Жизнь людей в мире войны
Война не началась вчера и не закончится завтра. Для одних она — далёкие сводки в новостях и рост акций оборонных корпораций, для других — ежедневная реальность, от которой не спрячешься. Мир привык к войне.
Экономика крупнейших держав давно переварила войну и встроила её в ежедневную рутину. Из бедствия война превратилась отлаженный механизм, где военные расходы соседствуют с потребительским изобилием.
1. Быт и потребление
В Пендрагоне аристократы завтракают фуа-гра с поджаренным бриошью и запивают его кофе, доставленным с плантаций Гавайев. Очередной бал в Императорском дворце не отличить от довоенного: те же бриллианты, те же вина, те же разговоры о политике и дуэлях — шик, который многие даже не думают скрывать. Продукты по карточкам? Аристократ искренне удивится, узнав, что где-то они ещё существуют. Его повар получает всё необходимое через проверенных поставщиков, а собственные агрокомплексы в наделах исправно приносят прибыль, снабжая провинцию и столицу.
Для офицерского корпуса, чиновников, инженеров и врачей жизнь скромнее, но вполне достойна. Полки магазинов заставлены товарами: от свежих овощей до импортных деликатесов. Кредит позволяет приобрести автомобиль, новый телефон или бытовую технику. Дефицит если и ощущается, то локально — на отдельные категории импорта, задерживаемого блокадами. В семьях вымирающего среднего класса умеют планировать бюджет, но не экономят на качестве еды.
В рабочих кварталах британской метрополии, в спальных районах Парижа или Берлина жизнь проще. Здесь не голодают, но покупка нового автомобиля — событие, требующее многолетних накоплений или кредита. Питание полноценное: мясо, овощи, молочные продукты доступны, хотя и не в избытке. Настоящий дефицит — удел тех, кто оказался на дне: низкоквалифицированные рабочие, нелегалы, жители гетто. Нумерованные и бедняки получают скудный паёк, зависящий от надела, в котором они обитают, или живут тем, что удаётся вырастить на клочке земли, купить на чёрном рынке или украсть.
В России контраст между столицей и провинцией столь же разителен. В Санкт-Петербурге аристократы и партийные бонзы пируют, обсуждая последние интриги в Думе. За Уралом, в деревнях и малых городах, люди живут скромно, но сытно: картошка, соленья, собственное хозяйство. Крестьяне вспоминают, что до войны люди жили лучше, но эта память тускнеет с каждым годом.
Серый рынок стал частью повседневности для тех, кто готов рискнуть. В любом крупном городе есть человек, который может достать то, чего нет в легальной продаже, — за соответствующую цену. Для среднего же класса и для элит существуют чёрные рынки, как способ получить запрещённое, а не необходимое.
2. Страх
Страх — самый универсальный опыт этого мира. Но боятся разные люди по-разному. Аристократ в Пендрагоне боится не бомбёжки — столица надёжно защищена, — а потерять благосклонность своего сюзерена. Одно неверное слово, один проваленный проект, и ты уже не в фаворе, а за дверями Суда равных.
Офицер на фронте тоже боится. Но он боится фланговой атаки найтмеров, боится снайперской пули, боится химической атаки.
Житель гетто боится ночи. Ночью выходят патрули, ночью работают банды, ночью приходят за теми, кто слишком громко говорил днём. В колониях страх — это постоянный фон: страх перед оккупационной администрацией, страх перед доносом соседа, страх, что твоего сына заберут в ополчение, а дочь — в услужение.
Гражданин Евросоюза из среднего класса тоже знает страх, хотя живёт в самом безопасном регионе мира. Теракты в Берлине, Париже и Ватикане показали, что война может прийти и в тыл. После газовой атаки на Ватикан в январе 2018 года в католических храмах по всей Европе стало меньше прихожан. Люди боятся собираться толпой. Боятся громких звуков.
Беженец боится всего. Он боится, что его документы признают недействительными, что его вышлют обратно в зону боёв, что его детей заберут, что он больше никогда не увидит родных.
3. Досуг и пропаганда
Государство понимает, что уставшего человека нужно чем-то отвлечь. Поэтому пропаганда и досуг идут рука об руку. В Британии популярны военные парады и воздушные шоу. Кинотеатры крутят хронику побед, патриотические драмы, многосерийную жвачку для тех, кому нужно отключить мозги. Торговые центры забиты товарами, рестораны полны посетителей. Конечно же, в особом почёте классика, как способ приобщиться к высокому.
В ЕС культурная политика тоньше. Здесь поощряют национальные фестивали, джазовые концерты, спортивные состязания. Торговые улицы Парижа и Берлина ничем не напоминают военное время — разве что патрулей больше. Но пропаганда не дремлет: каждый фильм, каждая радиопередача проходят через военную цензуру, так что отказ в прокате — дело привычное, однако чаще всего на первое место выходит не идея, и прибыль. Подпольная культура уходит в клубы, в пиратские пластинки, в самиздат.
