего и неоткуда.

С обвисшими щеками, морщинами на лбу, тёмными волосами, тронутыми сединой, опустившимся вниз рыхлым подбородком и глазами измотанного жизнью клерка. На нём была голубая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая влажную, липкую кожу смуглого цвета. Перед ним на столе, прямо на россыпи каких-то чертежей, стоял маленький настольный вентилятор — дешёвая моделька, покрытая желтизной. Он равномерно, и шумно гудел, гоняя горячий воздух по кругу, словно пса, который загрыз собственный хвост и теперь не знает, как остановиться.

Мужчина поднял голову на звук открывающейся двери. В его взгляде мелькнуло не раздражение, а почти облегчение.

— О, слава богу, — выдохнул он так, будто вошедший принёс с собой не вопросы, а стаканчик кофе со льдом. — Заходите, заходите, не стойте там.

Он отодвинул от себя какую-то ведомость, стёр пот со лба и сгрёб в выдвижной ящик со столешницы разбросанные по нему ручки да карандаши.

— Вентиляция? Да какая там вентиляция! Я тут, — он кивнул на вентилятор, — со своим помощником уже третью неделю в обнимку. Кондиционер сдох ещё на рождество, а начальству плевать. В смысле, там, — он махнул рукой куда-то в потолок, — небось, в кабинетах с прохладой сидят.

Его взгляд упал на стоящую рядом с вентилятором тарелку. Обычная глубокая тарелка, эмалированная, с выщербленным краем. В ней плавала мутноватая жидкость, с остатками еды. Мужчина проследил за взглядом Бена и усмехнулся, обнажив желтоватые зубы.

— И не говорите: позорище как есть! — сказал он без капли стыда. — Позорище на мою седую голову! Ем позоле холодным. Моя мать в гробу перевернулась бы. Но какая, скажите, разница, если всё равно язык во рту плавится? Горячий суп в такую жару — это самоубийство. А я, — он постучал костяшками по грудине, — ещё пожить хочу. Мне до соцвыплат ещё пятнадцать лет землю носом пахать!

Он посмотрел на Бен с выражением человека, который не привык говорить, потому что его редко слушают. Судя по кольцу на пальце, за стенами этого серого склепа у него наверняка была жена. Возможно, были и дети. А может и собака. Но здесь, среди стеллажей с технической документацией, он превратился в одинокого смотрителя собственного тлена.

— Так, погодите... Из серверной, да? — он прищурился, но без подозрения, скорее пытаясь сфокусировать взгляд. — А чего Гарсия тут раскомандовался? Ишь, нашёлся, генерал песчаных карьеров! Ему бы только кофе хлестать, как не в себя!

Возмущение повисло бумажным лепестком в тяжелом, ядовитом воздухе. Вентилятор продолжал свой бесконечный, бесполезный танец. Человек смотрел на Бена, ожидая ответа без толком поставленного вопроса, и в его глазах тлела та самая усталость, о которой прозорливо догадалась упомянуть Мария. Усталость, которая делает людей слепыми к мелкой лжи, но оставляет их смертельно восприимчивыми к крупной фальши.

Худые силуэты, закрывшие собой кусочек улицы за стеклянной дверью киоска, могли бы  стать неожиданностью для любого. Даже того, кто не смог расслабиться и ожидал подвоха отовсюду. Их было  четверо. Маленькие, мокрые от пота, с глазами-маслинами и любопытством, которое в этом городе было опаснее натриевой бомбы.

Дети в Акапулько, даже в британских районах — те ещё уличные койоты. Они чуют страх, доверие и неуверенность. И особенно — страх. Говорят, собаки тоже его чувствуют. Брешут ли? Поди разбери. Но говорят, что у собак — особый нюх, улавливающий всплески норадреналина в теле человека. Привычка выживать, стиль жизни, передающийся по наследству даже от тех, кто получил долгожданное гражданство.

— Сеньора, — самый смелый, мальчишка лет десяти в белой майке, некогда бывшей белой, подошёл почти вплотную к стеклянной двери киоска. — Вы тут что, работаете? Хотите убраться поможем? Возьмём недорого!

Его голос прозвучал беззлобно, по-доброму, но с характерным детским любопытством — куда же без него. Остальные трое топтались сзади, образуя полукруг, изучая киоск, ноутбук, Марию. Одна из девочек, по виду младше своих товарищей, с каштановыми косичками-хвостиками, скреплёнными самыми простыми резинками, какие только можно отыскать, уже прижималась носом к стеклу, оставляя на мутной поверхности влажное пятно своего дыхания.

— А что это у вас? — продолжил мальчишка, не дожидаясь ответа. — Это компьютер? У нас в школе есть компьютер, только старый. У него мышка не работает. Бриты жадные. А у вас работает?

Вопросы сыпались, как чечевица из опрокинутого сита. Девочка у стекла заметила засохшее пятно какой-то жидкости на полу.

— А это вы пролили? — спросила она с интонацией следователя прокуратуры. — Пахнет вкусно. Как в прачечной . Деда туда свой костюм носит стирать. Военный...

Второй мальчишка, пониже ростом, вдруг ткнул пальцем в экран ноутбука. Его палец оставил на стекле жирное пятно — прямо на квадрате, где камера №15 показывала пустой коридор.

— А это что? — спросил он. — Это кино? А почему оно всё квадратами?

Детишки не выглядели опасными: скорее даже они обладали типично детской наивностью в поведении и взглядах. Они были просто детьми, ищущими развлечения в городе, где развлечения либо платные, либо незаконные. Но в этом и заключалась проблема. Их присутствие здесь, у киоска, где вот уже полчаса сидит женщина с ноутбуком и напряжёнными плечами, начинало привлекать внимание. Прохожий замедлил шаг, покосился. Женщина с сумками на противоположной стороне улицы задержала взгляд на группе детей и сидящей за стеклом фигуре.

— Сеньора, — не унимался старший, и в его голосе появилась та особенная, торговая настойчивость, с которой дети этого района выпрашивают песо у туристов. — А дайте посмотреть? Я только одним глазком. Я умею. Меня дядя научил.

Маленькая девочка с косичками тем временем обнаружила провод, тянущийся к уху Марии. Её глаза загорелись.

— Ой, какой у вас красивый наушник! — она подалась вперёд. — А что вы слушаете? А можно мне тоже?

— И мне!

И всё бы ничего, да только говорили они на языке, который Мария, к великому своему сожалению, и знать не знала. То ли португальский, то ли ещё какой... Но не английский, точно не он.
На экране ноутбука, в квадрате №12, дверь в архив оставалась приоткрытой. Бен был внутри, невидимый, недосягаемый. А снаружи — четверо маленьких койотов, обступивших киоск, как муравьи — упавший лист. И тиканье часов на экране, и собственный пульс, и этот бесконечный мексиканский день, который, казалось, не собирался заканчиваться никогда.