Прием

в игру

закрыт


Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » Личные темы » Личная тема Огги


Личная тема Огги

Сообщений 21 страница 40 из 53

21

http://photo.rock.ru/img/m3901.jpg

Часть 4

***

Обер-лейтенант Дитхард Ритте снова и снова думал о… А о чём, собственно? Он привык к самоанализу - в его профессии без этого нельзя обойтись, но сейчас получалось плохо. Он получил приказ… Который он не может выполнить, а потому… Не может? Вздор! Не хочет выполнить! Он вновь вспомнил раз и наизусть усвоенный текст ответного послания из центра, от Альберта Кемпфа – в этот раз не письмо полубезумного родственника, а чёткий и точный приказ по запасному, экстренному каналу связи – в радиопостановке на одной из радиоволн Рейха:
Дядюшка – Младшему
По получении вашего последнего донесения у меня стало отчётливо складываться ощущение, что события начинают выходить из под вашего контроля. Из направляющего вы превратились в направляемого. Интересы японского подполья имеют второстепенно значение и должны приниматься во внимание исключительно в той степени, в какой они отвечают интересам Рейха вообще и проведению операции Солнечный удар в частности. Вновь и вновь в ваших донесениях всплывает фигура Зеро – загадочная, без сомнений, но всё же, не более чем одна из фигур на шахматной доске Зоны 11. Ваша задаче же – стоять над доской.
Приказываю вам немедленно предпринять все меры для того чтобы:

1. Подключить японское подполье к активному участия в операции Солнечный удар и оказанию полной поддержки частям Армии и Правительства империи Восходящего солнца в изгнании, а так же немецким вспомогательным соединениям.

2. Установить надёжный контакт между организацией 0 и высадившимися, а прежде всего объекта 0 и Правительства. Объект 0 должен быть любым доступным вам способом доставлен на Кюсю и далее в Фукуоку.

3. По выполнению этих двух приказов (или в процессе их выполнения) вы так же должны прибыть в расположение германских войск на Кюсю, после чего ваша миссия на территории освобождаемой Японии будет завершена, а вы вернётесь  в Германию для получения новой легенды и задания.

На помощь вам высланы части особого разведывательно-диверсионного батальона Пруссия 700, которые будут скрытно доставлены в район бывш. префектуры Канагава, с тем чтобы обеспечить вам безопасную транспортировку. Они выйдут с вами на связь в течении трёх дней и передадут точные координаты места встречи, пароли и всю остальную информацию. Вам же следует незамедлительно приступить к подготовке.

Этот текст… Дитхерд Ритте ещё год назад воспринял бы его абсолютно спокойно – он не был привязан к Японии, или к чему либо в ней, он привык точно и аккуратно исполнять полученные приказы, не боялся перспективы поимки, не сожалел, не колебался… Но теперь у него здесь было Дело! Дело, которое он ещё далеко не закончил, но которое захватило всё его существо: его загадка, его тайна.
Никогда раньше Дитхард не мог понять азартных игроков -  во истину странная порода людей – верить слепому случаю, ждать большего от мира ,чем могут дать его непреложные законы: статистики, теории вероятности и прочая и прочая… Он не видел смысла в том, чтобы всеми силами души, всеми жилами и всеми силами жаждать выигрыша, когда сама подобная жажда, ослабляющая рассудок, отдаляет от возможности победы. И он никогда не верил в чудеса тот прежний Дитхард Ритте, обер-лейтенант, офицер разведки, или Дитхард Рид – молодой амбициозный и дотошный журналист-репортёр, но не тот новый человек, имя которому он ещё не знал, но, вероятно, скоро должен будет его придумать. Он не просто верил в чудо – он видел его, работал с ним, помогал ему сбываться. Зеро! Зеро был для него чудом, явлением невероятным, загадочным и непостижимым, а потому притягивающим, как яблоко познания Адама и Еву.
Дитхард Ритте думал, что знает людей – знает как они думают, чего хотят, знает как заставить их думать и хотеть то, что нужно ему. Это нравилось ему, это всегда нравилось ему – огромная, но невидимая сила. И в то же время он твёрдо и ясно видел пределы этой своей власти. А вот для Зеро они словно бы не существовали! Силой ли харизмы, властью ли убеждения, хитростью, ложью, столь наглой и немыслимой, что она казалась откровением, чем, чем же он всё же берёт их всех!? Всех тех, кого он так легко, почти играючи ловит в свои сети и использует, да так, что они и не замечают того, что их поимели! Кто он? Откуда он взялся? Эта маска… в минуты задумчивости, а ещё чаще во сне Дитхард представлял себе как срывает её прочь, а под ней… Во сне бывало разное: бывали знакомые лица, бывали знаменитости, а бывала чёрнота, сосущая, пустая, глубокая, как бездна. Он смотрел в эту бездну, чувствовал, что она начинает смотреть в него, но остановиться не мог. Он не был уверен, что здоров, не был уверен, что не сходит с ума – почти каждая мысль возвращала его на всё ту же ужасную исхоженную дорогу, на борозду в глубине сознания. Как!? Как!!? Как же он всё это делает?
Дитхард чувствовал себя фокусником профессионалом, который годами обманывал людей разными трюками, сам ,однако, ни секунды не веря ни во что, зная цену каждому движению, зная, сколько пота, сколько тренировок стоит каждый фокус. И вот он встретил человека, человека из ниоткуда, человека без лица, который делает то же, что и он, только не как фокус, не как жульничество, не как ничтожное лживое представление, а на самом деле!
Чёрт! Он опять, он опять возвращается к этому, а меж тем настало время принять решение, важнейшее, определяющее. Они хотят (он уже называет своё же начальство они!) чтобы я доставил им Зеро, а так же вышел из игры сам. Дядюшка Альберт… Кепф умён, он, похоже, уже давно знает что всё здесь куда как более сложно и неоднозначно, чем рисуют мои отчёты… Но даже он не мог предположить того безумия, того ужасного безумия, того потрясающего, из того разряда, что с ходу, не вытирая ног входят в историю безумия, которое Дитхард видел вчера, больше того – в котором участвовал!
Он поднял вопрос о высадившихся войсках на совещании Чёрных рыцарей. Это было после всей этой сумбурной, странной операции на островах – погони за одним человеком, за Куруруги Сузаку – ни тогда, ни теперь он не мог понять этого. А вот Зеро снова вышел сухим из воды! Все были плохо осведомлены – кроме него, естественно, но он должен был – какая ирония, столь типичная для разведчика, скрывать свои истинные знания.
Итак, он поставил вопрос о том, что теперь будут делать Чёрные рыцари. У него было заготовлено уже с десяток разных вариантов диверсионной войны, попыток организации восстания, или даже прорыва на помощь десанту – информации ему хватало, причём с обеих сторон – именно он был главным ответственным за сбор и анализ данных в Ордене. Тодо будет выступать за открытый бой, Оги – за более осторожную тактику, Ракшата… трудно сказать, он ещё не до конца изучил эту индианку, её мотивы, её связи – а они у неё определённо были, но скорее всего, что то достаточно смелое – компромиссов та не признавала. Карен Кодзуки – у этой своего голоса нет – что скажет Зеро, то она примет безропотно. А Зеро… Что же всё же выберет Зеро?
Он выбрал то, что просто не укладывалось в голове. Не укладывалось даже у этих наивных японцев, у этих глупцов, которые ничего не видят, ничего не знают, но даже они все, все понимали, что надеяться на то, что Япония, что Орден чёрных рыцарей смогут победить Британию сами по себе, что они смогут вооружённой рукой завоевать полную независимость немыслимо! У Британской империи, у Германской империи и её союзников на это совсем другие планы, а значит сотни дивизий, тысячи самолётов, орудий, найтмеров и сухопутных крейсеров, сотни кораблей и мощь производств тысяч и тысяч фабрик – к их услугам. Пол мира с одной стороны, пол мира - с другой, а что же в распоряжении Японии? Несколько десятков разнокалиберных островов, даже на трёх крупнейших из которых почти нет собственных ресурсов?  Ни одной дивизии – только горстка подпольщиков, вооружённых кто чем ,а частью невооружённых вовсе? Да и будь они, они дивизии – у Японской империи они были, что смогут сделать они? Продержаться на день или на неделю больше, чем в прошлый раз, а потом? Это было безумно. Но он не сказал и слова против, потому что в эту секунду мысль, словно молния, поразила его, мысль, которая теперь подстёгивала его ещё больше. Пусть глупцы рукоплещут его смелости, но он то знает в чём на самом деле расписался Зеро этими словами и этим решением – ему плевать на Японию! Ему плевать на её свободу или не свободу, он кинет в костёр войны каждого здешнего жителя, он не будет искать компромиссов ради спасения жизней, он не станет отступать перед угрозой истребительного и окончательного военного разгрома, если его цель будет того требовать. Но какова же она, чёрт дери, эта цель!!? Раньше Дитхард думал, что знает хоть что-то, пусть не лицо, пусть не личность, не ресурсы, не источник этой чудесной силы, не мотивы, но хотя бы цель! Теперь не осталось и этого! Зеро был пятном, ещё более тёмным, чем его плащ. Абсолютной загадкой!
А теперь… Кемпф хочет его на переговоры с этими марионетками в Фукуоке, его – Зеро, который стоит их всех! Он хочет, чтобы он, Дитхард Ритте взял его и передвинул, словно жалкую пешку, в то время как он – скала, о которую разбиваются все его потуги понять хоть что-то. И он послал этих хладнокровных убийц, чтобы проследить что всё будет по плану – по его плану – Кепф всегда умел держать дела под контролем. Они, раз встретившись с ним и с Зеро, более их из рук не выпустят… Да, конечно он, Дитхард – один из главных руководителей этого Ордена (странное название – страсть к эффектам, скрытый смысл, или же претензия на преемственность?), ему по силам привезти Зеро на встречу, по крайнем мере один раз – а больше уже не потребуется. Они возьмут их, потом поведут их, а потом… Они снимут маску!
При этой мысли дрожь пробегала по всему телу Дитхарда. Они снимут маску! Грубо, неумно, неискусно – как ломом по шкатулке с секретом, как мечом по Гордиеву узлу, но зато эффективно – и тайне конец. И что потом? Он, Дитхард Ритте, узнает кто такой Зеро, но это всё равно что подглядеть концовку у детектива, это отдать всю славу, весь интерес, весь смысл какому-нибудь громиле у которого первым хватит наглости и силы осуществить неизбежное!? Дитхарда мутило при этой мысли! И как он будет жить после, что делать? Опять миссии, опять долгая многолетняя работа, выискивание крупиц янтаря в песке, просеивание каждого человека, который на поверку оказывается скучным и пустым ничто? И это после этой, после этого… После этого чуда!?
Дитхард Ритте не раз слыхал некогда от отца, что человеку, никогда не пробовавшему пива - например, дикарю с островов, почти любое пойло может показаться отменным, а стоит попробовать ему настоящее баварское, или чешское, как то, что он раньше любил, будет равняться для него ослиной моче. То же и со всеми вещами – продвигаясь выше мы узнаем истинную цену тому, что считали важным до этого. И этого он делал вывод, что информацию никогда нельзя анализировать поверхностно – нужно всегда, даже когда всё кажется очевидным копать глубже, подниматься выше, искать точку над схваткой, чтобы увить победителя. Сейчас же Дитхард со всей отчётливостью понял – это о нём сейчас. Он не сможет увидеть и не увидит ничего, достойного внимания, возбуждающего интерес после этой великой загадки, которую он должен разгадать сам и только сам. Разгадать, а потом подняться над ней, стать выше Зеро, глубже Зеро, а значит и научиться делать всё то, что делает он, и даже больше! Нет. Нееет! Он не позволит им снять с него маску – он сам, только он сам сделает это! Он разгадает Зеро! Раздает или погибнет! А может быть и погибнет? Не всё ли тогда будет равно!
А что же отец? Что служба? Что Родина? Да ничего! Их нет – ни отца, который умер, ни Родины, которую он не помнит, в которой он почти и не жил, а когда жил, то был исключительно сам по себе, ни службы, которая – лишь наследие отца – так пусть уйдёт с ним в его могилу! Ему хватит сил спрятаться от возмездия, а может его и вовсе не будет – шансы на победу высадившихся без поддержки изнутри Зоны 11 будут очень малы. Что тогда смогут сделать ему его бывшие шефы? Послать другого агента его убрать? Пусть сперва найдёт! А там ещё и посмотрим кто окажется сильнее – его тренировала легенда разведки Рейха и, пусть он и предал его верность и убеждения, но уроки Фердинанда Ритте он забывать не собирался. Итак, решено, он больше не обер-лейтенант Дитхард Ритте – он вольный человек, который в праве сам решить, какова будет его судьба и судьба его дела, его тайны. Что ж, он предостережёт Зеро от всяких контактов с немцами и их союзниками, ещё более настроит его против них, если сможет, а потом, когда Корнелия вышвырнет их с островов, продолжит свою игру. А Кемпф? Какое-то время Дитхард думал о том, какой последний ответ ему послать, но после решил, что он теперь – английский репортёр (да уж, вот ведь смех, когда временная одёжка оказывается прочнее постоянной!), а англичане уходят не прощаясь…