В Китае досуг подчинён идеологии. По праздникам крестьяне обязаны выходить на ритуальные построения. Популярные песни воспевают труд и верность императрице. Но и здесь есть подполье: в Гонконге тайно слушают западную музыку, а в Синьцзяне уйгуры поют старые песни, за что можно поплатиться свободой.
Для простых людей досуг проще. В рабочих кварталах популярны бары и пивные, где за кружкой пива обсуждают последние новости. В колониях — уличные театры, карточные игры, петушиные бои. На Гавайях и Кубе аристократы просаживают состояния в казино. А для тех, кто совсем на дне, доступны самые простые удовольствия: дешёвый самогон, наркотики, подпольные бордели.
4. Информация и цензура
Новости в этом мире — это оружие. Государство контролирует информацию так же жёстко, как поставки сакурадайта, но контроль этот не тотален. Национальные сети — британский DominionNet, европейская сеть, китайский «Небесный Путь» — изолированы друг от друга политически, но не физически. Кабели проложены, спутники висят, и при желании связь между ними возможна — просто государство предпочитает делать вид, что её нет, а неофициальные каналы (от контрабандистов до частных ретрансляторов) обеспечивают «серый» трафик.
ZoF, возникший как ответ на цензуру, работает как федеративная сеть: серверы в разных странах обмениваются данными через цепочки посредников, маскируясь под безобидный трафик. Британец, желающий почитать европейские новости, может зайти на британскую ноду ZoF и увидеть посты, синхронизированные с европейских серверов. Это не запрещено законодательно — за чтение ZoF не сажают. Но если твои запросы привлекут внимание спецслужб, последствия могут быть любыми: от негласного предупреждения до ареста по сфабрикованному обвинению. В Китае контроль жёстче, и за использование неофициальных сетей можно действительно поплатиться свободой.
Слухи — отдельная стихия. В окопах солдаты пересказывают друг другу истории о невероятных подвигах и чудовищных предательствах. В тылу обсуждают, что где-то видели британского шпиона или что наследник престола на самом деле умер, а народу показывают двойника. Слухи живут своей жизнью, и власти не в силах их остановить.
5. Семья и дети
Война перемолола миллионы семей. Мужья уходят на фронт — кто по призыву, кто добровольно, — и многие не возвращаются. В Британии служба в армии добровольна и хорошо оплачивается, привлекая тех, кто ищет социального лифта или способа выслужить гражданство. Жёны остаются с детьми на руках, но государство не бросает их на произвол судьбы: семьи погибших героев получают выплаты, семьи ветеранов — льготы.
В секторах семьи нумерованных разлучают насильно: мужчин угоняют на шахты, женщин — в услужение, детей отправляют в государственные интернаты, где воспитывают в духе лояльности Империи. В ЕС социальная система лучше защищает семью, но и здесь потеря кормильца — катастрофа, которую не всегда компенсирует государственное пособие.
Дети войны — особое поколение. Они никогда не видели мира. Детские игры пропитаны войной: мальчишки играют в найтмеры и британцев, девчонки — в медсестёр. В школах Британии с первого класса преподают имперскую идеологию. В России — патриотизм и верность монарху. В ЕС — демократические ценности и ненависть к британской тирании. Но везде, во всех странах, детей учат главному: любить родину и быть готовыми умереть за неё.
В секторах дети взрослеют рано. В двенадцать лет мальчишка уже работает на плантации. В четырнадцать — берёт в руки винтовку и уходит к партизанам, либо к своим хозяевам-британцам. Многие подростки воюют не хуже взрослых; они не знают другой жизни, и им нечего терять.
6. Память и смерть
Смерть в этом мире — не гостья, а хозяйка. Она приходит каждый день. Похоронные ритуалы упростились, но не исчезли. Солдата хоронят с воинскими почестями, если позволяет обстановка; горожанина — на городском кладбище, в семейном склепе или скромной могиле, в зависимости от достатка. Похоронка — стандартный бланк, заполненный казённым языком, — приходит в семьи, и таких бланков в каждом доме всё больше.
Но люди помнят. В Британии у каждой военной базы стоит стела с именами павших. В день поминовения зажигают свечи. В ЕС есть День памяти жертв войны, когда по всему Союзу звучат траурные марши. В России люди приходят в церкви, ставят свечки за упокой. В колониях, где церквей почти нет, память хранят устно: матери рассказывают детям о погибших отцах, старики вспоминают времена до оккупации.
Общая смерть рождает странную солидарность. Вдова британского офицера и вдова японского партизана никогда не встретятся, но их горе одинаково. Смерть уравнивает всех: и аристократов, и простолюдинов, и граждан, и нумерованных. Это, возможно, единственное настоящее равенство в этом мире.
