По любым вопросам обращаться

к Nunnaly vi Britannia

(vk, Uso#2531)

Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » Альтернативы » ❥ Знаешь, в эту игру могут играть двое


❥ Знаешь, в эту игру могут играть двое

Сообщений 21 страница 34 из 34

21

- Они спасли меня там. А ты - здесь. - Он был бы мертв, если бы не его ребята, война не прощает ошибок и слабости. Товарищи вытащили, врач провел операцию, но это еще не конец - борьба за жизнь нередко только начинается.  Тебя могут убить инфекция или побочные эффекты от ранения или то, что не заметили с ходу врачи, сосредоточившись на явной угрозе жизни. Ты и сам можешь с этим справиться - если поддашься панике или не совладаешь с тем, что устроит горячка или контузия у тебя в голове, а рядом некому будет помочь. Так разве можно сказать, что Алексу не повезло с тем, что за его приведение в хоть какую-то норму взялась Майя? Ох вряд ли бы он в обычном госпитале настолько очухался через трое суток.

Уж точно - не чувствовал бы себя практически также спокойно, как и в родном полку. Но кажется - она все равно не примет благодарность, как ни  старайся. А на долгий спор - хватит ли его? Глаз сейчас не болит, если быть осторожным, а вот иная боль, когда ломит и кружит голову - тут как тут, пока еще только слегка заявляет о себе, сдавливая виски. Алекс лишь чуть морщится, надеясь, что она не двинется дальше, не охватит череп железным обручем, не доберется до глаза. А вот тогда - здравствуй, ад на земле, и первое пробуждение здесь. Это уже случалось - пару раз. Тогда Алекс не причинил вреда Майе, только метался и рычал от боли, и потом почти не помнил, сколько времени длилась пытка. Только бы не сейчас, только не сейчас, когда он почти набрался сил с ней поговорить. Крестовский не подает виду, что боится - но это и правда страх, что боль снова возьмет верх. Между тем она снова меняет компресс на лбу, давая ему возможность смотреть на нее совсем близко. Алекс точно не хотел бы, чтобы на месте Майи был кто-то другой. Холодная тряпка ложится на лоб и Крестовский не может сдержать невольный вздох облегчения - боль дает ему еще небольшую отсрочку.

- Не говорить. Мы ведь с тобой... Только по делу. Пара слов. - Все же он еще далеко не в форме, речь снова сбивается, да и произносит он слова отрывисто и тихо, - Я хочу говорить с тобой. Больше. Знать не только имя. Просто иногда... Страшно. Теряю себя. - Трудно признаваться в слабости, которая даже сильнее физической, из-за которой полковник беспомощным котенком, подобранным этой девушкой, себя чувствует, но и лукавить он не будет, - Вроде помню все, но оно какое-то далекое. И люди, и остальное. Только ты и есть.

Хочет что-то добавить, но боль все же усиливает нажим, пульсируя в висках и уже где-то возле глаза - вот тебе расплата за напряжение, за то, что дал волю эмоциям, а не тихо отлеживался, зализывая раны. Горячо, несмотря на компресс, голову сдавливает и мозгу там просто тесно. Заперт - внутри самого себя.

- Ох черт... - Невольно губу закусил, пытаясь сдержаться. Комната перед глазами плывет и кружится, вот только зажмурить их последнее дело - он еще не привык контролировать только один из них, а правый лучше не трогать вовсе, забыть что он есть. Только сейчас он не помнит об этом, все силы уходят на то, чтобы не сорваться обратно в пропасть.

Спаси меня снова, дай руку, дай желание вернуться, а не сдаться боли - но эта мольба без слов, взглядом единственного глаза цвета хмурого, грязного неба.

Отредактировано Alex Cross (2017-02-12 04:34:58)

+3

22

На этот раз она не спорит, просто крепче сжимает пальцами прежний компресс, влага с которого медленно капает ей на потрёпанные джинсы. Да, к этому всё и шло.

Она не разрешает себе думать о том, что вообще может кого-то спасти, она пытается удержать дистанцию между собой и окружающими до последнего, и сама себя обманывает в том, что так будет лучше. Потому что боится, потому что уверена – на ней несмываемое клеймо, всё, что она любит и ценит, оставит её одну, как бы она не хотела обратного. Потому что надо подождать, пока закончится война, и тогда у неё всенепременно получится. Когда пересохнет этот Стикс, отделяющий мёртвых от живых.

Потому что она совсем не на том берегу этой реки.

Чужой вздох, пойманный во время смены влажных тряпок, вызывает тревогу. Чужие слова – непонимание. Не может… не говорить? Не может не знать о ней больше?

Майя сжимает пальцы так, что тёплые капли превращаются в тонкую струйку. Духота снова давит ей на виски.

Она знает, каково это, терять себя. Она знает, и видела самый худший исход – однажды ты просто перестанешь отражаться в своём зеркале, и, даже если будешь жив, толку от этого не будет. Она не сильна в тонких материях и оценке случившегося с ней не так давно, но примерно представляет, что это имеет общее с такими понятиями как «душа» и «смысл жизни». Она знает, что в такие моменты мир кажется серым и пыльным, капающий кран перестаёт раздражать, а жизнь сводится к пути между точками «дом» и «работа», если она оборвётся, никто не заметит.

Она уже побывала на изнанке зеркала и вряд ли желает кому-то оказаться там. Потом переплыть Стикс становится гораздо труднее.

– Я, – выдыхает Майя, разжимая пальцы – тряпка падает на пол, – Я знаю, на что это похоже.

Ещё бы чуть-чуть, и она рассказала обо всём. Попыталась бы убедить, всё хорошо, ты вовсе не там, ты здесь, и я не позволю тебе провалиться в пыльное и серое «ничего». Но гость чертыхается, морщится от боли, а в единственном оставшемся глазу – не просьба даже, мольба.

Майя бросается через реку.