***

Сузаку Куруруги сидел на гауптвахте – с неяркой, но ровно светящейся лампой, небольшой, хотя и менее тесной, чем можно было бы рассчитывать – похоже здесь всё было огромным. Голые стальные стены, металлические нары, на которых он сидел, а ещё лёгкая качка, которая единственно и напоминала ему, что он находится не на суше. Аваллон – так ,кажется ,назывался остров в одном из английских мифов, что ж, корабль оправдывает своё название – скорее плавучий остров, чем судно – крупнейший из линкоров Королевского флота и всего мира, флагман принца Шнайзеля. Чудовищная мощь, впрочем… впрочем, какое это сейчас имеет для него значение?
Как он мог так поступить!? Почему!? Почему он бежал тогда, наплевав на долг, на приказ, на всё, на что только мог наплевать? Неужто он трус? Он не помнил ничего после того момента, как наставил табельный пистолет точно на центр чёрной зеркальной маски, скрывавшей лицо его врага – Зеро… Почему он не выстрелили сразу!? Чего он ждал? Это была бы смерть? Ну и что ж! Он давно уже хочет… или нет? Почему же он всё же ослушался приказа? Какая сила заставила его жить? И… и что он будет делать с этой своей жизнью теперь. Предатель… Дважды предатель… Трус! Офицер, который не подчиняется приказам, рыцарь который… Нет! Об этом было слишком больно думать – он подвёл её, подвел ту, которую поклялся защищать – принцессу Юфемию. Она едва не погибла из-за него!
Что вообще у него за жизнь? Та самая жизнь, которую он так сильно захотел спасти… У него нет своего дома, нет друзей, кроме Лелуша и Наннали, нет ничего, что было бы ему по-настоящему дорого, кроме, может быть, Ланселота. Всего себя он посветил делу, а теперь Сузаку Курурги был противен самому себе: он убил отца, он отказался от борьбы за свою страну и за свой народ, он пошёл на службу к завоевателям, к британцам – ради чего? Ради мира. И ради шанса на то, что в какой-то момент люди – и там и здесь поймут, что нет ничего, что стоило бы такой крови и жертв, как та война, да и как любая война вообще. Он пошёл на всё это чтобы сохранить максимум жизней… И разрушил всё, чего достиг, чтобы спасти свою! И это теперь, теперь, когда в его жизни появился яркий луч света, надежды, на то, что его жертвы не напрасны, когда он повстречал её, а она оказала ему великую честь… Незаслуженную честь!
Он ударил кулаком в стену – со всей силы ударил, чтобы боль на время заглушила любую мысль, а потом лёг – не на нары, а прямо на пол, где стоял. Если бы в эту самую секунду кто-нибудь вошёл бы и объявил, что его приговорили к расстрелу, то он не моргнул бы и глазом. Он лежал, пол покачивался, а потом ему стало казаться, что это не пол, а он сам покачивается, словно дерево под ветром. Куда только, к чему только не склоняла его жизнь… Он был рождён, чтобы править, так думали все, рождён, чтобы продолжить династию и его дело, так думал отец. А он сам… Тогда он не спорил, не думал, что вообще может быть иначе, что его судьба может сделать крутой поворот, что он… Сузаку Курурги забылся сном, кошмарным сном, где он с криком “Я должен жить!” убивает своего отца, а потом появляется Зеро – он убивает и его, но тот, вместо того, чтобы умереть, смеётся и их становится уже двое, а потом четверо, и все они смеются, все они говорят ему что-то, приказывают, а он – повинуется, он – трус, а потом… Он очнулся с привкусом крови на губах и болью в правой руке, всё ещё не до конца отошедшей от удара. Сколько времени прошло? Он не знал – ни окон, ни иллюминаторов в карцере, да и не всё ли равно. Не открылась ли ему правда во сне? Что если всё то, в чём он убеждал себя все эти годы, все высокие мотивы, все надежды – всё ложь!? Что если он убил отца не из-за них, а из страха, того же, который заставил его сейчас забыть о чести, забыть обо всём?
И не стоит ли покончить со всем сейчас, когда он вполне контролирует себя? Взять, решительно и быстро,  презрев боль, как вот с кулаком и стеной взять и откусить свой лживый язык? Окончить так, как кончали многие храбрые самураи, оказавшиеся в положении безвыходном? Одно решительное движение – и конец, остановить кровотечение будет не возможно… Не лучше ли это, чем ожидать суда, ирония, опять ожидать суда, когда сам себя уже осудил, оправдываться, или молчать – всё одно это будет ужасно, бесчестно, а что он только может сказать принцессе!? Одно движение. Одно. Ну! Трус… Не можешь? Ну! Опять не вышло? Хочешь жить!!? Челюсть словно онемела, отказываясь выполнять приказы сознания. Почему он тогда не последовал за отцом? Испугался разоблачения! Испугался, что если он не расскажет историю – такую правдивую, то кто-то может начать сомневаться в том, была ли последняя воля императора действительно его волей. Испугался, что всё равно может продолжиться война? Может быть… Но теперь…
Скрип ключей в замке, дверь внезапно открывается настежь. Матрос с густой рыжевато-жёлтой бородой, а за его спиной – ещё двое с пистолетами наготове.
- Курурги Сузаку, собирайся и на выход! Тебя желают видеть.
У него не было желания отвечать, а челюсть всё ещё слушалась плохо.
- Что, не интересно? Или мы такие горды, а? Ну да ладно, я всё равно должен сказать – принц Шнайзель тебя ждёт. И, похоже, что это твой последний шанс, парень.
Коридоры, длинные, ярко освещённые, блестящие гладким металлом. Шаги, шаги, шаги, гулко отдававшиеся в голове. Он считал их, чтобы не думать о другом. Кто то, возможно, готовил бы себя к встрече ,задумывался о причинах, побудивших второго принца Империи и премьер-министра настаивать на ней, но только не Сузаку. Двери, двери, двери, но вот и та самая дверь, двое охранников в штатском преграждают им путь, но скоро пропускают – он даже и не расслышал, что было сказано. Не думать! Не думать!!! Трус! Даже мыслей своих уже боишься!
Меж тем матросы ушли из каюты, более напоминающей кабинет – большущий письменный стол, бюро из чёрного дерева, кресла с мягкой красной обивкой, трость с золотым набалдашником в виде головы льва в углу, а у широкого обзорного иллюминатора, скорее даже окна, только по-морскому герметичного двое спиной ко входу: фигура в чёрном фраке и фигура в белом.
- Присаживайтесь, - фигура развернулась и жестом указала на кресло, ближайшее к столу.
- Стоит ли, Ваше высочество? Имеет ли право преступник сидеть в вашем присутствии?
- Стоит, Кэнон. В любом случае нельзя забывать о вежливости, а, кроме того, наш гость – не просто офицер имперской армии, а рыцарь принцессы Юфемии, больше того, он принц и сам, не так ли, Ваше высочество, а значит тут уж никак нельзя не выказать должной учтивости, - Шнайзель Британский лукаво, но довольно располагающе улыбнулся.
Сузаку же вышел из некоторого оцепенения.
- Вам известно кто я? Впрочем, конечно вам известно…
- Да. Я уже довольно давно наблюдаю за вами – с самого начала всей этой истории с Зеро – истории прелюбопытной и загадочной, а вы – один из самых любопытных её персонажей. Для меня всегда было весьма интересно – почему вы стали на нашу сторону, на сторону Британии. Из жажды власти? Многие раджи и махараджи, вожди и короли желая сохранить свою власть признавали что есть власть ещё более высокая, становились вассалами ,чтобы оставаться господами. Но ты отказался от всякой власти, начав свой путь простым рядовым бойцом… Из-за разочарования, из-за осознания обречённости попыток противиться? Многие командующие, многие лидеры, поняв, что шансов нет, смирялись, склоняли непокорные до времени головы, осознав ,что иного пути нет… Но ты не похож на отчаявшегося – слишком деятелен для этого. Возможно причиной страх за родных, за друзей? Судьба близких нередко заставляла даже самых гордых героев признавать поражение. Но у тебя нет близких. Не меркантильный интерес, не любовь, не трусость… Или всё же она? Ты бежал с поля боя, с криком – я должен жить – казалось бы, это всё объясняло. Но отчего тогда ты до того побывал в почти что десятке битв, сражаясь без всякого страха. Сражаясь, к слову сказать, не только храбро, но и успешно – за тебя недавно приходил просить сэр Хайрам Ллойд-Асплунд и леди Сесиль Круми, а я привык доверять их мнению. По крайней мере в том, что касается техники. Да… В общем, моего скромного рассудка пока не хватило, чтобы разгадать твою тайну, как, впрочем, и тайну Зеро. А что вы думаете о нём, сэр Куруруги?
Это был довольно неожиданный вопрос, но Сузаку понял, что в этот раз ему нужно ответить. Внутри что-то стало, словно бы закипать, клокотать и пениться, свою первую фразу он даже и не то чтобы сказал – скорее выплюнул:
- Зеро. Он – преступник. Он убийца! Он…
- Ты тоже убийца, - сказал вдруг принц Шнайзель ледяным голосом.
Сузаку умолк, как если бы его ударили в грудь.
- Ты убил не один десяток людей в своём найтмере. И ты тоже преступник, по мнению тех, кто сохраняет верность старой Японии. Это – не ответ. Мне известно, что он – преступник. Кэнон даже перечислит мне те статьи закона, которые он нарушил, если это мне потребуется. Я хочу знать, почему он делает всё это и почему ты неизменно оказываешься на его пути, - лицо принца было похоже на ледяную маску, глаза впивались в Сузаку, но буквально в следующее мгновение черты вновь смягчились, стали располагающими и радушными.
- Зеро… Зеро хочет разрушить всё, чего мы достигли, всё, к чему я стремлюсь. Подорвать раз и навсегда – это всё что я знаю… подорвать мир. Я хочу… Я хочу чтобы люди не умирали просто так – обычные ни в чём не виновные люди. А Зеро ставит себя выше закона, ставит выше их жизней!
- Мир? Вот как? Достойная цель, если ты, в самом деле, исходишь из неё. А какова связь между тобой и Зеро? По твоим словам он для тебя – такое же тёмное пятно, как и для прочих, но сама, скажем так, статистика наблюдений свидетельствует здесь о чём то большем…
- Он предлагал мне свою дружбу. Хотел, чтобы я встал на его сторону. Я отказался. Он не из тех, кто принимает подобные отказы.
- Вполне понимаю. И должен сказать, что отказ был проявлением подлинной смелости, как и возвращение на суд по делу о смерти моего брата. Но что подточило твою решимость в этот раз? Я уже не один раз сталкивался с тем, что близость Зеро странно действует на людей, словно бы развращая их…
- Я не знаю, что меня охватило. Я… Я проявил малодушие. Я преступник – вы правы, вы совершенно правы. Принцесса Юфемия…
- Тоже приходила осведомиться о вашей судьбе недавно, узнать, какое я приму решение. Я взял ваш случай под свой личный контроль, минуя обычные армейские процедуры… Мне следует извиниться перед вами, сэр Куруруги, – именно я отдал приказ главному калибру открыть огонь. Останься вы на месте – шансов бы не было: дюжина 20-дюймовых орудий…, а, вам, вероятно привычнее в миллиметрах – 508, обратили бы всё на этой части острова в пепел и прах. Этот корабль – настоящее произведение искусства, владыка морей – так сперва и хотели его назвать, но я остановился на Аваллоне. Символично, не правда ли: на этом острове был выкован меч Артура, а затем сам король был увезён туда для исцеления после своей последней битвы. Вот и в реальности именно на этом корабле, так уж вышло, Хайрам высказал мне первые идеи относительно Ланселота, а теперь и машина и пилот находятся здесь после своей последней битвы в ожидании того как решится их судьба… Как по вашему, сэр Куруруги, что их ждёт?
Разные мысли, разные ответы пронеслись у Сузаку в голове, но он решил, что здесь самым разумным будет промолчать. Его сердце, его душа были сейчас далеко – слова хозяина этой каюты-кабинета о том, что Юфи приходила сюда, что она просила за него наполнили всё существо Сузаку такой беспредельной радостью и в то же время таким обжигающим стыдом, что он едва сдерживал слёзы.
Вы молчите? Позиция мудреца… Или глупца. Пусть вежливое обхождение не вводит вас в заблуждение – ваша судьба висит на волоске, сэр Курурги, вы доказали мне сейчас, что ничего не знаете о Зеро такого, чего мы не знали бы и без вас, а значит ваша полезность значительно снизилась. Преступление совершено – должна последовать кара – таков закон, особенно важный в военной машине.
- В вашей воле сделать всё, что вы считаете нужным, Ваше высочество, но если мне будет позволено, то я попросил бы вас о как можно более суровой каре.
- Вот как? Интересно. Отчего же?
- Я струсил, когда не имел на это права, я подверг риску жизнь принцессы и неизбежность моей собственной смерти в противном случае меня не оправдывает.
- Вижу, что сестра была права, когда называла вас настоящими рыцарем. Я принял бы к сведению ваше желание, но есть ещё кое что, что заставляет меня повременить с окончательным решением. Известно ли вам ,что на остров Кюсю в эти самые минуты высаживается армия?
- Вы изволили перебросить в Зону 11 подкрепления? Не вполне понимаю причё…
Принц Шнайзель впервые за время разговора позволил себе искреннюю улыбку – ясную и даже задорную.
Нет, Куруруги, это не подкрепление. Это войска Армии империи Восходящего солнца в изгнании, это не мои войска, а ваши, принц.
- Но как? Но что… Это не мои войска, я ничего не знаю об этом.
- Это войска Японской империи, которая должна бы была перейти к вам, как к законному наследнику… Впрочем, думаю что у премьер-министра Савасаки другие планы на этот счёт, как и у его патронов из Германского Рейха.
Савасаки сан? Сузаку припоминал его – маленький, но большеголовый, никогда не споривший с отцом, но лишь почтительно кланявшийся и выражающий полное одобрение любому слову императора, он становился совсем иным ,когда дело касалось подчинённых – властным и самоуверенным. Прошло столько лет…
- По последним радиограммам остров уже почти потерян – взята Фукуока – крупнейший порт, разрушены туннели и мосты, высажены десанты. Нужно что то предпринимать, не правда ли? Корнелия уже готовит свою атаку, но ей необходима поддержка. Аваллон обладает колоссальной огневой мощью, но вот беда – даже ему нужно знать куда стрелять, а у нас нет ни корректировщиков, ни самолётов, которые могли бы координировать огонь с воздуха. Остаётся только стрелять по площадям, что приведёт к огромным разрушениям и жертвам среди ни в чём не повинных людей. Майор Куруруги, вы утверждали, что стремитесь сберечь жизни мирных людей, что желаете мира, что преданы Британии? Я дам вам возможность доказать эти слова на деле. У вас два варианта, два выбора, которые вы сделаете исключительно самостоятельно – я дам вам такое право. Как я уже сказал, для огня Аваллона нужен корректировщик, наводчик, который будет сообщать на корабль координаты куда бить. И для этой цели как нельзя лучше подойдёт Ланселот – машина быстрая, маневренная, с мощной электроникой и средствами связи – достаточными, чтобы корабль и в паре десятков миль от берега принял его сигнал. А у Ланселота должен быть пилот – и он должен быть одним из лучших в своём деле ,одно с машиной… а ещё это должен быть человек отменной храбрости – у него будет пара шансов из сотни вернуться живым назад. Мы высадим вас скрытно на берег Кюсю, а потом вы должны будете обнаружить штаб сил вторжения. Обнаружить, прорваться к нему и вызвать огонь главного калибра. Выживете – вы герой-победитель, а победителей, как известно, не судят. Это – первый вариант. Второй же вариант прост – вы выходите из этой комнаты, возвращаетесь в свой карцер, ждёте суда, по итогам которого вам припомнят прошлые заслуги, а затем разжалуют до рядового и комиссуют из армии. Во избежание риска вас так же уберут и из Зоны 11. Вам предоставят комнату на какой-нибудь окраине с тем условием, что вы будете сидеть там максимально тихо. Итак, ваш выбор?
- У кого мне нужно будет получить инструкции перед высадкой и где Ланселот?
- Отлично, - принц явно был доволен.
- Я… Могу я задать вам один вопрос, Ваше высочество?
- Разумеется.
- Что... Что вы говорили о Её высочестве Юфемии? Она… просила за меня?
- Да. Она очень ценит своего рыцаря, Куруруги. В высших силах подтвердить или опровергнуть её в этом убеждении.

