Холл приёмного отделения стационара был спроектирован так, чтобы усмирять. Высокие потолки, окрашенные в матовый серо-голубой цвет «небесного спокойствия», глушили звуки. Стены были облицованы панелями из светлого дуба, но в них, на уровне груди, были вмонтированы узкие полосы матового бронестекла — для наблюдения. Пол — ковровое покрытие темно-серого цвета, поглощающее каждый шаг. Воздух был прохладен и пах не антисептиком, а чем-то нейтральным, искусственным, как в салоне нового автомобиля премиум-класса. Тишину нарушал лишь едва слышный гул вентиляции и щелчки клавиатуры за стойкой приема.

Стойка была массивной, L-образной, из того же дуба, что и стены. За ней сидел мужчина лет сорока в безупречно отглаженной форме административного персонала. Его лицо было гладким, как полированный камень, но глаза, быстро скользнувшие по Ане, были лишены даже намека на человеческое любопытство. Они просто зафиксировали объект, сверили с внутренним шаблоном и перешли к протоколу.

Увидев её, а точнее — розовые волосы, стиль одежды и общую ауру «важного лица», он не стал дожидаться, пока она подойдёт. Поднялся, и его движение было таким же бесшумным, как скольжение тени.

— Ваша Светлость, — его голос был ровным, лишённым интонаций, как голос синтезатора речи. — О вашем визите нас предупредили. Доктор Черчилль ожидает вас.

Он вышел из-за стойки, и Аня увидела, что под безупречным пиджаком у него на поясе висел компактный шокер в кобуре, а на запястье — браслет с тревожной кнопкой. Он был не клерком, а низкоуровневым офицером безопасности, исполняющим роль клерка.

— Если вы будете так любезны — проследуйте за мной.

Он повел её не вглубь стационара, где могли быть палаты, а в боковой коридор, отмеченный табличкой «Административный блок. Доступ по пропускам». Коридор был уже, стены — без дубовых панелей, просто окрашенные. Здесь пахло уже не «ничем», а пылью, бумагой и слабым запахом кофе из одноразового стаканчика, стоявшего на подоконнике.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Лестница была бетонной, без покрытия, и их шаги теперь отдавались эхом в узкой шахте. Наверху — еще один коридор, еще более безликий. Мужчина остановился у единственной двери в конце. На двери — табличка из матовой стали: «Заведующий стационаром. Рэндальф Черчилль, д.м.н.».

Охранник коснулся панели связи в стене. Раздался мягкий щелчок.

— Доктор Черчилль, — произнес он в решётку. — Прибыла леди Альстрейм.

Пауза длилась несколько секунд, которые в тишине коридора показались вечностью. Потом из динамика донёсся голос. Он звучал низко, немного хрипловато, и в нём не было ни капли приветливости, только сдержанная формальность, слегка подточенная чем-то вроде усталого раздражения.

— Впустите.

Дверь издала тихий, но пронзительный электронный писк — звук отключения магнитного замка. Охранник надавил на ручку и отворил дверь перед Аней, сделав шаг назад, чтобы пропустить её. Сам он внутрь не последовал. Его миссия была завершена.

Кабинет был не таким, как ожидалось. Он не был ни роскошным, ни стерильно-официальным. Это была комната учёного, заваленная бумагами, но не творческим хаосом, а хаосом системного коллапса. Свет из большого окна, выходящего на кипарисовую аллею, падал на стол, заваленный стопками документов, распечатанных графиков, пустых чашек из-под кофе. На мониторе компьютера застыла сложная трёхмерная модель нейронной сети, подсвеченная тревожными оранжевыми и красными кластерами.

За столом сидел мужчина. Рэндальф Черчилль.

Короткие тёмные волосы, пробор, пронзительные голубые глаза, резкие скулы. Но вживую эффект был иным. Освещение из окна выхватывало не просто чёткие черты, а напряжение в них. Лёгкие морщины у глаз были не просто признаком возраста, а застывшими складками постоянной концентрации и, возможно, тревоги. Его рука, лежавшая рядом с мышкой, была сжата в неполный кулак, большой палец нервно постукивал по указательному.