Она торопливо отыскивает нужные таблетки, давит на чужую челюсть, уговаривая, умоляя не сжимать зубы и послушать её, заталкивает белый кругляш внутрь, кажется, ранясь о зубы, которые так и норовят сомкнуться, а потом опускается перед кроватью на колени и, зарываясь укушенной ладонью в чужие волосы, слегка пододвигая к себе на края подушки, невнятно бормочет, что всё хорошо, путая японский и британский. Ей снова страшно, потому что изнанка зеркала совсем рядом, а Стикс хочет забрать свою дань, коль Харону не уплачено.

– Ты не уйдёшь туда, – наконец, выходит более членораздельно. – Незачем. Тебе туда не нужно, слышишь?

Река беснуется вокруг, Майя готова поклясться, что слышит и видит её, но и отдавать «её» жертву не собирается. Хватит того, что уже отдала. Второй раз она не будет индийской вдовой.

– Сейчас всё подействует, будет лучше, – продолжает говорить Майя, пытаясь одновременно прикоснуться и не задеть больные места, – Я обещаю, понимаешь?

+2

23

За выворачивающей мозг наизнанку болью он уже не понимает ее слов, погружаясь в  какое-то горячее море боли, разъедающее его   снаружи и изнутри море, где не видно ни берегов, ни чего-то еще. Психическая и физическая боль сливаются воедино, первая терзает разум сама, вторая - рвет связь с реальностью, ведь легче сдаться, чем продираться через слабость, судороги,  горячий красный туман в глазах, одним из которых  больно даже смотреть, а другой снова становится комок боли, раскаленным угольком в глазнице, который только тронь, попробуй.

Он упускает, теряет безвозвратно контроль - и проваливается еще глубже, туда, где можно только выть, даже не звать на помощь, в которой действительно нуждаешься. За попытку поговорить он платит болью, которая снова берет свое, выворачивает наизнанку, выбивает из по тела опору - сейчас для него вся комната ходит ходуном,  и предметы лишь смутные тени самих себя, и Майя - тоже тень, готовая в любую секунду раствориться среди них, бросив Крестовского на растерзание его демонам.

Не бросает, и он вздрагивает от контакта, который тащит его обратно, в мир, где боль не единолично им владеет. От пальцев во рту его передергивает,  тошноту тяжело сдержать, и еще тяжелее - не сжать челюсть вовсе, он останавливается только почувствовав, как зубы наткнулись на что-то. Алекс давится таблеткой, которую и проглотить, и вытошнить , кажется, невозможно - кажется, по стенкам горла проводят теркой. Судорожно дергается горло, все же проталкивая ее внутрь, просто чтобы это прекратилось, чтобы боли не стало больше. Слова Майи звучат как сквозь вату, сквозь туман, он ни одного не понял, но чувствует - она здесь, рядом. Рядом.

От прикосновения ее руки в голове звенит и не удается сдержать стон, но, как ребенок, Алекс доверчиво и резко тянется к ней, только чтобы не потерять это чувство, что  выход есть, что его вытащат, что не бросят. Все еще больно, господи, как же больно на деле может ему быть! Слова через одно доходят, иногда больно даже от них, но главное - он ее слышит, чувствует ее, смутная тень становится человеком, единственным спасением для Алекса сейчас, когда ему изменили силы и даже разум. Он неловко, неумело и медленно  поднимает свою руку, пытаясь найти Майю, удержать рядом, пока не отступит боль - неловкое, полуслепое движение, попытка удержаться.

- Т-только... Не уходи. - С трудом шепчет он, - Я не уйду, пока ты есть...

Мольба, больше похожая на надежду и веру - хотя откуда бы им быть  у того, кому голову рвет на части боль? Но кроме боли, есть только она,  отчаянно пытающаяся спасти утопающего, как будто это не он, а она может умереть сейчас. У его надежды и спасения есть имя, которое Алекс шепчет, насколько хватает сил:

- Майя... Майя...

Отредактировано Alex Cross (2017-02-13 03:52:31)

+2

24

Она, возможно, должна проклинать всех, кто додумался оставить тяжело раненого именно на её плечи – это же такая глупость, такое безрассудство, как они вообще на это решились? Беда в том, что не может сейчас – как и всегда – даже попытаться обозлиться на тех, кто это сделал. Когда тонешь в реке, некогда думать, кто именно столкнул тебя туда – уж лучше бросить даже эту каплю сил на то, чтоб попытаться выбраться.

Руку саднит так, будто с неё содрали кусок кожи, и Майе кажется, что про кожу – это не совсем фигура речи, во всяком случае, на пальцах у неё кровь. Она сама подставляется под чужую ладонь, ложится щекой на кровать – шея начинает болеть от таких вывертов – и прижимается прохладным лбом к лбу чужому, горящему от жара и, видимо, боли.

– Не уйду.

Даже несмотря на то, что ей неудобно, она не закрывает глаза, хотя расстояние к этому не располагает. Детали врезаются в память – покрасневший белок в уцелевшем глазу, стылая голубизна поверх, встрёпанные волосы, которые даже на ощупь совершенно другие – не жёсткие и непослушные. И глаза, конечно же, другие. Те были карими, запавшими, пустыми. В последние дни ей даже страшно было смотреть в них.

Но здесь, она верит, за болью скрывается желание жить, а не безразличие ко всему, какое бывает у человека, который завершил все свои дела и теперь ждёт, когда всё закончится. Он не Джейк и не Майя, к счастью, он не стоит по другую сторону реки, ожидая чего-то, вместо того, чтоб развернуться и уйти навсегда. Майя же барахтается в этой реке, бросившись в тёмные воды, чтобы повлиять на то, от чего сама себя отрезала.

Дышать тяжело.

Зачем она это делает?

Не может по-другому, так она сказала. Но почему? Потому что один раз уже пережила потерю и новых потерь не вынесет, потому что завидует им, живым, но только белой завистью, стоя по ту сторону? Чёртово зеркало до сих пор между ними, может, она до сих пор остаётся собственным отражением, которое своевольно вышло наружу, когда хозяйка исчезла, и теперь пытается жить, но на деле остаётся просто отпечатком?

Майя жмурится от боли.