http://photo.rock.ru/img/icpYe.gif

+1

22

http://photo.rock.ru/img/tFlCB.jpg

Часть 5

***

Эсминец Королевского военно-морского флота Британской империи Ардент буквально подпрыгивал на волнах – шторм разыгрался нешуточный. Выл ветер, валы пенились, гремел гром и сверкала молния, но ещё более грозно сверкали глаза у Корнелии Британской, вглядывавшейся в едва видный за тугими струями дождя берег острова Кюсю.
- Ваше Высочество, мы рискуем понести слишком большие потери! Погода не даёт использовать наши воздушные силы, равно как и проводить организованную высадку. Нам придётся отложить операцию пока буря не успокоится! – Гилберт Гилфорд, ровный, прямой, удивительным образом умудряющийся не сгибаться даже на такой шаткой поверхности, как палуба Ардента был вынужден почти что кричать, чтобы быть услышанным.
Она не ответила своему верному рыцарю, только молча сжала зубы. Разумеется, он был прав, но как ей не хотелось признавать этого! Время! Каждый час, который японско-немецкие части не были атакованы, они могли потратить на возведение обороны, укрепление её, а главное – на завоевание полного контроля над всем островом Кюсю, а не только над его западным побережьем. Разведывательные отряды едва могли подобраться к берегу у устья реки Онга в такой шквал,  а к свисту ветра всё чаще и чаще примешивался свист снарядов. Не могло быть и речи о том, чтобы попытаться начать атаку. Даже группа боевых пловцов, проверенных ещё во время атаки в токийском порту не могла ничего сделать – два человека были оглушены взрывами снарядов в воде и разбились о камни, а остальные были вынуждены повернуть назад. Несколько десантных катеров было потоплено, да и сам эсминец, ведший до поры до времени ленивую перестрелку с берегом был, строго говоря, в положении далёком от безопасного. Капитан Дженкинс был весьма удивлён её приказом – он не мог понять, зачем принцесса, фельдмаршал, генерал-губернатор Зоны пожелала отправиться на передний край. Он явно нервничал и едва сдерживал недовольство - пусть так, главное что он точно исполнял распоряжения.
- Носовое орудие, огонь на 25 градусов вправо!
- Есть 25 право!
- Залп!