Он не встал. Лишь отодвинулся от стола на сантиметр, откинувшись в кожаном кресле, которое скрипнуло под его весом. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Ане с ног до головы, задержался на её раскладушке, а затем уставился ей прямо в глаза. На шее, над безупречно белым воротничком рубашки, была видна верхняя часть татуировки, напоминавшей кусок полностью чёрной птицы.

— Леди Альстрейм, — произнёс он. Голос вживую оказался глубже, чем по связи, и в нём слышалось лёгкое напряжение голосовых связок, как у человека, который говорит через силу. — Проходите. Садитесь.

Он кивком указал на единственный свободный стул перед столом, на спинке которого висела накидка из грубой ткани, явно не предназначавшаяся для гостей. Сам он перевёл взгляд на беспорядок на столе, словно впервые замечая его, и его пальцы непроизвольно потянулись, чтобы поправить стопку бумаг, но остановились на полпути.

Тишина в кабинете была густой, нарушаемой только отдалённым гулом систем здания.

Черчилль не ответил сразу. Его взгляд, острый и аналитический, скользнул мимо Ани к окну, где голые ветви кипарисов колыхались под порывом восточного ветра. Он поднес руку к подбородку, и большой палец непроизвольно провел по нижней губе. На мгновение его глаза сузились, будто он вычислял не вероятность, а последствия.

Пауза затянулась. В кабинете было слышно, как гудит системный блок под столом — низкий, настойчивый гул, как ультрафиолетовая лампа в комнате для допросов.

— Вовремя? — наконец произнес он, и его голос прозвучал так, будто он пробовал это слово на вкус и находил его донельзя горьким. Он отвел взгляд от окна, вернул его к Ане, но не к ее глазам, а к рукам, сложенным на коленях, к телефону у ее пояса. — Понятие относительное. Особенно здесь.

Он медленно, почти церемонно, отодвинул ближайшую к нему стопку бумаг. Под ней оказался блокнот из грубой, нелинованной бумаги, испещренный быстрыми, угловатыми пометками. Он не смотрел на него. Его пальцы просто легли на обложку.

— Время сейчас такое, — сказал он, и это прозвучало не как оправдание, а как констатация погодных условий. Но в его тоне — ровном, почти плоском — дрогнула какая-то струна. Не страх. Скорее, профессиональная досада, смешанная с усталостью. То, как он провел ладонью по затылку, сдвинув идеальные волосы, выдавало напряжение, которое не мог скрыть даже его безупречный контроль. — Нагрузка... да везде сейчас нагрузка. Не только в Африке.

Он умолк, и его взгляд снова ускользнул, на этот раз к экрану монитора, где оранжевые кластеры на нейронной карте пульсировали в такт невидимому ритму. Он щелкнул мышкой, свернув окно. На рабочем столе остался лишь стандартный интерфейс и папка с названием «Переводы. Январь».

— Милтон, — продолжил Черчилль, и имя он произнес без теплоты, но и без неприязни. Как пароль. — Он... не был многословен. Передал дело. Попросил обеспечить обследование. Учитывая ваш статус и его рекомендации, возражений нет.

Он открыл папку, двойным щелчком запустил файл с фамилией Альстрейм. На экране возникла стандартная медицинская карта. Но Черчилль изучал ее не как врач, а как сапер, рассматривающий карту минного поля. Его глаза бегали по строкам, выхватывая не симптомы, а пробелы. Он прокручивал медленно, слишком медленно для обычного ознакомления.

В карте, присланной Милтоном, было подозрительно мало деталей. Общие фразы о «диссоциативных эпизодах», «проблемах с консолидацией автобиографической памяти», ссылка на «возможное ПТСР оперативного генеза». Никаких углубленных интерпретаций, никаких гипотез, никаких упоминаний о специфических образах, о которых Милтон, по идее, должен был знать. Это была карта-пустышка. Прикрытие.

Черчилль на секунду замер. Его пальцы застыли над клавиатурой. Мышка в его руке была неподвижна, но указательный палец лежал на левой кнопке, слегка подрагивая.

Он медленно поднял глаза на Аню. Теперь его взгляд был иным — не оценивающим, а сканирующим. Он смотрел на нее, точно пытаясь что-то разглядеть за маской юной рыцарьши.