– Ты не умрёшь, сейчас всё подействует и тебе будет легче, – вместо успокаивающих обычно ноток в голосе звучит обида, та самая, которую Майя прячет от себя даже, и потому говорит она на японском, надеясь, что её не поймут, – Месяц, два, полгода, год – ты всё равно рано или поздно встанешь на ноги, ты-то живой.

А я – нет, хочет сказать она. Она тонет, и хоть бы кто помог.

+2

25

Страх, что ладонь встретит пустоту, что Майя все же уйдет - сильнее боли, сильнее вкуса крови во рту. Но она не уходит, напротив,  она оказывается совсем рядом, касаясь его лба своим - прохлада шокирует, заставляя боль отступить - и их глаза встречаются. Он не знает, что сейчас видит Майя, но сам наконец-то ухитряется через силу, через боль и туман всмотреться - жадно, с надеждой - в ее необычные, фиолетовые глаза. Один, точнее, большего Алексу в таком положении не дано - и даже не в цвете дело, а в заметной даже ему сейчас  решительности, с которой она бросается к нему на помощь. Решительности  на грани чего-то неясного, пугающего, непонятного, как будто спасают здесь не его одного, как будто бой идет за что-то большее чем жизнь и здоровье раненого солдата.

Крестовский чувствовал это в Майе и раньше, но только сейчас осознание пришло окончательно и бесповоротно. Он был прав, думая, что ее ведет нечто большее, чем долг, пусть сейчас эта мысль и теряется почти сразу в море боли, тонет в фиолетовых глазах его спасительницы. А он сам хоть и не избавился от боли, но терпит ее, рукой слабо касаясь волос Майи - обнять ее, прижать покрепче к себе не выходит в таком положении, - хоть и хочется -  и он просто неловко гладит ее по щеке, с грехом пополам придвинувшись к краю кровати, чтобы быть ближе. Неудобно, трудно, но Алексу хотя бы не до боли - ее близость может и не лечит  тело, но  дает ту малую толику веры, что он не сдохнет и не свихнется, что еще встанет. И тогда, возможно... Майя может лишь видеть, как взгляд единственного глаза становится менее затравленным, чуть теплеет, как будто корочка льда поймала луч солнца и слабо-слабо его отразила.

Ее слова заставляют насторожиться - даже еле-еле терпя боль, Алекс способен отличить японский от английского, хоть и только через слово понимает, о чем она. Если бы не интонация, он бы просто сдался, хватило бы просто ее голоса возле самого уха, ее близости и убежденности, что он выкарабкается, несмотря ни на что, а боль - временна. Крестовский был готов ей верить, он боролся с слабостью и болью ради этих моментов. Только вот она слишком близко, чтобы он не расслышал последние слова, от которых внутри похолодело.

Он живой. Она - нет?

Глаз широко раскрывается, и Алекс закусывает губу, потому что второй глаз, который не видит, но болит, тоже пытается открыться под повязкой. Боль адская, прожигающая изнутри, но она не дает сорваться в забытье, забыть слова, от которых почему-то становится страшно. Чувство, что он прикасается к чему-то темному и опасному, вернулось, но для него это не препятствие, чтобы сказать - она не сможет не услышать - слова на японском. Ответ на ее странную, непонятную обиду.

- Как и ты, Майя. - Прорвавшись сквозь боль, через пересохшее и ободранное горло, его голос звучит вряд ли особенно приятно, но уверенно, а не как у слабого страдальца, которым он ей, наверное, кажется, - Ты жива. Попробуй только сказать, что нет.

Он притягивает ее ближе, хотя казалось бы, куда уже, и - не хотел, но так случилось - невольно касается своими губами ее губ. Это еще не поцелуй, вероятно - но уже на грани, потому что они еще живы - и он и она, без исключений.

А ее губы - теплые.

+2

26

Когда по её щеке проходит ладонь, Майю снова давит неподъёмным грузом тоска – когда последний раз её так касались, с искренним желанием, чтоб она не уходила? Зеркало не в счёт, горьковато-сладкая небыль, вечность рядом с двумя детьми – или с собой – проведённая за сказками о рыцарях и надежде на что-то другое. Не считается.

Укушенная рука лежит на коленях, как будто из неё ушла вся жизнь, шея болит, а моргать неудобно – тот глаз, что ближе к выглаженной простыне, почти прикрыт её же складкой. Мешает смотреть, так что, наверно, они на равных. И всё же она видит. Как короткий миг потепления, будто всё уже позади, так и ужас – по-другому назвать почему-то не получается – вызванный её обидой и горькими словами.

Совесть болезненно бьёт под рёбра, когда Майя понимает – японский не спас её грубость и не замаскировал её. Река требует свою жертву обратно, в ушах шумит – или, быть может, это кровь, хлынувшая в голову от неудобной позы. Стыдно, потому что она впервые за долгое время сорвалась и хоть на минуту открыла изнанку своего зеркала, надеясь, что это не заметят, а, поняв, что в этот раз заметили и поняли, она совершенно растерялась.

Мать Будды тоже звали Майей – или Маей, как будет угодно. Она умерла на седьмой день после рождения сына, а ещё её имя значило «иллюзия» на санскрите. Майя знает, однажды она проследила историю своего имени из интереса – старый корабль, гора, статуя женщины на горе. В честь кого из трёх назвала её мать, чьего имени она уже не вспомнит?

Живая?..

Она в итоге не отвечает ничего, закрывая глаза и вслушиваясь в собственные чувства, пока к губам прижимаются чужие – снова внутри лишь один вопрос: «как давно этого не было?». Пальцы саднит, кровь, успевшая выступить там, где содрало кожу, уже впитывается в мокрые джинсы. Сколько это длится, она не имеет ни малейшего понятия – ей кажется, что долго.

Враньё. Наконец-то она понимает, как чувствовал себя бедный её опекун, которого жалко до боли. Тоскливо было и раньше, а вот жалеть его Майя стала впервые – «не думай сказать по-другому». Ей говорит это человек, который о ней только имя и знает, и говорит с наглостью, которая даже не пытается маскироваться под смелость. Если Джейк выслушивал это от неё каждый день, то, Будда, как же он устал за несколько лет.