Если бы только удалось спасти мост! Но прочь эти мысли – нужно исходить из того, что реально имеется. Авиация – на аэродромах ближайшие два дня, флот, спасибо прибытию Шнайзеля (как же хорошо, что брат здесь!)  на громадине Аваллоне был примерно равен японскому, до тех пор, пока из Гонконга не подойдут первые подкрепления. Впрочем, основных сил флота из Сингапура и с Гавайских островов следовало ожидать не раньше чем через неделю. Никакой связи между Кюсю и Хонсю кроме воды пролива Каммон не осталось – и мост и тоннели были взорваны. Казалось бы, положение не из лучших, уж точно не оставляющих поводов для воодушевления, но всё же настроение у Британской Львицы было прекрасное. Было такое ощущение, как будто вскрылся давно уже загнивавший нарыв. Какая-то грозная радость, похожая, должно быть и в самом деле на радость львицы перед началом большой охоты. Они решились ударить? Решились бросить открытый вызов? Отлично! Значит это – конец. Конец всех этих игр, всех тайн, всех хитросплетений лжи! Вся та угроза, которая концентрировалась на этих островах, все козни, все те тайные враги, которых она отлавливала и истребляла, вся та тёмная опасная масса, которая клокотала где то в тени, грозя вдруг вырваться наверх теперь явится. Вторжение началось! А это значит что все, что нужно теперь, это победить, победить и окончить всю эту историю. Она не желала себе признаваться в этом всё это время, но теперь, когда так долго собиравшиеся над Зоной 11 тучи, наконец, прорвало грозой призналась – она устала. Ни одна битва, ни одна компания так не выматывала её, как последние несколько месяцев этого обманчиво мирного времени и обманчиво мирного поста. Она должна была его принять – кровь брата, честь Империи, всё это взывало к ней. Но как тогда, так и теперь она понимала, что никак не может назвать себя по-настоящему хорошим генерал-губернатором. Генералом – да, но не губернатором. Ворох бумаг, учёт интересов, проблемы, казавшиеся столь мелкими, заурядными, даже смешными, но на которые, однако, она должна была давать ответ, искать решение. А ещё она должна была искать Зеро. Человека, который убил её Кловиса, человека, которого она никак не могла поймать, человека, которого она никак не могла понять. Да человека ли? Нет, она не сомневалась в его принадлежности к роду людскому, Корнелия Британская и вовсе не верила ни в какую сверхъестественную дребедень, потустороннюю силу – слишком хорошо она знала, как выглядит реальная сила и что она требует от человека взамен. Но его ловкость, его неуловимость, его дьявольская расчётливость. Воевать с тенью было трудно…
А здесь теперь перед ней отнюдь не тень, а враг, плюющийся огнём и свинцом, которого можно, если приглядеться, увидеть в бинокль. Увидеть, оценить, взвесить, измерить и найти достаточно лёгким. Силы германо-японского десанта и в самом деле были невелики, но будь они в десять раз больше – её бы это не остановило. Здесь, где враг был видимым, осязаемым, где можно было нанести ему удар – выверенный, рассчитанный, смелый, но точный – здесь она знала, что делать и не просто готова была это сделать, а рвалась в бой, как, наверное, никогда с памятных времён полу-атаки, полу-рейда вглубь Медины – за Махди. Там один удар положил конец войне, конец крови, конец страху. Здесь будет так же!
- Капитан, кладите корабль на обратный курс – я видела достаточно!
- Будет исполнено, Ваше Высочество, - сказал стоявший чуть поодаль Самуэль Дженкинс с явной улыбкой облегчения и чётко козырнул рукой.
- Сэр Гилфорд!
- Да, Ваше Высочество?
Она легко указала ему рукой на стол, на котором была расстелена подробная карта. С ней сейчас был только её верный Гилберт – да здесь и не нужно много людей, они могут только сбить с мысли. Когда эсминец вернётся, то штабные офицеры как ватага муравьев примется за дело: расчёты, подготовку, рассылку приказов, но план будет уже ждать их, готовый  в главном, с идеей и сутью. Пожалуй Дарлтон мог бы быть ей полезен, но он оставался в Новом Токио на случай непредвиденных осложнений, для организации своевременного прибытия подкреплений и ещё по одной причине ,которая единственная по-настоящему омрачала ум – из-за Юфи.
Юфи… Она всегда была непоседой, милой, вечно заинтересованной чем то девочкой, которая смотрела на мир большими восторженными глазами, а больше всего восторгалась старшей сестрой. Восторгалась и слушалась. А теперь девочка выросла. Совсем? Она ведь ещё такой ребёнок! Но она же – и вице-наместница, и, как заметила Корнелия, всё чаще сама использует этот титул. Она думает, что всё уже знает. Но… Нет, конечно она должна будет отпустить Юфи, она не может, не должна всё время держать на своей груди эту маленькую розу, защищая от всех ветров и невзгод, но не давая воздуха. Но только не теперь, не здесь! Здесь слишком опасно для этого! Пендрагон… он тоже, конечно, опасен по-своему: там могут обвести вокруг пальца эти придворные хваты, эти льстецы и хитрецы, которые превратили столицу Империи в вечную ярмарку тщеславия. Там – вертопрахи гвардейские офицеры, там – отец, умеющий быть грозным и не прощающий слабостей, там много горьких воспоминаний, но там нет убийцы с кровью брата на руках, нет населения, улыбающегося и кланяющегося почтительно, тая за улыбками яд, а за спинами – кинжал, не было стрельбы, не было Зеро. Она хочет сама выбрать себе рыцаря – пусть, но почему им должен был стать именно этот  Куруруги? Он – отличный солдат, он спас её жинь и она доверила бы ему её снова. Свою. Но не Юфи. У Сузаку Куруруги слишком много тайн, слишком много особенностей. Это не плохо в принципе, но только не здесь. И мало этого, она чувствовала, видела на лице сестрёнки, к счастью так и не научившейся лицемерить, что там было что-то большее. А это уже опасно! Она просто кинулась защищать Сузаку, кинулась даже не к ней, а к Шнайзелю,  после этой истории на островах. Истории, которая, к счастью, закончилась благополучно, к счастью, стала известна ей только после того, как всё завершилось благополучно. Но, чёрт возьми, она опять, опять могла её потерять! Так глупо и бездарно потерять! Своеволия достаточно! Она очень ещё неопытная, умная, но неопытная, хорошая… может быть даже слишком хорошая и потому видит только лучшее в других. Дарлтон присмотрит за ней лучше, чем даже просто за принцессой Империи, присмотрит так, как если бы это была его собственная дочь. А ещё в Японии теперь Шнайзель. Само имя брата словно бы излучало уверенность. Она – всегда в красном, в своём мундире, на котором может быть и пыль, и кровь, и копоть, а он – в белом, всегда в белом, что бы ни случилось. Спокойный, умный, куда умнее её самой – шире, наверное правильно сказать. И он тот, один из очень немногих, кому можно безоговорочно доверять. Брат и в детстве был похож на рыцаря, а сейчас стал и вовсе похож на сказочного короля, того же Артура, который приплыл прямо на своём волшебном острове, чтобы навести порядок, покарать зло, утвердить справедливость и сделать всё это с одной только улыбкой – без крови и копоти – они как-то не приставали к нему. Хорошо что он здесь! Но это не повод расслабляться!
Она немного задумалась, но такт не позволял её рыцарю нарушать молчание – он просто стоял, чуть склонившись, над картой. Внимательный, строгий, предупредительный, но без тени лакейства…
- Спасибо, Гилберт, я благодарна тебе за то, что ты делаешь. Сейчас и всегда.
- Это мой долг, Ваше Высочество.
- Итак, наш план таков. Враг полагает себя неуязвимым после того, как он прервал связи Хонсю и Кюсю. Но он ошибается. Мы могли бы подождать линкоров и прочих сил флота, но, как мы уже обсуждали раньше, куда лучше будет действовать наступательно не тратя времени зря. Сегодня дождь на их стороне. Завтра он продолжится, но мы не станем просто ожидать его конца. Свой недостаток мы обратим в преимущество – он даст нам время подготовить не просто переброску на другой берег отдельных полков, но полномасштабное наступление. Враг держит крупные силы в Китакюсю перед бывшим мостом и в самом узком месте, отделяющего острова пролива. Остальные войска высаживаются в Фукуоке, там же штаб, там самопровозглашённый премьер, там немецкие советники и склады. А на юго-восточной оконечности острова ещё сопротивляются наши отдельные части. Мы высадимся южнее реки Онга – в том самом месте, где начал высадку враг, разрезая его надвое, а затем стремительно бросим наши мобильные силы к югу и юго-востоку. Мы отрежем и окружим части в Китакюсю, изолируем Фукуоку, а потом штурмуем. Много войск не потребуется – только лучшие и самые быстрые, чтобы отсечь одних от других быстрее, чем они что-то успеют предпринять. В этот же самый момент с нашего берега, с Хонсю, координируемая данными с найтмеров откроет шквальный огонь артиллерия – снарядам морская гладь не помеха. Если враг предпочтёт отступить от Китакюсю, то мы наведём понтоны и начнём переброску масс пехоты и техники, чтобы раздавить врага силой. Если останется, то скоро мы одержим верх, превратив противника в пленника его собственной позиции манёвром. Единственное что мне нужно, это чтобы после высадки с десантных барж не было потеряно ни минуты. Это мы обеспечим, когда прибудем в штаб. И мне нужен человек, знающий, что такое найтмер, что такое атака найтмеров, на которого можно твердо полагаться, чтобы возглавить эту атаку, но я думаю, что он у меня уже есть, не так ли, сэр Гилфорд?
- Да, Ваше Высочество!