— Стандартный протокол, — сказал он наконец, закрывая файл. Звук щелчка мыши был громким в тишине. — Осмотр, беседа, возможно, ряд неинвазивных тестов для уточнения картины. Ничего, что могло бы вызвать дискомфорт у лица вашего статуса.

Он откинулся в кресле, сложил руки на столе.

— Прежде чем мы начнем, леди Альстрейм, — его голос стал чуть тише, но от этого только тверже, — есть ли что-то, что вы считаете необходимым мне сообщить? Что-то, чего нет в этой... записи от доктора Эриксона?

Он не спросил прямо. Но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неудобный. Его голубые глаза, холодные и ясные, не отрывались от Ани, выжидая малейшей трещины в ее собственном фасаде. Он давал ей шанс. Или расставлял ловушку. Скорее всего, и то, и другое одновременно.

Черчилль слушал, не двигаясь. Его лицо было подобно каменной плите под водой — все черты видны, но лишены какой-либо живой реакции. Палец все так же слегка подрагивал на кнопке мыши, как стрелка чувствительного прибора, регистрирующего невидимые токи.

— Да, — произнес он наконец, и слово прозвучало как глухой удар печати на документе. — Ничего нового. Клиническая картина, знакомая каждому военному психиатру от Пендрагона до Нео-Токио. ПТСР, провалы, дереализация.

Он замолчал, и его взгляд, скользнув по раскладушке в её руках, вернулся к её лицу. Не к глазам, а к вискам, будто пытаясь разглядеть под кожей следы старого удара.

— Ретроградная амнезия, — продолжил он, и его голос стал чуть более отстраненным, лекционным, словно он обращался не к Ане, а к невидимому студенту в углу кабинета. — Утрата памяти на события, предшествующие травме. Классический симптом. После сотрясения. Удара по голове. Сильного взрыва рядом. Даже после автомобильной аварии. Любой человек на улице, ударившийся виском о стойку в метро, может проснуться и не помнить, что ел на завтрак. Не говоря уже о дне, неделе, месяце.

Он медленно выдвинул ящик стола, достал оттуда тонкую папку в серой картонной обложке — явно её физическое досье, распечатанное для внутренних нужд. Листал не глядя, пальцы находили нужные страницы по памяти, по заломам на углах.

— У вас, согласно всем документам, которые есть у меня, у армии, у медицинской службы, — он подчеркнул слово «всем», едва заметно, но ощутимо, — нет записей о подобных травмах. Ни в Исландии. Ни в последующих кампаниях. Ни одного задокументированного случая потери сознания, требующего госпитализации с диагнозом «сотрясение». Ваш череп, судя по всему, цел. Ваш мозг... — он запнулся, впервые за весь разговор, будто споткнулся о собственную мысль, — ...не подвергался механическому воздействию, достаточному для объяснения таких провалов.

Он закрыл папку. Ровно. Тщательно. Сложил руки поверх неё. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только все тем же гулом сервера и далеким, приглушенным криком чайки за окном.

Молчание затянулось. Секунд на пять. Черчилль сидел неподвижно, но его внимание, ранее рассеянное по комнате, теперь было сфокусировано на Ане с такой плотностью, что воздух между ними, казалось, вибрировал. Его голубые глаза, холодные и ясные, изучали её взором криминалиста, осматривающего место преступления, где всё слишком чисто. Слишком аккуратно. Слишком правильно для неправильной картины.

Он не менял выражения лица. Не наклонялся вперед. Но когда он наконец заговорил снова, его голос, оставаясь профессионально-ровным, приобрёл едва уловимую, остроту ножа. Вопрос прозвучал тихо, почти мягко, но каждый слог в нем был как шаг по тонкому льду.

— Вы абсолютно уверены, леди Альстрейм, — спросил он, — что никаких травм головы не было? Даже таких, которые могли не попасть в официальные отчеты? Падение с высоты собственного роста? Рикошет щебня? Ударная волна?

Он сидел неподвижно, но в кабинете что-то переменилось. Тишина стала гуще.