Майя подаётся назад, сползает щекой с кровати и едва успевает подставить искусанную руку, шипя от боли. Садится затылком к кровати, опирается на неё, стряхивает кровь с пальцев и молчит.

– Мне жаль, – холодно и привычно, как в первый раз, срывается, наконец, с её губ, которые ещё ощущают сухость и горячку чужих. Майя проводит чистой ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и снова замолкает, сидя у кровати на полу.

Это – не госпиталь и обитель милосердия, определённо, сюда приходят, чтобы уйти своими ногами через месяц, два или полгода, а не для того, чтобы лечить её. Река успокаивается, порядок снова восстановлен – иллюзия на нужном берегу. В ушах уже не шумит, только во рту горько.

+2

27

Какое-то время она не отстраняется и это действительно становится поцелуем - не грубым и не нежным, скорее уж - странным, зависшим на середине - они не разжимают губ, просто остаются так на какое-то - непонятное и неощутимое - время, и он чувствует до самого конца истину: Майя не призрак, она живая и теперь он не забудет этого даже в самый жестокий приступ боли, и если будет звать ее имя - в котором есть что-то весеннее, казалось бы, не вяжущееся с ее образом, но в то же время неуловимо ей подходящее - то без сомнений в этом. Когда она подается назад, это больно - по своему. Боль не горячая и рвущая, а холодная, давящая, лишающая сил. Алекс даже не заметил, как тот, первый приступ стал утихать, переходя в стадию, когда боль с ума не сводит, но медленно точит и точит тебя, неспособная убить, но способная мучить.

– Мне жаль.

Как холодные капли, падающие с лесных веток после долгого осеннего дождя, слова выдают давнюю боль, как и то, как Майя  устало сидит на полу. Потому ли только, что из-за него вымоталась и не спала ночами? Алексу так не кажется. Он не мог просто принять ситуацию как есть, она не смогла сдержаться и что теперь им осталось? Каждый в глубине души хотел бы, наверное, чтобы все вернулось назад, и в то же время - не хотел бы. Так бывает, когда  не хочешь остановиться - или не можешь уже. Алекс не видит ее глаз больше и не знает, что в них - жизнь или смерть?   Боль или усталость?

- О чем ты жалеешь?  - Он спрашивает спокойно, хоть и привычно негромко, наследие тех моментов, когда от громкого звука, казалось, могла расколоться голова. И Крестовский уже понимает, что так просто это не кончится и стоить ему будет дорого, но что-то толкает его дальше, вернувшаяся частичка того, кем он был, пока не попал в категорию тяжелораненых и приговоренных к постельному режиму. Он точно пожалеет о том, что пытается сделать сейчас, но говорить с ее затылком - мучительнее намного. Неподвижность и забота Майи оберегали  полковника от перенапряжения, но к черту. Он осторожно, как будто передвигаясь по битому стеклу, пытается опереться на руки, и сразу же чувствует, как  комната вокруг него покачнулась. Сжимает зубы, и выигрывает еще пару сантиметров. Жить будет. И Майя будет.

Почти сел - чтобы осторожно коснуться рукой ее плеча:

- Майя, почему ты считаешь себя мертвой? Мертвые не спасают живых. - И у них не таких теплых губ, таких глаз, в которые невольно смотришь, даже не  понимая до конца, что в них такого, но - смотрел бы долго еще. Алекс перешел на японский окончательно - сейчас даже рад, что можно так. Майя, а все же - какой язык тебе родной? Кто же ты, спаситель, которую саму спасать впору?

Только не гони, не отталкивай. Если тебе нужно заботиться обо мне, чтобы ожить - я  здесь.

+1

28

Прошлое снова лезет в голову – слишком похожи ситуации, только, почему-то, участники махнулись ролями. В жизни всё повторяется дважды, но всерьёз – только однажды, и Майя почти согласна с этим избитым выражением. Хотя нет – без всяких «почти». Просто согласна. Столько жить, чтобы в итоге всё вернулось на круги своя, и, по логике событий, на этот раз умирать придётся ей. Не по-настоящему – второй раз всё идёт в насмешку – но не менее грустно.

О чём она жалеет? О том, что её не пристрелили вместе с матерью. Что не задушили там, на старом матрасе. Что её усыновили, что старательно выправили ей дорогу в жизнь, что подтолкнули к выходу – это был блестящий план, вот только Майе он был не нужен. Она могла бы жить долго и счастливо, а вместо этого стоит на берегу реки и не знает, что делать. Она жалеет и о том единственном порыве, продиктованном страхом, жалеет о прощании с Исикавами, о Кагуе, о своей нелёгкой запутанной жизни, но кому какое до этого дело?

Её отрезвляет то, что «гость» теперь говорит на японском, даже лучше, чем было раньше. Как будто с этим фактом приходит понимание – ей нужно держать язык за зубами, на каком бы наречии она не изъяснялась. Её проблемы – это только её проблемы. И о сожалениях она молчит.

Позади слышится возня – Майя невольно напрягается, но больше не бросается на помощь, чтобы заботливо уложить обратно, как бывало до этого. Раньше он тоже пытался встать, скорее, в бреду, нежели в здравом уме, но Байерн всегда вмешивалась, нашёптывая что-то успокаивающее. Сейчас – молчит, не оборачиваясь, только вздрагивает, когда её плеча касаются.

Раньше она носила жёсткие пиджаки, выглаженные до крепости картона, доспехи современных женщин. Если бы к ней прикоснулись, она бы ничего не ощутила. Почти. Сейчас же на ней тонкая футболка, которую не жалко испачкать, и чужие пальцы она ощущает прекрасно – там, где они касаются кожи, открытой вырезом, ясно, что они шершавые и горячие.

Мёртвые не спасают живых?

– Ещё как спасают. – отрезает Майя без малейшего сомнения. Человек, который её спас, был мёртв – время просто исправило это недоразумение чуть позже, отсрочив неизбежное на несколько лет. Теперь её очередь – у неё тоже всё отсрочено на неизвестный срок.