***

На суетящемся, словно растревоженный улей мостике линкора Аваллон, флагмана Королевского военно-морского флота Британской империи граф Хайрам Ллойд-Асплунд смотрелся как белая ворона, причём белая в самом прямом смысле – его вечный халат снова был на нём. Вокруг туда и сюда сновали офицеры, принимались и обрабатывались данные с РЛС и  всех постов наблюдения, море просвечивалось сонаром на 500 метров в глубину, а разведывательно-противолодочные вертолёты начали свой облёт, каждые пять минут посылая на борт отчёты об обстановке. Аваллон приближался к вражескому берегу, вернее к своему, неожиданно ставшему враждебным. Контр-адмирал Камбервуд, единственный на всём флоте командир корабля в звании адмирала, очевидно, был не в восторге от всей этой затеи – хмурый, как туча, он ещё в порту Нового Токио перед отбытием сказал, что Аваллон – потрясающее творение инженерной мысли, но все же линкор не должен идти в поход в одиночку. Ни вспомогательных сил, ни охранения, ничего! А это значит, что вся ответственность – только на нём и на всех тех, кто всеми возможными способами сейчас сканирует пространство: небо, морскую гладь, подводную часть, для того чтобы никто не смог подобраться незамеченным к судну.
Впрочем, сейчас нашему бравому капитану, похоже, ещё больше не нравится сам граф Хайрам, вот уже добрых полчаса засыпающий его вопросами. На его лице буквально читалось “Сращу ясно, что эти господа из инженерного корпуса и понятия не имеют что такое настоящая служба и боевая обстановка!” 
“Я – инженер, конструктор, а потому чрезвычайно интересуюсь всеми новинками подобного рода, а уж подобным гигантом – особенно, тем более, что я и сам приложил руку к кое каким системам и идеям” – так объяснил ему Ллойд-Асплунд своё любопытство. Нельзя сказать, чтобы это было неправдой, ему действительно было чертовски интересно побольше узнать об этой корабле, он действительно много предлагал и комментировал во время его постройки в разговорах со Шнайзелем, он на самом деле был создателем нескольких электронных систем на линкоре, в частности сонара и главного радара, но дело, конечно, было не только и не столько в этом.
Он волновался, очень волновался, почти до испуга. Вся эта операция, которую они задумали…  этот безумный план. И Ланселот, его Ланселот и Сузаку страшно рискуют. Такого еще никто не делал! Совершать что-то впервые, быть первооткрывателем и пионером – это было его научное кредо, вот только здесь от него почти ничего не зависело! Но слишком уж это походило на путешествие в один конец, на самоубийственную миссию. Да, можно, конечно, посмотреть на дело так, что это – окончательная проверка его машины принцем, пари уже, по сути, забыто, а если здесь Ланселот проявит себя по настоящему, то вполне может пойти в серию. И не так уж важно, что первая машина-прародитель превратиться в груду искорёженного металла и оплавленных проводов. Не важно? Ланселот стал очень дорог ему, а кроме того, у него есть одна труднозаменимая деталь. Может быть, даже и незаменимая вовсе…
Во время настолько, насколько это возможно краткой остановки в Новом Токие приказ Его Высочества был однозначным – оказать специальному отряду Королевского инженерного корпуса всю возможную помощь, сколь странными бы не показались их требования. Он может просить чего угодно, даже требовать, вот только что можно потребовать в такой ситуации!? Одно хорошо - приказ принца Шнайзеля был для капитана законом. Он восхищался им, о чем успел несколько раз сообщить Хайраму, – совсем ещё молодым, но не по годам мудрым, воплощающим в себе, кажется, все достоинства истинного британца: ум, выдержку, самообладание, безукоризненные манеры истинного джентльмена, нет – принца! Кроме того, принц был творцом его карьеры. Так что Камбервуду приходилось терпеть. Да и сам рассказ о боевой мощи Аваллона, пусть и сильно не ко времени, но всё же очевидно воодушевлял его. Это действительно был уникальный корабль, где у половины всего была приставка самый, или первый. Самый большой в мире боевой корабль – стандартное водоизмещение 91 000 тонн, длина 311 метров, ширина – 46, а осадка – 13,6. Целый дом под водой! А над водой… Самая большая огневая мощь, надо думать, на всей планете – дюжина колоссальных орудий калибра 20 дюймов, т. е. 508 миллиметров каждое в более привычной Хайраму метрической системе.
Хоть контр-адмирал и считал иначе, резонно полагая, что найтмеры, настолько же далёки от линкоров, насколько борзые собаки далеки от китов, Хайраму не нужно было расписывать, что это значит – каждый снаряд имел вес в 1845 килограммов, а длину выше роста человека – 2, 15 метра. Этого достаточно, чтобы за пару секунд силой взрыва вырыть в земле котлован пятнадцатиметровой глубины. Десяток гидросамолётов и вертолётов, на которые и была вся надежда – без них план был просто нереализуем. Двигатели мощностью в 260 000 лошадиных сил обеспечивали сейчас кораблю скорость хода в 40 узлов громадина была на удивление мобильной. По всему кораблю была разбросана, обеспечивая полный оборонительный огневой купол полусотня счетверённых установок многоствольных скорострельных пушек, калибра 20-мм, способных изрешетить любую воздушную цель за доли секунды, кроме них – почти пять дюжин зенитных ракет для тех целей, которые находятся вне зоны досягаемости пушечных зениток. Противолодочное оружие – реактивные бомбомёты по обоим бортам, крылатые ракеты с дальностью в 400 километров – для береговых целей. А ещё броня, толщиной со стену средневековой крепости, только из самых лучших сортов нержавеющей стали, а в некоторых ключевых местах – в частности на орудийных башнях главного калибра и вовсе многослойная с композитами и титановым сплавом. 800 миллиметров брони! Такой защиты не имел ещё, по видимому никто в истории, почти 600 миллиметровый борт, отлично защищённая в несколько разнесённых слоёв палуба, многое множество герметичных отсеков – одним словом Аваллон был создан, чтобы быть несокрушимым. Может быть, с точки зрения экономики было бы разумнее построить вместо него одного два, а то и три дредноута попроще, но Аваллон стал символом неограниченного владычества Британии на море. Именно на этом корабле премьер-министр принц Шнайзель Британский отправлялся на переговоры по морским вооружениям в Амстердаме год назад, вызвав оторопь страха и зависти в рядах командований Кайзерлихмарине, а теперь прибыл, чтобы раз и навсегда замирить и покорить Зону 11. Вот только сейчас его не было здесь…
- Как там Сузаку? – спросил Ллойд-Асплунд у подошедшей сзади ассистентки.
- Говорит, что сделает всё, чего бы не потребовала миссия,  - Сесиль явно была взволнована.
- Вот оно как…
- А принц Шнайзель?
- Он сейчас в Новом Токио. Может быть, наш покровитель сейчас и не с нами, но нам всё равно нужно действовать и как то справиться с этой задачей самим.
Да, справиться… Справляться придётся не им, а Сузаку. Черт возьми, он думает о нём сегодня почти столько же, сколько и о Ланселоте! Впрочем, ничего удивительного, наверное, просто тяжело в первый раз посылать другого человека на верную смерть.
Во время остановки в Новом Токио, длившейся всего лишь три часа, освобождённый с гауптвахты майор Куруруги успел добиться аудиенции у вице-наместницы Юфемии и… отказаться от статуса рыцаря. Похоже, что он решил уйти налегке. С самого момента выхода в море он почти не разговаривал ни с кем – только по делу, только в ответ. Да, хорошо бы их покровитель был здесь – Хайрам признался себе (впрочем, он особенно этого и не отрицал), что куда лучше разбирается с более надёжными и точными механизмами, чем человеческая психика, не то, что принц! Но он остался на Хонсю. Большая политика требовала, что и понятно, его присутствия отнюдь не на вышедшем в боевой поход дредноуте, но в  зале приёмов дворца генерал-губрнатора Зоны 11. Он собирался, кажется, вызвать к себе срочно посла Германской империи – большой скандал намечается, большие последствия. Может быть даже Большая война? Может и так. Нет, принц, конечно, там, где и должен быть, а это значит, что всё нужно решать самим.
Снаружи меж тем начало темнеть. Закат над морем это всегда красиво, а сейчас его стало возможным, наконец, разглядеть. Когда они покидали порт, то вокруг все было одного серо-свинцового цвета, будто на чёрно-белом фото: серые тучи, постоянно изливающиеся дождём, серое море с белыми пенными волнами, тёмно серая громада Аваллона – всё, кроме странно ярких на этом фоне матросов и офицеров. Что то около двух часов назад ветер стих, как и предполагалось, - отлично, потому что иначе их план был бы ещё рискованней. А вскоре после этого пропали и тучи. Сейчас вся поверхность моря была залита равномерной лазурью, а на небе оставались только маленькие клочья еще так недавно огромных облаков. Умиротворяющая картина, но, из-за этого и словно бы неуместная, фальшивая. По всей этой лазури, между отличающимися только долями оттенка небом и морем плыла самая большая в истории войн мореходная крепость, готовая сеять смерть в рекордных масштабах, а в трюме её, несколькими десятками метров ниже мостика, человек свыкался с мыслью, что сегодня он должен умереть… Кто то другой на месте Ллойд-Асплунда, мог бы увидеть в этом контрасте даже что то поэтическое, но гениального конструктора это только раздражало. Он не любил нелогичности, не любил несоответствий и решил подумать о море в духе предельно научном, эмпирическом. Какова здесь у нас солёность? Прикинем. Посмотрим. А глубина? Сила течения? Насколько велико то сопротивление, которое могучие винты Аваллона преодолевают, заставляя его элегантный вопреки размерам корпус прорезать водяную толщу? Сколько здесь водится рыбы, какая это рыба? Рыба… Крупная рыба питается мелкой. Прямо сейчас под ними, должно быть, происходит не один десяток убийств. И ничего - жизнь, естественные события… Вот, опять скатился из науки в философию! Солнце меж тем закатилось окончательно, самый край горизонта ещё чуть алел, но в целом уже было темно, а на востоке отчётливо загорелись звёзды. Хоть бы случилось что-нибудь, подумал он, глядя на Сесиль, которая, похоже, испытывала куда более скверные и сильные чувства, чем он сам.
- Тревога! Тревога! Приближаются ракеты! Установленная точка запуска – позиции противника под Фукуокой. Время подлёта 2,5 минуты.
- Что там, Хадсон?
- Ракеты, капитан, что то около двух дюжин. Прикажете сбить их на дальней дистанции, сэр?
- Нет. Зенитные ракеты нам ещё пригодятся, когда в атаку пойдёт вражеская авиация – так мы сможем сбивать их даже в небе над островом. Доверьтесь зениткам, Хадсон, у нас все под контролем.
- Полторы минуты, сэр!
- Они решили, что достаточно защищены от атаки с моря до подхода основных флотских сил, что один корабль не рискнёт их атаковать, пусть даже и последняя модель. Что ж, сейчас они убедятся в своей ошибке!
- 30 секунд, сэр!
Автоматическую систему слежения и контроля огня тоже делали при участии генерального конструктора Бюро перспективных разработок, а потому сердце Хайрама Ллойд-Асплунда билось с удвоенной силой. Атаки он почти не боялся, но волнение испытателя, первый раз проверяющего в деле свою работу…
От гигантского тела стального левиафана вдруг во все стороны брызнули десятки огненных струй. Скорострельные орудия создали настоящий купол – по расчётам каждую секунду каждый метр пространства над линкором на расстоянии до ста метров должен был получить не менее 25 снарядов. В тёмном ночном небе резко ухая возникали огромные шары пламени, чтобы через пару секунд погаснуть и опасть в море, тем временем уступая место следующему. Это было похоже на странные, исполинские адские цветы из огня на тонких огненных же ножках снарядных трасс, расцветающих и увядающих за считанные мгновения. Вдруг довольно резкий толчок, едва не сбивший с ног непривычного графа, но, впрочем, вполне безобидный. И тишина.
- Обстановка!?
- Единственное попадание, сэр! Из двух дюжин!
- Да, зенитки поработали на славу! Повреждения?
- Они едва поцарапали нам основной бортовой пояс, сэр! Сорвало две шлюпки, так что если нас всё же вдруг потопят, то кто-то будет добираться вплавь отсюда и до самого Альбиона! Хха! В остальном – повреждена одна зенитка из 50, жертв нет.