— Свидетель, — повторил он за Аней.
Он произнёс это слово с той же ровной интонацией, но в ней появилась другая плотность. Не эмоция — скорее, реакция химика на редкий реагент.
— Психогенная амнезия.
Он посмотрел на Аню, потом в окно, на слепящую синеву за стеклом. Его лицо оставалось непроницаемым, только веки чуть опустились, будто защищаясь от внутреннего кадра — чёткого и нежеланного.

— За пятнадцать лет я видел такое один раз. И...

Он резко моргнул. Взгляд снова сфокусировался на Ане, но теперь в нём читалась не профессиональная отстранённость, а холодное, настороженное внимание.

Он открыл ящик стола. Достал пачку сигарет и тяжёлую зажигалку с потёртой гравировкой — якорь или что-то вроде. Положил на стол. Не закурил.

— Но это не ваш случай, — сказал он резко, будто намеренно обрывая нить разговора, и голос снова стал плоским, безличным.

Откинулся в кресле. Взгляд стал тяжёлым, пригвождающим.

— Милтон, — он произнёс имя так, будто это была улика. — Он что-то с вами сделал. Не просто беседовал. В его записях... — Черчилль сделал паузу, губы на мгновение сложились в жёсткую складку, — ...сквозит самодовольство. «Наметилась динамика». «Прогресс в консолидации памяти». Без деталей. Красиво и пусто.

Он наклонился вперёд, упёр локти в стол.

— Спрошу прямо. Что именно вы вспомнили? И каким методом он это вытянул? Как он вскрыл то, что должно было оставаться запечатанным?

Вопрос повис в воздухе. В этот момент на экране её телефона появился результат поиска: «Оливковая ветвь в клюве голубя — эмблема «Комитета примирения», пацифистское движение, Испания. Несколько членов пропали без вести. 2010 — настоящее время.»

Черчилль, не отрывая от неё взгляда, провёл ладонью по запястью — поправил манжету. На мгновение из-под белого края воротника блеснула тёмная линия татуировки.

Его лицо не дрогнуло. Он ждал ответа.

Черчилль слушал. Молча, не двигаясь. Казалось, он превратился в самое настоящее каменное изваяние, безмолвно охраняющее свои собственные секреты. Но когда слово «запечатанном» сорвалось с губ Ани, его плечи подались вперёд — коротким, а оттого едва уловимым, но резким движением — будто кто-то невидимый, стоя за спиной его розоволосой посетительницы, дёрнул за ниточку между лопаток. Он не поправил пиджак, не изменил позы, так и зависнув в этом положении, чуть наклонясь. Только пальцы, лежавшие на столе, на мгновение сжались в кулак. Он выглядел крепко, но до жалости бесполезно. А затем пальцы резко расслабились, он растопырил пятерню, вздохнул и выхватил из контейнера белоснежно-шершавую сухую салфетку, на этот раз сжимая кулак уже с ней.

Заведующий стационаром молчал несколько секунд. Он опустил взгляд, и тот, прикованный к поверхности стола, оставался таким же неподвижным какое-то время, но в то же время — внимательным и сосредоточенным, таким, каким обычно изучают страницы с сложным диагнозом.

— Гипноз, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала холодная металлическая нота, плоская, и в то же время — шершавая, как наждак. Он произнёс это слово так, как хирург говорит «лейкотом», глядя на обезумевшего пациента — без эмоций, без пристрастий, так, как констатируют инструмент. — Амулеты. Киношные фокусы.

Он медленно поднял на неё взгляд. В них теперь читалось нечто среднее между профессиональным разочарованием и глухим, личным раздражением.

— Он, конечно, уважаемый мной коллега. За вклад, и всё остальное. Но методики... — Черчилль сделал паузу, словно прямо сейчас старательно копался в словаре и метался от одного слова к другому, от другого — к третьему, не решаясь, что же ему выбрать. — Всегда вызывали у меня вопросы. Он гений в теории. Видит связи и фигуры там, где другие видят лишь комок из хаотичных линий и точек. Мыслит в четырёх измерениях. Но на практике... — он резко и отрывисто махнул рукой, выдохнул. — На практике он любит забегать вперёд. Использовать предписания, которые не прошли всех стадий изучения и проверки. Мистер Эриксон искренне полагает, что может контролировать то, что по определению неконтролируемо. Мозг — не сундук, ваша светлость. Не банка. И уж тем более не гробница. Это активная среда, понимаете? Живая, изменчивая. И ковыряться в ней таким методами... — он не закончил, лишь сжал губы, и вертикальная морщина между бровей углубилась.