И, чтоб не спорил, поднимается на ноги, стряхивая руку. Вежливо кланяется, чтобы бросить до чёртиков спокойное:

– Я пойду готовить ужин, с вашего позволения, Алекс. – имя звучит на британский манер, не на японский.


Больше она не раскрывает рот.

Она таскает еду, выполняет свои функции, в числе которых и сидение возле кровати, но молчит, а стул её отодвинут так, чтобы нельзя было дотянуться. Сидит она, впрочем, не так часто, как раньше – кризис миновал. Комната окончательно превращается в лазарет, душный и тесный, запахи пота и лекарств въедаются в стены.

Кажется, она ещё и подсыпает в еду или воду снотворное, чтобы последующие дни растянулись сплошной полудрёмой. Так легче – но кому на самом деле?

Когда Майя перестаёт это делать, утихомирив в себе обиженного подростка, ничего толком не меняется. Даже когда её молчание заканчивается, она игнорирует всё, что не касается дела. Она даже не советует попробовать встать, хотя положенная неделя закончилась, и можно пытаться избежать дальнейших проблем.

Река всё ещё там, где ей положено, Майя – тоже.

Отредактировано Maya Bayern (2017-02-16 08:56:57)

+3

29

Неожиданная решительность ее фразы о спасении - что-то странное, непонятное. Алекс был один раз уже живым мертвецом и тогда не мог никого спасти - пока не решил, что хватит, довольно, пора жить хотя бы чтобы не сдаваться и не похерить все, что сделали те, кто ушел. Удивление и слабость от попытки хотя бы сесть не дают помешать ей стряхнуть его руку - Крестовский до отвращения слаб и телом, и разумом, даже одна мысль для него тяжела. А следующие слова Майи бьют наотмашь, разрушая то малое, почти случившееся между ними - расплата за то, что хотя бы попытался подойти ближе и тронуть какую-то старую, но все еще кровоточащую рану. Алекс отшатывается, забывая о контроле и снова падает на подушку - неловко, безразлично к тому, что с ним будет, лишь прошептав ее имя ей вслед.

Больно. Только вот теперь не голова болит. Болит внутри, но уже поздно. Та минутная живость глаз, которую Майя видела, уходит, заменяясь мутью и холодом.

В те дни Алекс еще немного пытается говорить с ней, но снова и снова тонет в густом, как вата, тумане полусна-полубодрствования, лишь иногда приходя в себя до конца и в эти моменты его взгляд пронзителен и просит то ли о помощи, то ли о прощении лучше любых слов, но это только краткие вспышки, проблески сознания. Голова болит по прежнему, но боль уже не острая, а тупая, как будто он пытается пробиться наружу из комнаты с мягкими стенами - голову не расшибешь, но и не выйдешь. Сил нет, чтобы это вышло за пределы  кратких усилий, пусть где-то внутри он и рвется из пелены бессознательного, чтобы достучаться до той, кто себя хоронит.

Но она не хочет слушать и снова глаза гаснут - он чувствует себя мертвецом, до которого ни живым, ни мертвым нет дела. Даже не следует порыву попросить хоть как-то передать весточку своим - ситуация, в которой Крестовский оставлен всеми в доме, где пахнет больницей и на страже та, кто не чувствует себя живой, сейчас выглядит свершившимся фактом. Наверное, Алекс на грани того, чтобы сдаться на милость апатии, решить что нечего ждать и нет там впереди никакого "выздоровления", но... Всегда есть одно "но". Всегда.

Когда ослабевает сдерживающая его пелена, возвращается боль, а вместе с ней - жизнь. В глазах все чаще не плещется мутная талая вода, это больше похоже на металл - тусклый, но не ржавый. Молчаливое, мрачное, но все же - упорство, воля к тому, чтобы встать, чтобы заставить себя слушать. Хватит, он наигрался в мертвеца еще тогда, и не сможет смириться с тем, что также поступает кто-то другой - какой бы ни была причина. Ты живой, пока можешь хоть что-то сделать. И то что он чувствует, лучше всего назвать злостью. Старая сука, Смерть, пыталась наложить руки на женщину, которая отобрала у гадины его самого. Обойдется, зубы обломает.

В один из таких моментов он пытается встать - когда Майи нет рядом. Кажется она вышла что-то купить. Искусывает губы в кровь, чтобы не дать себе уступить слабости... И чтобы не позвать Майю. Сам. Благодаря ей, но сам. Не хотел, чтобы она с этим безучастным лицом его поддерживала. Все тело ломит, головокружение заставляет почувствовать себя на корабле в шторм, он толком не видит порой противоположной стены. Когда Крестовский опирается на кровать, стоя на полу, его колотит дрожь, но он стоит. Стоит. Потом даже делает шаги - на звук открывающейся двери. А вот это уже зря. Падает, рыча от боли, от злобы на свою беспомощность. В голове от удара звон и взрыв боли, какого уже давно не было, а ведь он даже не ударился ею напрямую. Привалившись к стене, Алекс находит силы только чтобы посмотреть на Майю.

- Май... Ох. Черт. - Как ни крути, в его состоянии достойной приветственной фразы не получается. Он толком не одет, слаб, болен, ранен, да и положение у него не из тех, которым можно гордиться, а боль в голове сильнее чем когда-либо. Но единственный глаз смотрит открыто, прямо - так не смотрят на призраков и приговоренных. Разве что чуть виновато - мол, извини, чудесное выздоровление отменяется.

Отредактировано Alex Cross (2017-02-16 18:13:11)

+1

30

На самом деле, она выходит из дома, чтоб встретиться с Рейко – горничная Кирихары тоже осталась здесь, и, в отличии от Майи, у неё не было для этого никаких причин. Рейко приносит ей продукты, Рейко доверчиво смотрит на неё раскосыми глазами, наверное, ждёт, что Майя всё-таки позовёт её жить в дом, который ей будет непривычным, ведь она привыкла к японским интерьерам. Рейко тоже нужен кто-то, кто погладит её по голове и скажет, что всё хорошо, она немного трусливая и гораздо больше одинокая.

