Жизнь людей в мире войны
Война в этом мире не началась внезапно и не закончится завтра. Она стала таким же привычным фоном, как смена времён года, как шум дождя или гул заводов. Уже несколько поколений родились, выросли и ушли в землю, ни разу не увидев мира. Это не значит, что люди не помнят, какой была жизнь до — скорее, они перестали верить, что она может быть другой. Но даже в этой бесконечной войне человек остаётся человеком: он ест, спит, любит, боится и надеется. Только всё это происходит на фоне сирен воздушной тревоги.
1. Быт и потребление
В Пендрагоне аристократы завтракают фуа-гра с поджаренным бриошью и запивают его кофе, доставленным с плантаций Гавайев за безумные деньги. Очередной бал в Императорском дворце не отличить от довоенного: те же бриллианты, те же вина, те же разговоры о политике и дуэлях. Продукты по карточкам? Аристократ искренне удивится, узнав, что где-то они ещё существуют. Его повар получает всё необходимое через проверенных поставщиков, а если чего-то нет — всегда можно послать вестового в порт, где контрабандисты предложат любой деликатес.
Для офицерского корпуса и чиновников среднего звена жизнь скромнее, но всё ещё достойна. Карточная система существует, но по ней выдают не только хлеб и крупы, а нормированные порции мяса, масла, сахара. Дефицит ощущается, но не катастрофичен. В семьях инженеров, врачей, университетских профессоров умеют готовить из ограниченного набора продуктов, и искусство экономной кулинарии передаётся от матери к дочери.
В рабочих кварталах Пендрагона, в гетто Нео-Токио, в трущобах Марселя или Касабланки карточка — это вопрос выживания. Очереди за хлебом занимают с ночи. Мука часто разбавлена опилками, мясо — редкость, заменяемая соевыми концентратами и синтетическим протеином фабричного производства. Нумерованные в колониях вообще не имеют карточек — они живут тем, что удаётся вырастить на клочке земли, купить на чёрном рынке или украсть. В британских секторах нумерованным полагается скудный паёк, но он регулярно разворовывается чиновниками.
В России контраст между столицей и провинцией столь же разителен. В Санкт-Петербурге аристократы и партийные бонзы пируют, обсуждая последние интриги в Думе. За Уралом, в деревнях и малых городах, люди топят печи дровами и едят картошку с солёными огурцами. Крестьяне вспоминают, что до войны жили лучше, но эта память тускнеет с каждым годом.
Контрабанда и чёрный рынок стали частью повседневности. В любом крупном городе есть человек, который может достать всё, что угодно, за соответствующую цену. Консервы из ЕС, сигареты из Британии, шоколад из Швейцарии, настоящий кофе, нейлоновые чулки, антибиотики — всё это течёт через сеть нелегальных поставок. В колониях чёрный рынок — единственный способ выжить.
2. Страх
Страх — самый универсальный опыт этого мира. Но боятся разные люди по-разному. Аристократ в Пендрагоне боится не бомбёжки — столица надёжно защищена, — а потерять благосклонность Императора. Это страх политический: одно неверное слово, один проваленный проект, и ты уже не в фаворе, а за дверями Суда равных.
Офицер на фронте боится иначе. Он боится найтмера, выходящего из-за холма, боится снайперской пули, боится химической атаки. Он видел, что делает с человеком «Гадюка», и этот страх не отпускает даже во сне.
Житель гетто боится ночи. Ночью выходят патрули, ночью работают банды, ночью приходят за теми, кто слишком громко говорил днём. В колониях страх — это постоянный фон: страх перед оккупационной администрацией, страх перед доносом соседа, страх, что твоего сына заберут в ополчение, а дочь — в услужение. Этот страх не острый, не панический — он хронический, как ноющая боль.
Гражданин Евросоюза из среднего класса тоже знает страх, хотя живёт в самом безопасном регионе мира. Теракты в Берлине, Париже и Ватикане показали, что война может прийти и в тыл. После газовой атаки на Ватикан в январе 2018 года в католических храмах по всей Европе стало меньше прихожан. Люди боятся собираться толпой. Боятся громких звуков.
Беженец боится всего. Он боится, что его документы признают недействительными, что его вышлют обратно в зону боёв, что его детей заберут, что он больше никогда не увидит родных. Страх беженца — это страх человека, у которого не осталось ничего, кроме жизни, и эту жизнь он пытается сохранить любой ценой.
3. Досуг и пропаганда
Государство понимает, что уставшего и запуганного человека нужно чем-то отвлечь. Поэтому пропаганда и досуг идут рука об руку. В Британии популярны военные парады и воздушные шоу — бомбардировщики рисуют в небе имперский герб, и зрители, задрав головы, аплодируют. Кинотеатры крутят хронику побед и патриотические драмы. Театры ставят классику, адаптированную под идеологию: шекспировские короли становятся мудрыми императорами, а их враги — коварными европейцами.