Он откинулся в кресле, и оно снова жалобно, почти предательски скрипнуло, готовое вот-вот выдать всё, о чём Черчилль хотел сказать, но не решался. Взгляд заведующего ушёл в потолок, затянутый до тошноты идеальными, без единого зазора прилегающими друг к другу, белыми панелями.

— Я вообще-то хотел вам отказать, — сказал он вдруг, поморщившись ещё сильнее, и слегка опустил голову, отчего его голос стал ещё тише, но от этого — лишь тяжелее, как если бы вдруг слова налились свинцом с газом внутри, завязли в воздухе, и застыли, как во льдах антарктики. — И даже должен был. У нас тут своих дел полно. Нагрузка — это мягко сказано. А Милтон... черт, ну почему сейчас-то, а? — Черчилль провёл рукой по лицу, смазав усталость в еще более чёткие тени под глазами. — Но мы коллеги. Ещё и в такой редкой нынче области. Это больше, чем братство. Вы меня как никто понимаете, ваша светлость.

Он выдержал паузу, достал ту самую пачку сигарет, повертел её в пальцах, но снова положил на место. Его движения были лишены привычной уверенности, с которой он встречал Аню в первые минуты здесь.

— Десять дней назад, — начал он, и голос его стал напоминать голос ведущего криминального подкаста конца прошлого столетия, — отсюда сбежал пациент. Сбежал так, что мало кто теперь это забудет. Как в кино. Многие считают, что ему помогли, но я в это не верю. Я из тех, кто верит в совпадения. Убил охранника, забрал ключи, рванул на крышу. Оттуда — по трубе до третьего этажа, и через него — сразу за забор. И был таков.

Черчилль склонился над своим столом, скомкал салфетку, что до сих пор держал в руке, и бросил в сторону. Она врезалась в стену и плавно опустилась в серую урну, зашуршав бережно заправленным в неё пакетом чернее черного. Свет из окна упал на лицо мужчины, резко обозначив жёсткую линию скулы и тень подбородка.

— Случай этого пациента не укладывался ни в один протокол. Периодические, тотальные сдвиги идентичности. Один день он — японец средних лет, помнящий каждый день жизни в Токио до оккупации, ненавидящий нас всеми фибрами души. Следующий — девятнадцатилетний британский десантник из Нео-Корнуолла, с идеальным знанием уставов, видов основных вооружений всех стран и тактики, но без единого воспоминания о Японии. А потом — третий. Ребёнок. Который любит конфеты и свою тётю. И каждый раз — полная, абсолютная убеждённость в том, что он — тот, кто он есть. И ноль воспоминаний о предыдущей «жизни». Как будто... — он запнулся, и его взгляд, холодный и острый, снова впился в Аню, — ...как будто кто-то форматировал его память, как винчестер, а затем вставлял флешку и загружал заново. И каждый раз — новая, цельная, законченная личность. Но всегда — с дырой. С местом, куда не мог заглянуть даже он сам. Как вы там сказали? Как сундук или гробница? Вот вроде того.

Он замолчал, дав словам осесть в тишине кабинета, нарушаемой лишь настойчивым гулом вентиляции.

— Мы официально назвали это множественным расстройством личности. Но мне больше по душе первое название. Оно более поэтичное, знаете ли. «Синдромом разбитого зеркала». Потому что осколков — множество. А отражение в каждом — другое. И ни одно ему не принадлежит, — Черчилль отвёл взгляд в окно, к безжалостно-синему небу. — А теперь он на свободе. И никто не знает, кто он сегодня. Никто не знает, что он помнит. И никто не знает, что он может сделать.