В итоге Майя выслушивает её новости, делится всем, чем может поделиться – увы, это материальные блага, а не откровенность Байерн – и они прощаются. Рейко провожает её до дома, но приглашения уже не ждёт, раз торопится уйти. Рейко хотя бы не разыгрывает в своём доме представление, аналогичное событиям почти семилетней давности, ещё неизвестно, кому больше нужна помощь.

…То, что происходит в её жизни, похоже на какую-то небесную кару, ещё пара таких недель или месяцев, и, Майя чувствует, она будет готова отправиться на кладбище, припасть к табличке с именем и жалобно просить прощения – кто же знал, что это будет так сложно и так невыносимо. Да, она не гниёт в отдельной комнатке под свежей простынёй, заменяющей одеяло на жаре, но тем хуже.

«Гостя» всё ещё никто не забирает. Линия фронта где-то там, обещание переместить его в госпиталь, как устаканится ситуация, видимо, забыто. Представление продолжается. Майя всё ещё играет оговоренную роль.

Майя снова не торопится в комнату, отведённую под территорию «больницы», но шум, исходящий из неё – стены тут тонкие – заставляет её пойти к двери прямо с пакетами покупок в руках. Зрелище за дверью из тех, на которые даже адекватной реакции не найдётся. Рейко бы упала в обморок, потому что мужчина, шатающийся и пытающийся удержаться на ногах, обнажён. Кто-то из врачей, конечно же, кинулся бы ему помочь, потому что он и так едва держится.

Майя, которая не Рейко и не врач, просто роняет пакеты на пол, и, не успев сдвинуться с порога, наблюдает, как «гость» падает – точнее, резко сползает по стене. Потом вспоминает о том, что должна делать в такой ситуации, и двумя шагами преодолевает расстояние между ними. Снова опускается на колени, как несколько дней назад, подставляет своё плечо и помогает сесть, опираясь на неё.

– Зачем? – спрашивает она с ноткой гнева, как тогда, когда увидела, что Джейк пытается вылить лекарства в нужник. Тогда она показала, что рукопашные приёмы ей тоже не чужды, сейчас – пытается удержать чужое лицо в ладонях, смотря хмуро и сосредоточенно. Хотя не уверена, что не дойдёт до рукопашной. Кто сказал, что бить больных – плохо?

Она же не врач, значит, ей можно.

– Если продолжишь, ещё не скоро выйдешь отсюда, – продолжает Майя, а пальцы её с коротко остриженными ногтями так и тянутся с желанием впиться в кожу. Она себе этого не позволяет, но держит крепко. – Разве не хочешь поскорее отсюда уйти?

Она – хочет. Хочет, чтобы духота прекратилась, чтобы ушёл этот человек, разыгрывающий перед ней её саму в юности – хотя «юность» формально ещё не прошла, та Майя будто совсем другой человек – и немного Джейка. Хочет снова сидеть на диване с книгой, неся свой дозор в небольшом доме.

Для этого нужно, чтобы он ушёл отсюда.

+1

31

Вот теперь она злится и дело, по хорошему говоря, дрянь. Он почти беспомощен, а она - заметил уже - далеко не слаба, так что даже здоровому Крестовскому создала бы проблемы. Голова раскалывается - дожил, ощущение кажется привычным, чем-то таким, без чего трудно представить эти дни. Головная боль, очаг боли в глазу, слабость и духота. И лицо Майи. Все это каким-то непонятным образом сливается в что-то единое, клубок противоречий, выход из которого  им обоим не найти. Гарнизон крепости, уже на грани того, чтобы вцепиться друг в друга. Или нет? Майя после тех слов похожа на пленницу, сторожа собственной могилы. Но прикосновение ее рук, пусть и злое - но неравнодушное. Вряд ли такую улыбку на искусанных во время приступов губах, осунувшемся лице, которое отчасти закрывает повязка на глазу, можно назвать особо приятной или веселой, но в Алексе сейчас больше жизни, чем было когда-то. Несмотря на состояние, он чувствует, борется, пытается поставить на своем, достучаться до девушки, которая сейчас  явно собирается ему устроить взбучку. Несмотря на не лучшее воплощение идеи в жизнь, он улыбается ей сквозь боль - которая уже как старая подруга, намекающая, что не против прописаться в его голове навсегда.  Понимает ли Майя, что для него будет значить превращение симптомов в хронические?

- Не знаю. - Неожиданно, пронзительно, честно. Ответ рождается сейчас - Алекс и правда уже не уверен в том, что ждет его за стенами дома, зато уверен в том, что здесь у него свое сражение, без завершения которого ему не прийти просто так к своим и не сказать "Я дома". Равнодушным он быть не может, только не с Майей. И "не знаю" относится скорее к тому, что делать потом. Потом, когда боль, возможно, отступит или он что-то изменит, или еще что-то поставит его перед необходимостью уйти.

- Я был мертвецом, Майя. - Слова тянутся медленно, это не короткая фраза  и требуется усилие. Он знает, какое, он уже понял правила игры с боль, в которую, не исключено, еще долго будет  играть каждый день. Может быть и до последнего дня. В глазах мелькает - на мгновение - та самая пустота , при которой тело движется скорее по привычке, а душа уже готовится уснуть.  Он был там, был на грани между живым и мертвым, и для этого не нужно умирать телу.  Тогда была душа, а тут боль пытается убить его разум. Что убивает Майю? Что убедило ее, что она уже мертва?

- Больше никогда. Ни себе, ни другим... - Стиснутые зубы, в взгляде - металл, впервые за прошедшее время в Алексе можно разглядеть волю человека, который смог уже не единожды выжить вопреки всему, - Не позволю.

Слова на выдохе, потому что снова звенит в ушах, а голову окатывает болью. Каково это - дожить остаток жизни с мозгом, который как будто кипятят у него же в голове? Есть шанс узнать. Почему бы и нет? Он уже был мертв внутри, и оказалось - ошибался.

