Холл приёмного отделения стационара был спроектирован так, чтобы усмирять. Высокие потолки, окрашенные в матовый серо-голубой цвет «небесного спокойствия», глушили звуки. Стены были облицованы панелями из светлого дуба, но в них, на уровне груди, были вмонтированы узкие полосы матового бронестекла — для наблюдения. Пол — ковровое покрытие темно-серого цвета, поглощающее каждый шаг. Воздух был прохладен и пах не антисептиком, а чем-то нейтральным, искусственным, как в салоне нового автомобиля премиум-класса. Тишину нарушал лишь едва слышный гул вентиляции и щелчки клавиатуры за стойкой приема.

Стойка была массивной, L-образной, из того же дуба, что и стены. За ней сидел мужчина лет сорока в безупречно отглаженной форме административного персонала. Его лицо было гладким, как полированный камень, но глаза, быстро скользнувшие по Ане, были лишены даже намека на человеческое любопытство. Они просто зафиксировали объект, сверили с внутренним шаблоном и перешли к протоколу.

Увидев её, а точнее — розовые волосы, стиль одежды и общую ауру «важного лица», он не стал дожидаться, пока она подойдёт. Поднялся, и его движение было таким же бесшумным, как скольжение тени.

— Ваша Светлость, — его голос был ровным, лишённым интонаций, как голос синтезатора речи. — О вашем визите нас предупредили. Доктор Черчилль ожидает вас.

Он вышел из-за стойки, и Аня увидела, что под безупречным пиджаком у него на поясе висел компактный шокер в кобуре, а на запястье — браслет с тревожной кнопкой. Он был не клерком, а низкоуровневым офицером безопасности, исполняющим роль клерка.

— Если вы будете так любезны — проследуйте за мной.

Он повел её не вглубь стационара, где могли быть палаты, а в боковой коридор, отмеченный табличкой «Административный блок. Доступ по пропускам». Коридор был уже, стены — без дубовых панелей, просто окрашенные. Здесь пахло уже не «ничем», а пылью, бумагой и слабым запахом кофе из одноразового стаканчика, стоявшего на подоконнике.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Лестница была бетонной, без покрытия, и их шаги теперь отдавались эхом в узкой шахте. Наверху — еще один коридор, еще более безликий. Мужчина остановился у единственной двери в конце. На двери — табличка из матовой стали: «Заведующий стационаром. Рэндальф Черчилль, д.м.н.».

Охранник коснулся панели связи в стене. Раздался мягкий щелчок.

— Доктор Черчилль, — произнес он в решётку. — Прибыла леди Альстрейм.

Пауза длилась несколько секунд, которые в тишине коридора показались вечностью. Потом из динамика донёсся голос. Он звучал низко, немного хрипловато, и в нём не было ни капли приветливости, только сдержанная формальность, слегка подточенная чем-то вроде усталого раздражения.

— Впустите.

Дверь издала тихий, но пронзительный электронный писк — звук отключения магнитного замка. Охранник надавил на ручку и отворил дверь перед Аней, сделав шаг назад, чтобы пропустить её. Сам он внутрь не последовал. Его миссия была завершена.

Кабинет был не таким, как ожидалось. Он не был ни роскошным, ни стерильно-официальным. Это была комната учёного, заваленная бумагами, но не творческим хаосом, а хаосом системного коллапса. Свет из большого окна, выходящего на кипарисовую аллею, падал на стол, заваленный стопками документов, распечатанных графиков, пустых чашек из-под кофе. На мониторе компьютера застыла сложная трёхмерная модель нейронной сети, подсвеченная тревожными оранжевыми и красными кластерами.

За столом сидел мужчина. Рэндальф Черчилль.

Короткие тёмные волосы, пробор, пронзительные голубые глаза, резкие скулы. Но вживую эффект был иным. Освещение из окна выхватывало не просто чёткие черты, а напряжение в них. Лёгкие морщины у глаз были не просто признаком возраста, а застывшими складками постоянной концентрации и, возможно, тревоги. Его рука, лежавшая рядом с мышкой, была сжата в неполный кулак, большой палец нервно постукивал по указательному.

Он не встал. Лишь отодвинулся от стола на сантиметр, откинувшись в кожаном кресле, которое скрипнуло под его весом. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Ане с ног до головы, задержался на её раскладушке, а затем уставился ей прямо в глаза. На шее, над безупречно белым воротничком рубашки, была видна верхняя часть татуировки, напоминавшей кусок полностью чёрной птицы.

— Леди Альстрейм, — произнёс он. Голос вживую оказался глубже, чем по связи, и в нём слышалось лёгкое напряжение голосовых связок, как у человека, который говорит через силу. — Проходите. Садитесь.