Черчилль сидел неподвижно. Его взгляд, казалось, был направлен на Аню, но на самом деле проходил сквозь неё, упершись в стену, где на обоях отчётливо проступало пятно от протечки — жёлтый, бледноватый контур, похожий на расплывчатое, смазанное лицо. Он механически кивал в такт её словам. Раз, другой. Пальцы, лежавшие на столе, слегка постукивали по дереву, выбивая ритм, не попадающий в ритм речи посетительницы, и вместе они напоминали школьный джазовый оркестр, что пытался, но не мог сыграться прямо накануне выпускного. Усталость висела на нём тяжелее, чем его массивный пиджак с широкими лацканами.

Он слышал её рассуждения — каждое. А его собственный мысли, безмолвные, едва ли можно было хоть как-то угадать в отрешенном взгляде.

«...Исключая контрпродуктивное поведение...» — произнесла Аня, и Черчилль подавил зевок, лишь чуть сильнее сжав челюсти, отчего кожа в уголках губ собралась в складки, и он смотрел на неё с видом человека, который привык слушать такое каждый божий день.

Но последняя её фраза заставила его моргнуть. Медленно, как бы нехотя, он перевёл взгляд с воображаемого лица на монитор, а затем — на её лицо. Уголок его рта дрогнул и потянулся вверх, образуя нечто среднее между усмешкой и утомлением. В ней на мгновение промелькнуло что-то почти человеческое — скептическое, но лишённое злобы.

— Таблетки в газировке? — его голос был слегка удивлённым и низким от долгого молчания. — Нет, ваша светлость. У нас в «Белене» с этим строго. Психотропы — только по назначению, под присмотром лечащего врача или ассистента, и с двойной проверкой журнала. У нас здесь не дочарльзовские госпитали.

Он провёл рукой по подбородку, ощущая легкую щетину.

— Автоматы с напитками есть. В комнатах отдыха для персонала на первом и третьем этажах. Брэпси, сбрайт, минеральная вода. Безо всяких добавок. Хотя, — он сделал небольшую паузу, закатил глаза и во взгляде мелькнул холодный огонёк, а затем он вновь посмотрел на Аню, — после одного случая я лично проверяю поставщиков. Не паранойя, а профессиональная деформация.

Черчилль с деловым видом откинулся в кресле, и оно снова жалобно скрипнуло, будто протестуя против его веса. Он взял карандаш с подставки, покрутил его в пальцах, глядя на затупленный грифель.
— Что касается вашего обследования, — он вставил карандаш в электроточилку, и его тон снова стал официальным, отстранённым, словно он диктовал протокол под запись для лаборанта. — Я могу назначить вас на завтра. Стандартный набор: МРТ, ЭЭГ, беседа с клиническим психологом, возможно, серия когнитивных тестов у нашего нейропсихолога. Формальности.

В его устах это с довольно однозначной интонацией, название которой умещается в два слова: «трата времени».

Электроточилка коротко взвизгнула. Черчилль достал карандаш, удовлетворённо коснулся заострённого кончика и положил его точно на середину стола, выровняв его параллельно краю.
— Но, если говорить откровенно, — и здесь его голос стал тише, но не мягче, — Я пока не вижу, с какой стороны к вам подступиться. Уж больно симптоматика расплывчата. Нет ядра. Нет какого-то паттерна, за который можно зацепиться. В отличие, например, от того самого сбежавшего.

Черчилль замолчал, и его взгляд снова стал отсутствующим. Он смотрел в окно, где уже клонилось к горизонту холодное январское солнце.
— С ним... Ну, с тем пациентом, мне помогал один коллега, хоть он и не врач как таковой, а инженер, нейробиолог. Да только пропал он без вести. Он бы, конечно, мог мне помочь, но...

Черчилль резко замолчал. Настолько резко, словно бы ему язык прижгли раскалённой кочергой.

Он медленно повернул голову, и его тяжёлый взгляд уперся в массивный сейф в углу кабинета. Он был приглушенного цвета мокрого асфальта, с матовой поверхностью, жадно поглощающей свет, чем напоминал монстра с набитым до отвала брюхом. Заведующий смотрел на него несколько секунд, как будто читал там, на матовой поверхности, была нацарапана шпаргалка.