- Не хочу уходить... И оставлять тебя мертвой. - Довершил свои слова, последним решительным усилием, и тут-то и подошел предел сил - виски сдавило, в правой глазнице провернули раскаленный штопор. Боль противник опытный, она всегда бьет в ответ - и всегда сильнее чем было твое сопротивление. Если ты выгонишь демона, он уйдет - но потом найдет еще нескольких посильнее и вернется, так кажется писали в книге? Правы были.

Сейчас Крестовский может только  стиснуть зубы и терпеть боль, без разницы, решит ли Майя дополнить ее парой хороших тумаков. А что. если еще раз дать по голове, то есть шанс, что овсе встанет на свои места. Капли пота катятся по лбу, даже то, что он обнажен, мало помогает. Стесняться нет сил, да и чего Майя там не видела?

+1

32

Он не знает. Они всегда не знают, но делают – под общим «они» Майя подразумевает двух мужчин, почти не обобщая – и никогда не задумываются о последствиях. Например, было бы более гуманно пустить японской девочке пулю в лоб, раз и навсегда оборвав её историю. Не плести эту историю заново из ниток, которые попались под руку, не строить её на мести – в конце концов, Майя пообещала его убить, но так и не сдержала это обещание.

Осунувшееся лицо с запавшими щеками, более чем недельной щетиной, единственным глазом, который поблескивает в глазнице, как голубая стекляшка, всё ещё не похоже на лицо Джейка, скорее, чем-то напоминает её собственное. Упрямое лицо с закушенной губой, которое размыкало зубы только для того, чтобы приказать заткнуться и блевать исключительно в подставленное ведро. Или перестать убеждать её уйти. Или, или, или… Он немного похож на неё саму, но легче от этого не становится.

Или, может быть, он не знает, хочет ли домой? Или на войну? Это она может понять и даже не назвать дезертирством. Но то, что он говорит дальше, Майя не хочет понимать и принимать, как будто эти слова разрушат ту историю с зеркалом, когда она не только жила там целую вечность, но и видела ещё кое-что… кое-кого. Как будто эти слова – грязные руки, которые лезут в самое дорогое.

– Нет, ты там не был, – вместо более понятного «ты никогда не был мёртв» Майя говорит так, что понять её сложно вдвойне. Смотрит спокойно и немного упрямо, охраняя свой маленький зазеркальный мирок, потому что, если он рухнет, у неё и правда ничего не останется. И вздыхает, слушая наивные речи о святой уверенности в том, что можно кому-то не позволить умереть. На этом она и прокололась несколько лет назад. Именно на этом.

Невозможно решить за кого-то, будет ли он жить или умрёт.

– Невозможно. – эхом собственных мыслей говорит Майя, пока гнев угасает, превращаясь в спокойный шум реки, её характер всегда походил больше на равнинную реку, но иногда, изредка, бесновался как горный поток. – За других не решишь, будут они жить или нет. Я знаю, о чём говорю.

«Я пыталась».

– Я умерла в тот день, когда здесь умер человек, – она послушно подхватывает обмякающее тело, помогает пристроить голову на своё плечо, говорит спокойно и мерно, – Я жила, чтобы убить его, но в итоге меня опередила болезнь. Я знаю, что невозможно решить, что окружающие будут делать со своей жизнью.

«Я убью тебя», – вот что она сказала ему на вторую их встречу, прежде чем собрать вещи и пойти за ним. Через полгода она стянула у него пистолет и попыталась пристрелить его, когда он спал – он чутко проснулся, закатил глаза и приказал положить, где взяла.

«Не хочу остаться калекой из-за того, что ты не умеешь стрелять», – сказал он, и начал её учить со следующего дня.

– В итоге я так ничего и не сделала, – Майе хотелось рассмеяться над собственной беспомощностью, – Не отомстила за свою мать и страну. Не простила того, кто спас мне жизнь и сделал всё, чтоб я жила. Не отпустила его из своей жизни, и теперь смотрю, как она гниёт. Даже воевать не пошла – всё, что я могу, это сидеть здесь и принимать тех, кто и без меня выживет. Но решить за меня всё равно не получится.

Ей не хочется двигаться и говорить больше – вообще ничего не хочется. Если она сейчас умрёт, пожалуй, она не против.

+2

33

Каким-то неведомым образом они достигают подобия понимания - Майя хоть и на свой лад, но понимает его слова, по крайней мере, не задает вопросов и не говорит что это бред. Но ее слова странные, как будто о том же, но не совсем. Она не спорит с тем, что он был мертв, но говорит что он где-то не был. На том свете, что ли? И правда - не был. Мертвецам вполне позволительно ходить по земле, и многие вокруг даже не заметят, что внутри все мертво и холодно. Необязательно телу гнить, если разрушается душа. И ее слова о том, что за других нельзя решить - не так уж и не верны.

Ведь часто они и сами не решают, где и как им умереть, и неважно, хотели ли они этого. Решить и правда невозможно. Но  можно помочь принять решение, как помогли ему. 

Это все - в голове, вперемешку с красным туманом боли, в то время как тело паршиво слушается Крестовского и он позволяет Майе делать то, что она делает - чтобы только потом понять, что он не против этого. Как же много значит, когда рядом есть кто-то, кого можно почувствовать. Вот только Алекс  уже понимает, что ему важен не "кто-то", а эта девушка, которая сейчас рассказывает свою  историю - путь и кратко. Человек умер здесь, она хотела убить его, но не успела и его забрала болезнь. Странно как-то. Чего же она ждала? И ведь нет, не похоже, что бросила медленно умирать.  Следующие слова наводят на догадку, кто такая Майя, за что ей было мстить и кому, но не отвечают на вопрос, зачем тот человек ее спас - хотя Алекс мог бы найти ответы из своего опыта.