Он кивком указал на единственный свободный стул перед столом, на спинке которого висела накидка из грубой ткани, явно не предназначавшаяся для гостей. Сам он перевёл взгляд на беспорядок на столе, словно впервые замечая его, и его пальцы непроизвольно потянулись, чтобы поправить стопку бумаг, но остановились на полпути.

Тишина в кабинете была густой, нарушаемой только отдалённым гулом систем здания.

Черчилль не ответил сразу. Его взгляд, острый и аналитический, скользнул мимо Ани к окну, где голые ветви кипарисов колыхались под порывом восточного ветра. Он поднес руку к подбородку, и большой палец непроизвольно провел по нижней губе. На мгновение его глаза сузились, будто он вычислял не вероятность, а последствия.

Пауза затянулась. В кабинете было слышно, как гудит системный блок под столом — низкий, настойчивый гул, как ультрафиолетовая лампа в комнате для допросов.

— Вовремя? — наконец произнес он, и его голос прозвучал так, будто он пробовал это слово на вкус и находил его донельзя горьким. Он отвел взгляд от окна, вернул его к Ане, но не к ее глазам, а к рукам, сложенным на коленях, к телефону у ее пояса. — Понятие относительное. Особенно здесь.

Он медленно, почти церемонно, отодвинул ближайшую к нему стопку бумаг. Под ней оказался блокнот из грубой, нелинованной бумаги, испещренный быстрыми, угловатыми пометками. Он не смотрел на него. Его пальцы просто легли на обложку.

— Время сейчас такое, — сказал он, и это прозвучало не как оправдание, а как констатация погодных условий. Но в его тоне — ровном, почти плоском — дрогнула какая-то струна. Не страх. Скорее, профессиональная досада, смешанная с усталостью. То, как он провел ладонью по затылку, сдвинув идеальные волосы, выдавало напряжение, которое не мог скрыть даже его безупречный контроль. — Нагрузка... да везде сейчас нагрузка. Не только в Африке.

Он умолк, и его взгляд снова ускользнул, на этот раз к экрану монитора, где оранжевые кластеры на нейронной карте пульсировали в такт невидимому ритму. Он щелкнул мышкой, свернув окно. На рабочем столе остался лишь стандартный интерфейс и папка с названием «Переводы. Январь».

— Милтон, — продолжил Черчилль, и имя он произнес без теплоты, но и без неприязни. Как пароль. — Он... не был многословен. Передал дело. Попросил обеспечить обследование. Учитывая ваш статус и его рекомендации, возражений нет.

Он открыл папку, двойным щелчком запустил файл с фамилией Альстрейм. На экране возникла стандартная медицинская карта. Но Черчилль изучал ее не как врач, а как сапер, рассматривающий карту минного поля. Его глаза бегали по строкам, выхватывая не симптомы, а пробелы. Он прокручивал медленно, слишком медленно для обычного ознакомления.

В карте, присланной Милтоном, было подозрительно мало деталей. Общие фразы о «диссоциативных эпизодах», «проблемах с консолидацией автобиографической памяти», ссылка на «возможное ПТСР оперативного генеза». Никаких углубленных интерпретаций, никаких гипотез, никаких упоминаний о специфических образах, о которых Милтон, по идее, должен был знать. Это была карта-пустышка. Прикрытие.

Черчилль на секунду замер. Его пальцы застыли над клавиатурой. Мышка в его руке была неподвижна, но указательный палец лежал на левой кнопке, слегка подрагивая.

Он медленно поднял глаза на Аню. Теперь его взгляд был иным — не оценивающим, а сканирующим. Он смотрел на нее, точно пытаясь что-то разглядеть за маской юной рыцарьши.

— Стандартный протокол, — сказал он наконец, закрывая файл. Звук щелчка мыши был громким в тишине. — Осмотр, беседа, возможно, ряд неинвазивных тестов для уточнения картины. Ничего, что могло бы вызвать дискомфорт у лица вашего статуса.

Он откинулся в кресле, сложил руки на столе.

— Прежде чем мы начнем, леди Альстрейм, — его голос стал чуть тише, но от этого только тверже, — есть ли что-то, что вы считаете необходимым мне сообщить? Что-то, чего нет в этой... записи от доктора Эриксона?

Он не спросил прямо. Но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неудобный. Его голубые глаза, холодные и ясные, не отрывались от Ани, выжидая малейшей трещины в ее собственном фасаде. Он давал ей шанс. Или расставлял ловушку. Скорее всего, и то, и другое одновременно.