— Ваша светлость, — начал он, и его голос прозвучал глухо, словно бы доносился из того самого сейфа, отражаясь от толстых стенок, — Дела пациентов — это не библиотечный фонд. Даже для Рыцаря Круга. Исключения делаются только по ордеру, выданному судом на конкретного пациента или по запросу MI-5, — он перевёл на неё взгляд, в котором горела непреклонность; в его глазах не было вызова, лишь утверждение незыблемого правила. — Я не могу вам их показать. Даже если бы очень хотел. А я не хочу. Потому что завтра сюда может прийти другой рыцарь и попросить показать ваше дело. А послезавтра — третий. Хорошо хоть, что Британский Кровопийца не явится, — имя объявленного погибшим Брэдли слетело с его губ подобно густому плевку. — И тогда эта клиника перестанет быть лечебным учреждением, превратившись в библиотеку с персональным читальным залом для аристократии и высшего офицерского состава. И лечить будет уже некого.

Черчилль потянулся к зажигалке на столе, взял её в руки. Большая, тяжелая, из сверкающего металла, с гравировкой, которую теперь было не разобрать. Большой палец лязгнул по колесику. Вжух. Вспышка пламени, короткая, жадная, осветила на мгновение сухую покрасневшую кожу на костяшках пальцев. Клац. Пламя снова вырвалось и погасло. Цок. Звук был сухим и резким, как щелчок выключателя.

— Отпуск, — произнёс он наконец, заглушив щелчок очередной вспышкой. — На Гавайях сейчас двадцать восемь градусов и влажность девяносто процентов. Здесь — четыре, и влажность, от которой кости ноют. Вы знаете, что произойдёт, если я уеду на неделю? — заведующий положил зажигалку, та глухо и коротко ударилась о поверхность стола. — Рухнет система отчётности. Нарушатся графики обходов. Кто-то из персонала, уверенный, что начальства нет, начнёт халтурить. А кто-то из пациентов это почувствует и решит, что можно, например, снова попытаться сбежать, как Миллиган, — имя неожиданно зазвучало в тишине комнаты, но Черчилль этого будто бы не заметил. — Или перерезать горло соседу по палате, потому что голоса в голове приказали. Нет. — он покачал головой. — Не время сейчас прохлаждаться. Работы — непочатый край. С этим сбежавшим — авгиевы конюшни. И расчищать их должен либо я, либо кто-то под моим руководством. А здесь все либо молодые идиоты, цитирующие мне учебники, либо старые циники, которым уже всё равно. Я хоть и циник, но мне ещё не всё равно. А учебники — это учебники. Тут не университет, тут клиника. Здесь не учить, а лечить надо.

Черчилль откинулся в кресле, и взгляд его, блуждавший по комнате, наткнулся на книжную полку. Не на книги — на пустое место между двумя толстыми томами по судебной психиатрии в желтовато-серых переплётах. На полированной поверхности древесной поверхности лежал идеальный пыльный прямоугольник, чуть более светлый, чем сама полка.

— Альт, — произнёс Черчилль, и эта фамилия прозвучала как диагноз редкой и смертельной болезни. — Чарльз Альт. Гений. Чокнутый. Он предлагал вещи, о которых остальные и подумать не могли, — он сделал широкий жест рукой, словно бы Альт было соавтором всего, даже этого кабинета, даже сейфа в углу. — А где он теперь — одному чёрту известно. В один прекрасный день он просто перестал отвечать на звонки и больше не появлялся в своё доме. Ни видео с камер, ни следов, ни предсмертной записки.

Он замолчал, поймал свой собственный взгляд в отражении на тёмном экране монитора. Смотрел на это бледное, размытое лицо, пока не перестал его узнавать.

— И как вы собираетесь его искать? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана, ровным, бесцветным тоном человека, спрашивающего, не собирается ли дождь. — Почему вы так сильно хотите, чтобы он вам помог? Вы думаете, мы тут всем смогли помочь? Нет, конечно. Люди просто научились жить со своими проблемами благодаря нашей помощи. Можно сказать, что мы заново научили их ходить, вот и всё. А вы, вроде, и так ходите, завидные боевые результаты показываете. Да и карьерные тоже! Так зачем же вам это, ваша светлость? Может, лучше оставить в покое то, что и так работает?