В ЕС культурная политика тоньше. Здесь поощряют национальные фестивали, джазовые концерты, спортивные состязания. Но и здесь пропаганда не дремлет: каждый фильм, каждая радиопередача проходят через военную цензуру. Критиковать правительство формально можно, но не в военное время. Подпольная культура уходит в клубы, в пиратские пластинки, в самиздат.
В Китае досуг подчинён идеологии. По праздникам крестьяне обязаны выходить на ритуальные построения. Популярные песни воспевают труд и верность императрице. Но и здесь есть подполье: в Гонконге тайно слушают западную музыку, а в Синьцзяне уйгуры поют старые песни, за что можно поплатиться свободой.
Для простых людей досуг проще. В рабочих кварталах популярны бары и пивные, где за кружкой пива обсуждают последние новости с фронта. В колониях — уличные театры, карточные игры, петушиные бои. На Гавайях и Кубе аристократы просаживают состояния в казино. А для тех, кто совсем на дне, доступны самые простые удовольствия: дешёвый самогон, наркотики, подпольные бордели.
4. Информация и цензура
Новости в этом мире — это оружие. Государство контролирует информацию так же жёстко, как поставки сакурадайта. В Британии DominionNet транслирует единую версию событий. Утренняя сводка: имперская армия одержала очередную победу, доблестные солдаты продвигаются вперёд, потери минимальны. Пропаганда работает круглосуточно, и обычный британец, не бывавший на фронте, искренне верит, что Империя непобедима.
В ЕС картина сложнее. Формально цензура не тотальна, но военное положение даёт правительству право закрывать издания, слишком резко критикующие командование. Газеты выходят с белыми пятнами на месте вырезанных военной цензурой статей. Радио передаёт сводки, в которых потери всегда «умеренные», а отступления — «плановые перегруппировки».
Но есть и другая информация. ZoF, подпольная сеть, передаёт то, о чём молчат официальные каналы. Через ZoF распространяются слухи, подлинные сводки с фронта, призывы к сопротивлению. В Британии за использование ZoF можно получить тюремный срок, в Китае — пулю, но люди всё равно слушают и читают. Потому что правда, даже горькая, лучше самого сладкого вранья.
Слухи — отдельная стихия. В окопах солдаты пересказывают друг другу истории о невероятных подвигах и чудовищных предательствах. В тылу женщины судачат о том, что где-то видели британского шпиона или что наследник престола на самом деле умер, а народу показывают двойника. Слухи живут своей жизнью, и власти не в силах их остановить.
5. Семья и дети
Война перемолола миллионы семей. Мужья уходят на фронт и часто не возвращаются. Жёны остаются с детьми на руках, вынужденные работать за двоих. В колониях семьи разлучают насильно: мужчин угоняют на шахты, женщин — в услужение, детей отправляют в государственные интернаты, где воспитывают в духе лояльности Империи. В ЕС социальная система лучше защищает семью, но и здесь потеря кормильца — катастрофа, которую не всегда компенсирует государственное пособие.
Дети войны — особое поколение. Они никогда не видели мира. Детские игры пропитаны войной: мальчишки играют в найтмеры и британцев, девчонки — в медсестёр. В школах Британии с первого класса преподают имперскую идеологию. В России — патриотизм и верность монарху. В ЕС — демократические ценности и ненависть к британской тирании. Но везде, во всех странах, детей учат главному: любить родину и быть готовыми умереть за неё.
В колониях дети взрослеют рано. В двенадцать лет мальчишка уже работает на плантации. В четырнадцать — берёт в руки винтовку и уходит к партизанам. Многие подростки воюют не хуже взрослых; они не знают другой жизни, и им нечего терять.
6. Память и смерть
Смерть в этом мире — не гостья, а хозяйка. Она приходит каждый день. Похоронные ритуалы упростились до предела: солдата хоронят в братской могиле, горожанина — в общей яме, если нет денег на отдельный гроб. Похоронка — стандартный бланк, заполненный казённым языком, — приходит в семьи, и таких бланков в каждом доме всё больше.
Но люди помнят. В Британии у каждой военной базы стоит стела с именами павших. В день поминовения зажигают свечи. В ЕС есть День памяти жертв войны, когда по всему Союзу звучат траурные марши. В России люди приходят в церкви, ставят свечки за упокой. В колониях, где церквей почти нет, память хранят устно: матери рассказывают детям о погибших отцах, старики вспоминают времена до оккупации.
Общая смерть рождает странную солидарность. Вдова британского офицера и вдова японского партизана никогда не встретятся, но их горе одинаково. Смерть уравнивает всех: и аристократов, и простолюдинов, и граждан, и нумерованных. Это, возможно, единственное настоящее равенство в этом мире.