Хайрам был уже вновь на твёрдых ногах и впервые за день по-настоящему доволен. Система работала блестяще! Все цели были отслежены вовремя, наведение, по-видимому, было безупречным!
- В конце концов, на примере Ланселота мы убедились, что эта технология работает!
- Превосходно! Должен сказать вам, сэр, если вы и вправду тот самый конструктор, что это действительно превосходно! Смит, снизить скорость до 18 узлов – мы должны подготовить вертолёт к запуску. А вы, сэр, сообщите этому вашему бойцу – его время пришло.
- Сесиль, выводи на связь Сузаку – он уже должен быть в кабине Ланселота.
- Куруруги на связи!
- Майор Куруруги, повторю в общих чертах план миссии. Корабль приближается к вражеской линии фронта, ведя огонь на подавление. В 25 милях от берега вам будет дана команда на взлёт. Ещё раз обращаю ваше внимание, что прецедентов сброса найтмера с транспортного вертолёта на высоте нет – нам даже нечего вам посоветовать. Кроме как быть осторожным. Времени на стандартную высадку нет. После сброса вы на полном ходу достигаете района Фукуоки и прорываетесь настолько, насколько это возможно близко к порту, складам и штабу Армии Империи в изгнании, наводя по приборам найтмера артиллерию с Аваллона. Помните, что мощь орудий главного калибра весьма велика – вам необходимо постоянно менять позицию, если вы не хотите попасть в область действия ударной волны.
- Учту, Сесиль сан!
- Если вам будет сопутствовать успех, то атака сил Её Высочества Корнелии встретит собой уже дезорганизованного противника. И… перед нашим отбытием из Нового Токио Её высочество вице-наместница приказала передать вам звукозапись. По распоряжению принца Шнайзеля мы делаем это только теперь.
- Что, принцесса Юфемия передала мне…?! Так точно!
Мы готовы к пуску вертолёта, прозвучал рапорт кого-то из вахтенных офицеров. Передаём коанду на взлёт через 10.., 9…, 8…
- Ланселот, к пуску готов?
- Да, миледи!
3.., 2.., 1…
- Ланселот, взлёт!
- Вертолёт разовьёт максимальную скорость в 280 километров в час, через 8 минут они достигнут побережья, через 11 – сброс. Вертолёт малозаметный, кроме того, пока что мы прикрываем их своим ПВО и забиваем все их каналы помехами, но… Вы точно уверены, что это сработает? – спросил контр-адмирал Камбервуд.
- ДА! – ответил Хайрам Ллойд-Асплунд менее уверенный, чем когда либо.
Высадка обычным порядком была невозможна – побережье было укреплено, единичная машина  - даже Ланселот, ничего не смогла бы сделать. Даже нормальную скорость развить помешали бы экстренно развёрнутые противником вдоль берега ежи и другие заграждения.
Они установили вместо половины стандартных элементов питания импровизированную парашютную систему, которая должны была выдержать вес найтмера, сброшенного с высоты в 250 метров на скорости в 280 километров в час – уже непростая инженерная задача, но, будто этого мало, ровно на высоте в 4 метра над поверхностью, Сузаку должен был собственным мечом отрубить стропы, чтобы приземлившийся найтмер не запутался в парашюте и, не делая пауз, на максимальных оборотах погнать машину вперёд. На два больших монитора на Аваллоне был выведен вид внутри кабины Ланселота и из неё, чтобы у Сузаку не было необходимости поминутно сообщать обстановку. Впрочем, связь могла оказаться и менее надёжной, чем хотелось бы. Только бой и наведение главного калибра линкора – вот основная задача, с которой сейчас летел в брюхе транспортного вертолёта (по счастью нашёлся вертолёт с откидной рампой – в противном случае пришлось бы экстренно модернизировать и его) майор Куруруги.
Минуты тянулись как часы. В небо сейчас поднялась авиация, которая будет предварять удар принцессы Корнелии – их удар должен будет отвлечь ВВС врага. И всё же, всё же…
Есть! Сузаку уже летит над сушей – экраны включились, как и было оговорено, и перед взором людей на мостике открылась картина внутренностей вертолёта, как они выглядели со стороны стоящего найтмера, и самого Сузаку, сидящего за приборами. Лицо его было напряжённым. Звук тоже передавался и Хайрам услышал:
- Я не стану… Пока не стану… Только тогда, когда уже не будет надежды… Тогда я услышу её голос… Не раньше.
Вдруг картинку на обоих мониторах здорово качнуло. Что случилось!?
- Капитан, с вертолёта докладывают – они под обстрелом с земли! Им… похоже, они просят разрешение досрочно сбросить груз, иначе им не хватит топлива, чтобы добраться до плановой точки сброса и вернуться назад – бак пробит!
- Дьявол! Тридцать три дьявола! Доктор, как бишь вас там… Асплунд… могут они это сделать сейчас или нет?
- Могут, - сказал Хайрам после недолгой задумчивости, сам же при этом держа в голове – могут, они избегнут тем самым верной смерти, но вот задача Сузаку осложнится ещё больше – ему придётся пройти путь на несколько километров больший, чем планировалось, а на этой дороге его будут встречать далеко не цветами и поздравлениями.
- Тунец 1, Тунец 1, сброс разрешён, сообщите грузу по внутренней связи что сброс разрешён сейчас и убирайтесь оттуда к чёртовой матери!
- Так точно, сэр! – раздалось приглушённый и пробивающийся через какое-то щёлканье ответ.
Сузаку на экране на секунду нахмурился, кивнул, затем кивнул ещё раз и сказал: “Принял рампа открыта, я готов!” В следующую секунду перед стоящим в согбенной позе графом Ллойд-Асплудном и заглядывающей ему за плечо леди Сесиль  открылось удивительное зрелище – изображение внутренностей грузовой камеры  - тёмной и пустой резко сменилось видом ночного неба и откинутой транспортной рампы, ближе, ближе, а затем… Найтмер резко сорвался с края и полетел вниз. Всё продолжалось считанные секунды, даже доли секунды, но для Хайрама, столько времени, столько сил, столько самого себя, всего лучшего в себе вложившего в Ланселот они растянулись неимоверно, будто в страшно замедленном кино: он успел разглядеть яркие звёзды и полную луну, похожую на начищенный медный щит, успел увидеть идущие от земли тонкие нити трассеров, уходящие вверх, к вертолёту, заметить какие-то полевые укрепления слева – счастье, что Сузаку всё же приземлится в стороне от них, и, наконец, решить что парашют не сработал, не раскрылся, а значит Ланселот погиб, Сузаку погиб, план погиб – погибло всё! Но нет! Резкий скачок картинки, пара линий по краям кадра – часть строп, соединяющих белую громаду найтмера с белой громадой купола. Есть! Он успел довести их до ума, они сделали это! Скорость резко уменьшилась, но всё же была большой, а на смену первому страху пришёл новый – что если наймер отнесёт прямо на вражеские укрепления сильным ветром, или вдруг он всё же запутается в этих проклятых стропах и в ткани? Мгновение… мгновение… Лунный блик на пронёсшемся с огромной скоростью через экран лезвие титанового меча и гулкий, но в то же время и пружинистый удар, звук грома, звук победы! Ланселот на земле, а значит теперь это не подсадная утка, а лучшая боевая машина из существующих, и она идёт в бой! Сузаку всё это время оставался потрясающе спокоен – только резкое движение штурвала и переключение локатора в сканирующий режим показывало, что он напряжён. Напряжён, но собран. Ллойд даже немного залюбовался картиной понемногу снижающей скорость приземлившейся машины, но резкий крик вывел его из оцепенения…
- Кпитан! Капитан, Тунец 1 не отзывается! Они всё же сбили вертолёт!
- Да, этот ваш Куруруги просто в рубашке родился – секунда, другая – ему бы конец, - сказал Камбервуд с плохо скрываемым удивлением и облегчением.
Тем временем наймер замер, торможение завершилось. И только для того, чтобы немедленно набрать скорость снова – уже в твёрдом сцеплении с землёй. “А он и в самом деле везунчик! ” – так подумал граф Асплунд, чтобы тут же со злостью напомнить самому себе, что на свете не бывает везения – только объективные причины и их последствия. Но в самом деле, Куруруги мог умереть, скорее даже должен был умереть уже не один раз за время тех боёв, в которых их Особый отряд инженерного корпуса успел поучаствовать за последнее время – значит, если не везение, то объективная причина – что-то такое есть в этом японце, что раз за разом оставляет костлявую не с чем. Ланселот, конечно же, разумеется, Ланселот – лучший найтмер в мире, а он – просто хорошо вписавшаяся в него, вписавшаяся в концепцию деталь! Но ведь он выживал и вовсе без найтмера! Что же будет сейчас? Сможет ли теперь Куруруги побороть смерть, а главное – захочет ли? Трудно было не заметить ту хандру, тот приступ самоочернения, который накатил чёрной волной на его подопечного. Найтмер, он буквально видел его, воспроизводил до точки, как скульптор свою самую лучшую статую его белоснежные обводы, набирал скорость всё быстрее и быстрее…
- Контр-адмирал Камбервуд, говорит майор Курурги Сузаку, докаладываю, что высадка прошла успешно, все системы в норме, пересылаю координаты – квадрат D7, запрашиваю подтверждение!
- Говорит Аваллон, принято, Куруруги, местоположение нами определяется верно, орудия будут наводиться точно по твоим данным и готовы к открытию огня!
- Так точно!
Найтмер уже достиг скорости в 115 километров в час – это можно было увидеть по показаниям приборов на экране, передающем внутреннюю часть кабины, и продолжала расти. Ланселот на ходу развернулся в направлении огней Фукуоки и по ровному полю устремился вперёд. Быстрее, быстрее! А вот и зенитки – похоже, те самые, что сбили транспорт. Только одна из трёх успела открыть огонь прежде, чем тяжёлые спаренные пулемёты  найтмера скосили расчёт, но и она не смогла сделать ровно ничего – снаряды 20-миллиметровой скорострелки, превосходные против авиации и пехоты не могли оставить на белой броне даже царапин. Деревья, хлипкие домики, машины, рисовые поля – всё несётся безумным калейдоскопом – непройденные в небе километры нужно навёрстывать на земле. Скорость – безумные 270 километров в час – это почти предел! Отряд солдат противника даже не успел развернуться из походного положения, как Ланселот уже был далеко позади. Не атаковал – всё правильно, на это нет времени. Окраины Фукуоки уже маячила на горизонте. Взрыв! Ещё один и ещё – похоже, это миномёты. Их мощи явно мало, чтобы подбить найтмер, но на такой скорости любая потеря равновесия может кончиться катастрофой. Нет времени на дымовую завесу – найтмер покинет её область действия за мгновения, нет времени искать укрытий, да и местность плоская, как стол – нет времени ни на что! Но и враг не в силах прицелиться по белой молнии, спустившейся в грохоте с небес на землю.
- Куруруги – Аваллону, Курурги – Аваллону, огонь по квадрату D2!
- Принято… стой, ты уверен, что сможешь проскочить? Если тебя накроет взрывной волной…
- Так точно, я справлюсь!
- Главный калибр открывает огонь тремя орудиями башни №1. Залп! Снаряды будут на месте через 20 секунд.
Ллойд видел, как Сузаку напряжён – это был первый удар артиллерии линкора, опыта ещё не было, но он запросто мог стать и последним. Слева по курсу было что-то маленькое и белое – генеральный конструктор ещё даже не успел толком разглядеть что именно, как Ланселот уже запустил гарпуны – крохотный домик-склад посреди рисового поля. Гарпуны вонзились в него, дав возможность пилоты использовать эту связь словно рычаг – найтмер почти не сбавляя хода, корректировал курс, совсем рядом ухнула мина – последняя мина, но звук её разрыва потонул в том воистину адском грохоте, который пришёл секунду спустя. Даже Хайрам Ллойд-Асплунд, находившийся здесь, за десятки километров от места взрыва, знающий, в общем и целом на что способна артиллерия подобного калибра, был потрясён до дрожи. Что же в таком случае чувствовал Куруруги там, на линии огня? Горизонт залило огненное зарево, прямо в небо на добрый десяток метров, взлетела пара деревьев, прикрывавших позицию миномётчиков, сгорая прямо налету они продолжали подниматься всё выше, изображение на экране дрогнуло – это дрогнула сама земля под колёсами Ланселота. Всё пространство впереди заволокло дымом и поднятой, буквально вырванной из земли пылью и грунтом, снизившими видимость почти до нуля, но даже в этих условиях были видны края большущей ямы – целого маленького карьера, вырытого взрывом. Ни миномётов, ни расчётов не осталось и следа.
Даже тот самый домик, который помог найтмеру с разворотом, попросту раскрошило взрывной волной после того, как целостность его стен была нарушена гарпуном. Но Сузаку ехал дальше. Скорость – 250 километров в час, Фукуока уже не просто отдалённое тёмное пятно – видны дома, улицы, слабый свет немногочисленных рабочих фонарей.