Черчилль неподвижно продолжал сидеть в своём кресле, внимательно слушая гостью, и его сосредоточенное лицо в свете заходящего солнца напоминало старинный золотой фунт времён Тюдоров, застывший во времени под стеклом, как музейный экспонат — черты чёткие, но стёртые, без блеска.

Когда леди Альстрейм договорила, в кабинете снова повисла тишина. Глубокая, вязкая, как смола, в которой тонуло напряжение ранней беседы. Черчилль смотрел на неё, но взгляд его был расфокусирован, устремлён куда-то в пространство между ними, где витали её слова, которые он разглядывал с заинтересованностью учёного.

— Старикан, —  заведующий вдруг повторил её же слова, и в его голосе прозвучал сухой щелчок согласия, как выстрел из охотничьего ружья, в которое забыли зарядить боеприпас; взглядом Аня могла едва уловить, как дёрнулись в улыбке уголки его губ. — Мне тридцать пять, ваша светлость. Для нашей профессии это рассвет. А в вашей, наверное, уже закат. Забавная перспектива.

Усмешка с лица доктора спала так же быстро, как и появилась. Будто бы он вспомнил что-то, о чём совершенно не хотел вспоминать, и о чём смог успешно позабыть благодаря появлению Ани на пороге их клиники. Черчилль медленно провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку, как бы снимая усталость, словно карнавальную маску.

— Грипп и антигистамины, — повторил он её слова тихо, задумчиво. — Да. Примерно так. Симптомы лечим. А патоген... — Черчилль замолк, его взгляд завис, сфокусировался на Ане, в зрачках сверкнул призрак профессионального интереса, — Часто оказывается частью иммунной системы, не то сошедшей с ума, не то умышленно восставшей против своего хозяина. Или чем-то, что встроилось в неё настолько глубоко, что удаление убьёт пациента.

Он вздохнул и, уперевшись ногами в пол, слегка раскачалася в кресле, с небольшой, медитативной, управляемой амплитудой. Туда-сюда. Скрип-скрип.

— Вы говорите, как солдат. Приказ, исполнение. Поиск и нейтрализация угрозы. Врага можно захватить или уничтожить, — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень профессионального фатализма, — Но болезнь нельзя мерить такими категориями, Ваша Светлость. Её нельзя захватить, а порой даже уничтожить нельзя, договориться. Как бы вы сказали — установить временное перемирие? А из разряда фантастики — изучить настолько, чтобы понять, как она работает, и заставить работать на себя. Это долго. Нудно. И не даёт никаких гарантий вообще.

Он замолчал, метнув взгляд на папку с её делом. Его пальцы снова потянулись к зажигалке, небрежно повертели её в руках, а затем Черчилль поднялся с кресла. Это было медленное, тяжёлое движение. Он подошёл к окну, встал спиной к Ане, глядя на темнеющие кипарисы и жёсткие тени, которые они отбрасывали на идеальный асфальт. А затем — обернулся. В полумраке кабинета его лицо было почти неразличимо, только белёсые пятна лба и скул.

— Если решусь, — продолжил он, и его голос снова приобрёл формальную, протокольную чёткость, — То предоставлю всё, что у меня есть.

Он не уточнял. Словно бы то, что у него есть, не имело значения. Никакого. Вообще. Он сделал шаг от окна назад, к столу, но не сел.

— А пока, леди Альстрейм, — он кивнул в сторону двери, — Вам, наверное, стоит отдохнуть. Акклиматизироваться. По себе знаю, что перелёты — дело такое... Неблагодарное. А мне предстоит... Подумать. Дайте мне время до завтра. Обещаю, что перед сном я уделю время вашему предложению. Перед сном, и-и... немного утром, когда буду заваривать кофе.

Первым он не прощался. Вместо этого Черчилль просто встал у двери, ожидая, когда она выйдет, его фигура в наступающих сумерках напоминала стражу у входа в то самое место, куда она так стремилась попасть — в лабиринт, где исчезали люди и истины.

— Если номер телефона для связи с вами в личном деле не актуален — оставьте тот, по которому с вами можно связаться, на ресепшене.