И он знает это состояние - когда кто-то ушел, забрав с собой возможность что-либо изменить в отношениях с ним, поставив точку, которую не сотрешь. Что теперь Видела ли Майя в нем кого-то похожего на покойного, потому ли так яростно отбирала его у безумия и смерти? Только вот Крестовский - не он. Он боялся вероятности, что обречен, но все равно пытался выкрутиться, выжить. Пытался ли тот, другой? Сомнения. Но пара слов у него есть. И есть рука, которой он обнимает Майю, прижимая к себе ближе. Раны души могут не зажить никогда, но это не повод сдаться. Именно это помогает сдержать боль снова.

- Месть никуда не ведет. - Негромко, без эмоций, констатирует он факт с фатализмом того, кто уже это пробовал и знает лучше, чем все прочие, хотя лучше бы не знал вовсе, - Она что-то в тебе выжигает и остается лишь пепел. К лучшему, что у тебя нет крови на руках.

Слишком хорошо ему это известно, и он до сих пор помнит пепел на месте домов и людей. Помнит кровь, которую не имел права проливать, но пролил. Потому что иначе не мог и не хотел в тот момент.

- Ты можешь решить за себя сама. Только ты и можешь. - Алекс осторожно притягивает ее поближе, чтобы посмотреть в глаза, - Умершие чуть не забрали меня с собой. А я бы потянул за собой и других, если бы не помогли опомниться.

Он не говорит этого прямо, но и так понятно, что он делает для Майи то же самое. Тот, кто уже заглянул в собственную могилу, не пожелает этого никому другому.

- Тому, кто пребывает среди живых, есть еще надежда.* Что-то сделать ты еще можешь. - Трудно дается долгая фраза, но время пришло довести разговор хоть и не до конца - не заставишь человека жить вот так с  ходу - но хоть до чего-то. Хоть до какого-то понимания. Он снова гладит ее по голове, как тогда, но теперь уже в Крестовском чувствуется понимание. Вовсе не жалость - подать руку можно и без унижения. Он не лучше нее, он такой же - где-то, в малой степени, но такой же.

- Он тебе не для того жизнь спас, чтобы ты снова умирала. И ты это сама знаешь, иначе не возвращала людей в жизнь. Может быть, тебе самой вернуться пора? - Заглядывает ей в глаза и на этот раз - и правда целует - не слишком напористо, мягко, но уже безо всякой двусмысленности и возможности сделать вид, что это недоразумение. Почувствуй, Майя. Почувствуй себя живой, нужной, желанной. Неловкая, грубоватая нежность и забота, нашедшие применение на другом краю Земли - вот так тоже бывает...

*цитата из Ветхлого Завета

+2

34

«Горечь подобна раку. Она съедает изнутри.
А ярость подобна огню. Она все сжигает дочиста»

Жалела ли она о несделанном?

Скорее, стоило спросить, был ли в её жизни хоть один день без этой чёрной горечи, которую Майя отдавала окружающему миру, да с таким усердием, что стены дома пропитались ей насквозь. Наверно, надо было выстрелить. Надо было избавить человека от такой смерти, исполнить своё желание, отомстить за что-то там – как много зайцев было бы убито одним несовершённым выстрелом.

Но Алекс прав, месть не ведёт никуда. И месть, и убийство, и её гниение в собственной горечи, все эти пути заканчиваются логическим тупиком. Вот только от правоты его не легче, потому что ничего не изменится, что ярость, что горечь, в итоге не оставляют ничего, опустошая дочиста, и разница лишь в том, будет ли это «дочиста» пахнуть пеплом и гарью или будет перемазано в гниющих ошмётках.

Крови на руках у неё действительно не было, хоть она и боялась, что однажды придётся. Именно – боялась. Говорила о своём предназначении в жизни, но в итоге так никого и не смогла убить, да и не хотела никогда. И боялась такого исхода.

К лучшему ли?..

– Могу. – повторяет Майя и тихо прибавляет уже своё. – Не получается.

Её умерший отнёс по ту сторону Стикса на плече, под наброшенной поверх формой, пахнувшей табаком и потом, да там и оставил. Контрабандный груз, за который не уплачено, ни вперёд пойти, ни назад вернуться. Вот только шума Стикса она сейчас не слышит, он заглушается тихими ровными словами, звучащими почти над ухом.

Майе тепло, и от этого тепла хочется свернуться комком, накрыться нестиранным пиджаком, который ещё хранит тень чужого запаха, снова ощутить себя ребёнком и заснуть, наконец, без кошмаров, без снедающего её горя. Нельзя, потому что пока что она поддерживает чужое тело, смотрит в чужие глаза и молчит. Глаза голубые, не карие.

Но сходство здесь и не нужно.

«Есть ещё надежда»

«Пора вернуться»

Майя всё ещё молчит, не отыскивая в этих словах повод для споров, она ждёт, чтобы река сама пропустила её. Река отпускает ровно в тот момент, когда её снова целуют, по горькой иронии, почти в том же месте, где когда-то случился её первый поцелуй, о котором она себе и думать запрещала. А сейчас помнит, помнит ту грустную игру в русскую рулетку, тот револьвер, тот холодный пол и не менее горькие слова «больной, заразный». Помнит, и потому всё делает не так, как тогда.

Ни тени страха.

Ни тени сомнения.

Только кровь стучит в висках, пока она сама подаётся навстречу, зарывается пальцами в чужие волосы, успевшие сваляться и спутаться, осторожно жмётся и не закрывает глаза. Ни на секунду, чтобы помнить, что это – не прошлое, не обман и не сон. Целоваться, правда, она почти не умеет, не у кого было учиться, в случайных связях не целуются. А после, когда отстраняется сама, кажется уже в тысячу раз живой, чем было раньше, не улыбается, но тень улыбки на лице отпечаталась надёжно. Потом она улыбнётся, не сейчас, позже. В конце концов, в игру спасения чужих жизней всегда могут играть двое.

Стикс тает за её спиной, навсегда оставляя её. Пока – в чужих объятиях, потом – кто знает.

Отредактировано Maya Bayern (2017-04-07 09:33:11)

+2


Вы здесь » Code Geass » Альтернативы » ❥ Знаешь, в эту игру могут играть двое