- Аваллон, Курурги – Аваллону, меня вызываю по открытому радиоканалу! Разве было оговорено, что мы можем пренебрегать стандартными секретными протоколами?
- Никак нет, майор Курурги, это не мы!
Капитан Камбервуд резко напрягся и со своим худым лицом и длинным носом стал похож на хищную птицу, завидевшую мелкого полевого зверька.
- Принимайте сигнал Куруруги – мы ведём запись. Посмотрим, кто это может быть!
Резкий щелчок, а затем речь – японская речь. В тот момент Ллойд не понял ровным счётом ничего, кроме того, что Сузаку был очень взволнован. Гуманитарные науки не относились к числу его приоритетов, языков, тем более уходящего в историю японского, он не знал. Лишь потом, в общих чертах ему удалось установить суть разговора, оказавшегося беседой в высшей степени необычной.
- Говорит Савасаки. К нам приближается сын Гембу?
Сузаку был не в силах ответить – только зелёные глаза вглядывались куда-то в пространство.
- Понятно, так вот какой у него сын…
- Это не касается моего отца! Я…
-Напротив, возродившейся Империи нужна возродившаяся династия. Сузаку, тысячи солдат Армии, миллионы людей – вся японская нация ждут момента, когда сыновья богини Аматерасу вновь будут править страной Восходящего солнца. Ты – преемник своего отца и бойцы на передовой будут счастливы узнать, что император снова с ними и присягнуть ему!
Найтмер тем временем въехал в город, казавшийся до странности пустым. Скорость всё же пришлось сбросить до 135 километров в час. Дома… в них должны быть вражеские бойцы – так тогда думал Хайрам. Почему они не стреляют?
- Что!? Я прибыл, чтобы закончить эту битву! Если вы сдадитесь…
- О чём ты говоришь, Сузаку! С самого рождения своего ты стал судьбой Японии, а она – твоей. Мы мечтали о независимости все эти несчастные годы, копили силы, лелеяли планы… Ты хочешь отнять у собственного народа мечту!? Что для тебя Британия? Они – убийцы, разрушители, гайдзины-варвары! Они победили нас, но не сломили! Ты мог не верить в победу – в неё мало кто верил, но теперь мы здесь – исполни свой долг и дай нам исполнить свой, император! Твоя белая машина может спокойно добраться до порта, где все мы – генералы, командиры, первые лица Японии, друзья и советники твоего отца преклоним своё колено и вверим тебе свои мечи! А после мы передадим эту новость по радио так, чтобы она дошла до самого последнего окопа, до самой маленькой улицы и подворотни Японии. Ты поведёшь страну к свободе, а армию – к победе!
Главный калибр Аваллона был давно уже заряжен, ожидая только координат, куда будет направлен смертоносный груз, но их не было. И никто, ни сам Хайрам, ни контр-адмирал Камбервуд – не решался прервать того разговора, странного, непонятного, но настолько ощутимо, осязаемо напряжённого, что, казалось, каждое слово отрывает что-то от говорящих.
- Я не могу этого сделать, Савасаки-сан, я не смею принять присягу этих людей, так как в этом случае нарушу свою. Я – офицер британской армии Куруруги Сузаку, я тоже хочу блага для Японии, но мы должны достигнуть его правильными методами…
- Думаешь, такая верность прощает твой эгоизм? Эта наивная мечта о справедливости?
- Ошибаетесь, я…
В эту самую секунды из небольшого трёхэтажного здания на Т-образном перекрестке упруго застрочили пулемёты, но они, призванные ещё более отвлечь и расконцентрировать внимание пилоты, были лишь молниеносной прелюдией к истинной опасности – целому залпу из доброй дюжины бронебойных гранатомётов. На узкой улочке Фууоки это означало одно – смерть! Вся маневренность, даже вся броня Ланселота не смогли бы помочь ему здесь – расстояние было минимальным. Хайрам в безотчётном ужасе схватил самого себя за голову, Сесиль ахнула где-то слева – он не оборачивался, контр-адмирал начал произносить какое-то длинное и грязное морское ругательство. Но не успел его завершить – найтмер резко и мощно свернув влево, на скорости в более чем сотню километров в час врезался в стену дома. Неужели это конец?
Нет! Домик, крохотный традиционный домик какой-то очень бедной и безвестной японской семьи, слишком бедной, чтобы позволить себе основательный камень, был сделан из смазанного глиной бамбука. Был, потому что найтмер на всём ходу пробил его насквозь, после чего несчастный сложился крышей внутрь. Везение? Опять везение? Неужто оно всё же есть? Неужто что-то действительно хранит майора Куруруги от смерти?  Как бы там ни было, но всё равно ему досталось крепко – найтмер чудом не рухнул вниз, но был опасно близок к этому, а самого Сузаку так дёрнуло в кресле, что ремни натянулись до предела. Выдержали кости? Нет ли вывихов? Любой подобной травмы было бы достаточно, что бой был безнадёжно проигран! Где-то справа мощно били в землю и в стены реактивные гранаты. А белый рыцарь, Ланселот, уже разворачивался буквально на “пятке”, запустив для равновесия гарпун в тот самый дом, в котором засел враг.
Иногда Хайрам всё же поражался своему подопечному - его выносливость была огромной. Что такое физическая подготовка для современного бойца? Вещь важная, конечно, но всё же второстепенная, особенно если речь идёт не о бойце, в пешем строю штурмующем вражеские укрепления, но о пилоте боевой машины. Однако, Сузаку был очень крепким, а сейчас доказал это ещё раз. Там, где другой мог бы получить контузию, а то и вовсе выбыть из строя, он с феноменальной точностью заставил врага залечь очередью по окнам из пулемёта, а затем, когда найтмер в одно резкое движение извлек меч, подрубил им в два взмаха деревянные колонны, поддерживающие два верхних этажа… Очередь по развалинам для верности была скорее делом профилактическим, чем необходимым. 
Но опасность не миновала – по улице стала бить артиллерия, сразу из нескольких домов, расположенных параллельно чуть дальше начали палить из всего, что только было под рукой, с противоположного конца перекрёстка приближалось два броневика в сопровождении пехоты.
- Куруруги – Аваллону, огонь по квадрату B3!
- Принято B3, артиллерия, задайте им! 25 секунд до удара!
Сузаку молниеносным разворотом почти не целясь дал залп из орудия, прошив передовой броневик кумулятивной струёй своего снаряда, в это же время, заводя найтмер за наиболее выделяющуюся часть в куче обломков, хотя бы частично способную прикрыть корпус Ланселота и попутно набирая скорость.
-  Зелёный мальчишка! Ты поверил, что тебе будет передана вся власть?! Ты мог бы бать полезен как символ, но теперь… Впрочем, ещё не поздно. Сдавайся, Сузаку. Ты – сын Гембу, наследный принц, потому гарантирую тебе достойное обращение! – внезапно вновь возвестила радиосвязь.
- Нет! Если я использую имя отца ради такого, то в жизни не смогу себя простить!
- Ясно, ты воистину сын своего отца – такой же упрямец, как и он был! Решение одного человека больше не погубит страну! Прощай, Сузаку. Несведущее большинство всё равно верит, что династия умерла – скоро их вера станет оправдан…
Конец слова услыхать было невозможно – всё вокруг заходило ходуном. Спустя несколько секунд, глядя глазами взобравшегося на небольшую возвышенность Ланселота, Хайрам увидел, что улицы, по которой въезжал Сузаку, больше нет. Только битый кирпич, какие то искорёженные куски арматуры и камня, трубы, торчащие из земли на месте дороги, и оседающая черная пыль с яркими вкраплениями пылающей соломы – бывшей крышей пары зданий, теперь больше походившей на странные громадные бенгальские огни.
Ланселот набирал ход: 50 километров, 80 километров, 120 километров в час, редкие меткие пули отлетали от брони, а попасть по Ланселоту из гранатомёта или пушки было сейчас задачей почти нереальной. Мало того, что стрелок должен был обладать стальной выдержкой – приближающаяся белая махина не оставляла места для второго шанса, так ещё и точность его должны была быть ястребиной. Всюду оседала пыль, поднятая снарядами линкора, Ланселот пустил дымовую завесу, одиночная БМП напоролась прямо на него, сворачивая из за угла и была вскрыта мечом, подобно консервной банке. Колонна не успевших рассредоточиться бойцов была скощена, как жухлая трава – страшное зрелище. Пулемёт косил ещё быстрее – короткие, но дьявольски точные очереди 12,7 миллиметрового калибра резали тела надвое, превращали, пробивали нетолстые стены многих домов, превращая укрытие в ловушку, а Сузаку Куруруги продолжал рваться к порту. Казалось, что ничто не в силах больше не то что остановить его – задержать, но тут Ланселот вылетел на открытую площадь, прямо по центру которой была выстроена баррикада, а за ней – целая батарея, но, мало этого, в верхнем левом углу экрана показалась пара быстро приближающихся точек – вертолёты! Вертолёты были опасной угрозой для любого найтмера – их скорострельные пушки могли бить не по защищённой мощной бронёй фронтальной проекции, а по слабобронированной “голове” и “плечам” машины, наполненными сенсорами, скорость же винтокрылой машины, компенсирующая скорость найтмера,  позволяла надеяться и на попадание ракетой – а это конец. Враг открыл огонь, заставив Ланселот буквально затанцевать на площади! Проход слева похоже оставался открытым – возможно его не успели забаррикадировать. Там в узкой улочке можно было попытаться уйти от вертолётов, прикрываясь крышами, но пушки не давали и секунды передышки, в то время как угроза сверху приближалась с каждым мгновением.
- Куруруги – Аваллон! Огонь на себя, повторяю, огонь на себя, квадрат B4!
- Решил сыграть героя, парень? – спросил капитан с сочувствием в голосе.
- Я успею, я смогу!
- Ты спятил!
- Я смогу, я использую их же силу и… Я смогу!
- Моя задача – всеми силами обстреливать побережье. Заботиться о твоём выживании – не моя компетенция. Как знаешь, Куруруги! 27 секунд. У тебя 27 секунд чтобы сотворить чудо!
Сузаку, похоже, уже не слушал. Он пустил найтмер буквально в галоп – газ до отказа позволил развить скорость в 335 километров в час, но и этого было бы мало! И тогда он пустил гарпуны – оба разом по приближающимся геликоптерам. И попал, хотя надо было при немыслимой скорости сближения угадать точку упреждения – системы самонаведения у стальных тросов, к которым крепился гарпун не было! Хайрам стал понимать что задумал этот сумасшедший, баловень судьбы, но чёрт возьми – здесь может не хватить даже этого!
Контр-адмирал внезапно вслух стал произносить цифры обратного отсчёта: 11, 10, 9, 8… Сузаку нажал на кнопку сматывания гарпунной лебёдки, используя те последние мгновения, когда уже сбитые им по сути вертолёты ещё находились в воздухе и могли дать ему необходимый лифт, точку опоры в пустоте, чтобы выскочить из пасти смерти.
- 3, 2, 1, контакт!
Экран погас. Он не смог? ОН НЕ СМОГ!? Хайрам затрясся от странной смеси гнева и горя, очки съехали на нос и в ту первую долю секунды, когда вновь зажегся, очевидно, забитый помехами экран, увидел только яркое пятно. Когда же он как только мог быстро поправил очки, то увидел, что белый рыцарь, белый найтмер, его Ланселот летит сквозь огонь. Где то позади него было похоже на то, что отверзлись врата преисподней. Звука не было – эта часть сигнала по прежнему не могла дойти, а потому картина казалась ещё более странной, чем должна была – будто немыслимый заплыв в огненной стихии на время, или последний танец несчастного мотылька, прилетевшего на свечу. А потом найтмер приземлился на крышу дома, двухэтажного здания с крышей по счастью нетипично для Японии плоской, проехал по ней, всем силами тормозя, но… даже ещё раньше, чем закончилась крыша, само здание, не выдержав одновременного напора ударной волны и веса бронированного монстра стало разваливаться. Ланселот сорвался с кромки, пролетел над какой то улицей, приземлился, как показалось сперва Хайраму, удачно, но в следующее мгновение завалился на “плечо”. Удар был силён. Что то резко застрекотало внутри найтмера – звук вернулся на место. Аварийное предупреждение! Что-то повреждено в машине- похоже второй правый энергоблок. Но хуже того – “повреждён был сам пилот” – Сузаку с откинутой головой лежал в кресле пилота.
- Майор Курурги, вызывает Аваллон! Майор Куруруги! Сузаку! Дъявол!
- Капитан!
- Что ещё, Хадсон!
- Мы под обстрелом!
- Что?!
- По нам ведут огонь. Судя по всплескам в воде – это калибр линкора!

http://photo.rock.ru/img/ZDcYl.jpg

***

Отредактировано Ohgi Kaname (2015-03-27 23:51:49)

+1

23

http://photo.rock.ru/img/IxzH5.jpg

Часть 6

***

Первым к нему вернулось почему-то обоняние - он почувствовал запах дыма и даже захотел потереть нос, которого, впрочем, пока не ощущал. Он был словно в глубокой, темной, спокойной трясине и медленно всплывал кверху. Он не хотел этого - с каждым мгновением к нему приходило новое ощущение, еще менее приятное, чем предыдущее: вкус - он уловил характерные железистый привкус крови, своей собственной, должно быть, медленно возвращался слух - что-то премерзко пищало прямо в ухо, но хуже всего стало, когда начали возвращаться зрение и осязание. Перед глазами заметались яркие пятна, будто верткие разноцветные мыши, которых он, как ни старался не мог поймать - они мелькали слишком быстро, в затылке заныла тупая боль, что сильно сдавливало левую руку, правая нога не ощущалась, а один из пальцев, похоже, был сломан. Его сознание, как безумный пловец, хотело что было сил устремиться в спокойную темную тишину, без чувств, а значит и боли, но разум из последних сил скомандовал идти к свету - ты должен жить! Ты должен жить! И Сузаку Куруруги очнулся.
Он лежал в неестественной позе на боку. Почему? Впрочем, нет же, не это важно. Он в Ланселоте, почему Ланселот на боку!? Громкий крик - похоже, кто-то использовал громкоговоритель, заставил его, преодолеваю боль, прислушаться. Речь была непонятна, но само ее звучание вернуло ему память - высадка, бой, залпы линкора, бегство, удар - все вернулось при звуках отрыв истых команд, должно быть, немецких команд. Нужно что-то делать, Сузаку, нужно бороться, нужно вставать! Он уже почти начал приводить заново в движение покоящуюся, но даже и в таком виде грозно выглядящую махину, когда боль в темени вновь пронзила его, и, по счастью, заставила задуматься. Нет! Ему не нужно сейчас вставать - пока враг не видит в нем угрозы - пусть так и будет. Ему надо осмотреться.
Но как сделать это незаметно? Найтмер оснащён множеством сенсоров, но что можно применить в такой ситуации? Оптика? Исключено – потребуется ворочаться всему корпусу, что не может не привлечь внимания. Эхолокация?  Нет – слишком явным будет характерный звук. Тепловизор? Да, это то, что нужно! Пара осторожных – тело всё ещё отзывалось тупой болью на всякую резкость, движений и на экране довольно быстро появились нечёткие размытые контуры, словно тени, или духи в странном царстве призраков: отливающие всеми оттенками красного и оранжевого фигуры – две цепи по полтора десятка или около того человек в каждой на расстоянии в пять – десять метров друг от друга. Чёрт! Это много! Ну, соберись же, трус! Много для чего? Достаточно, чтобы умереть с честью!
Но всё же, может быть, у него ещё есть шанс? Если он попытается резко поднять машину и развернуться и открыть огонь из пулемёта, то он без сомнения, скосит первую линию, и… так же несомненно попадёт под огонь второй! Если хотя бы один из этих солдат вооружён реактивным гранатомётом, то это конец. Пушка? То же самое, даже хуже – разлёт меньше. Но… А если всё же? Да! Это должно сработать!
Для другого найтмера падение вероятнее всего, было бы концом боя – он просто не смог бы восстановить вертикальное положение без посторонней помощи, причём, как правило, специальной техники. Для другого, но только не для Ланселота! Его манипуляторы-руки были достаточно сильны и развиты, чтобы поднять самого себя. Медленно-медленно Сузаку стал двигать этой “рукой”, подводя её к земле, а потом – толчок! Разворот прямо в воздухе, с пуском гарпуна, и, в то же мгновение, мощный хлопок выстрела из орудия. В первое мгновение можно было бы подумать, что пилот, вне всяких сомнений сильно пострадавший в ходе крушения, промахнулся – снаряд ушёл явно выше группы бойцов в сером, но нет. Секунда, ещё одна, ещё, солдаты начинают прицеливаться по воскресшей белой машине, когда за их спиной и прямо на них начинает сыпаться кирпич и бетон – снаряд угодил в и без того уже потрескавшийся от линкоровского главного калибра третий этаж дома, балкон и часть самой стены не выдержали и с шумом и белыми облачками пыли полетели вниз. Даже самый стоический боец не смог бы не обернуться, а только этого и надо было пилоту, с трудом удерживающемуся от того, чтобы вновь провалиться в забытьё, чтобы выиграть время – совсем немного, но большего и не требовалось: пулемётный шквал быстрее ветра прошёлся по улице, сбивая с ног людей, которым уже не суждено было подняться. Кто-то всё же успел выстрелить из гранатомёта – неточно, затем воцарилась тишина.
Только в этот момент Сузаку вспомнил – Аваллон, он же должен быть всё время на связи с ним!
- Куруруги вызывает Аваллон, Куруруги вызывает Аваллон!
- Куруруги!? Ты всё же цел!
- Не то чтобы совсем, - ответил Сузаку, всё ещё чувствуя во рту привкус крови, хотя так и не понимая что, собственно, кровит, - но я готов к бою, милорд!
- Превосходно! Правды мы сами сейчас немного заняты – нас обстреливает вражеский корабль, судя по калибру орудий – линкор. И мы, чёрт бы драл, это звучит как бред! Мы пока не можем его найти – его нет на радарах! Мы пытаемся отследить направление стрельбы и ударить туда, но это займёт время, а противника на нас наводит половина наблюдательных постов на Кюсю.
- Принято, милорд!
- Что принято? Я тебе ещё ничего не приказывал, майор! Впрочем, не буду врать – если ы его отыщешь и дашь нам наводку, то против мы точно не будем. По Аваллону пока что пришлось два попадания – повреждений минимум, наша броня явно ему не по зубам, но есть несколько раненных и контуженных при падении, а кроме того мы потеряли ещё несколько зениток – если это и дальше продолжится в таком духе, то в ПВО может возникнуть дырка, а это уже рискова…
- Аваллон? Аваллон, приём! Я вас не слышу! Связь нарушена! Аваллон!
Остаётся надеяться только на то, что они его всё ещё слышат, в противном случае всё становится бессмысленным – что бы он ни делал, координаты не дойдут да артиллерии линкора. Нужно продвигаться – стоять нельзя – стоящий найтмер, это высоченная подсадная утка. Куда? Справа виднеется что то, напоминающее кран – портовый кран! Какая то ясность, уже лучше. Порт. Именно там его главная цель: там запасы врага, суда, штаб, органы управления… и Савасаки-сан тоже там. Всё что он говорил… Было ли всё это не более чем уловкой? А если нет? Что тогда, Сузаку, сын Гембу? Или нет, майор Куруруги, рыцарь принцессы Юфемии? Юфи! У него до сих пор оставалась её запись! Сузаку думал обо всём об этом уже на скорости 145 километров в час, проносясь через узкие улицы, к всё более и более возвышающемуся над ним крану и чуть отстоящим от него прочим постройкам, которые уже нельзя было спутать ни с чем другим.  Что там за вспышки в порту? Неужто бой докатился туда? Нет, быть не может! Впереди отчётливо обозначился портовый разгрузочный терминал – контейнеры, погрузчики, а вот и тот самый кран, он уже нависает над найтмером. Самое время проверить слышит ли его Аваллон.
- Куруруги – Аваллону, цель в квадрате А5, прошу удар!
Ответа не было, но Сузаку отклонил курс Ланселота несколько вправо – к счастью, пространства уже хватало. И очень вовремя! Снаряды ударили кучно – земля просто встала на дыбы, куски и фрагменты контейнеров, разных цветом, но всё больше почему то жёлтых были похожи на поднятые невероятной мощи ветром исполинские листья, по центру терминала красовался кратер, заполняемый сочащейся откуда-то водой, но главным было не это – сразу два снаряда угодило в кран: первый разнёс в мелкие ошмётки нижнюю часть, которой он крепился к бетону набережной, а второй, очевидно в воздухе столкнувшись с обломком, взорвался чуть в стороне, не разорвав металлоконструкции, как первый, но придав им огромной силы толчок взрывной волны. Труба, толщиной в человеческий корпус, упала с неба в паре метров от найтмера и вошла в землю на расстояние никак не меньше роста Сузаку, Другие части крана продолжали падать и бороздить порт, вспахивая и взрывая бетонной крошкой всё, что только можно, падали листы стали, выгнутые дугой, колесо погрузчика, кружась колобком, всё же ударило в Ланселот, едва не опрокинув. Даа, Аваллон его слышит, а это значит, что ему нужно быть вдвое более осторожным!
Гул стихал, а за рухнувшим кранов открылась панорама остальной части порта: сухой док, какие-то небольшие судёнышки, повреждённые металлическим градом, и…линкор! Вот он, враг, осмелившийся угрожать Аваллону! Он стоял у самой кромки берега, может быть даже пришвартованный к берегу, и, прикрываемый береговыми объектами, на какое-то время превратился в невидимку. Ненадолго!
-Аваллон, говорит Куруруги, вижу линкор врага! Он в порту, коор…
Договорить Сузаку не успел – мощный выстрел едва не пробил броню Ланселота, хуже того, едва его не опрокинул. Из последних сил вернув утраченное равновесие, Сузаку увидел своего врага. Увидел и похолодел – с противоположного конца набережной на него медленно, но неотвратимо, как рок, наползали два огромных сухопутных крейсера!
Строго говоря, борьба с подобного типа машинами была одной из специальностей найтмера – на полной скорости подобраться вплотную, избегая огня многочисленных пушек и пулемётов, и дать несколько выстрелов из не слишком мощной в фугасном отношении, но, как раз по этой причине и на этот случай, весьма бронепробивающей пушки. Но это – в поле, где есть где развернуться, в быстрой атаке с ещё парой десятков других стремительных машин. Но один против двух!? На изрешечённой набережной с кольями труб и завалами ящиков?
Разрыв следовал за разрывом – похоже, что комендоры на этих бронированных горах были в настоящей ярости – есть от чего. Сузаку усмехнулся. Разрушения и в самом деле были впечатляющими. Вот только это оказало только начало…
Мощнейший взрыв сотряс порт, ещё несколько упало в воду – Аваллон явно пытался накрыть вражеский линкор. Как не вовремя! Сузаку как раз попытался подбить ближайшую махину – взрывная волна сбила прицел, и выстрел ушёл в молоко. На точность же врага влияние оказалось минимальным. Каждый из сухопутных крейсеров нёс по доброму десятку орудий в башнях и башенках и несчётное число пулемётов – страшная сила в ближнем бою, при штурме мощной оборонительной позиции, разнообразные сенсоры, могучая броня – только скорость можно было смело относить к недостаткам. Не удивительно, что часто в этих могучих орудиях войны располагались полевые штабы и передвижные командные пункты.
Огонь вражеских пушек не ослабевал, пулемёты же вообще били, не прекращая, будто крупный град колотил по броне, не давая возможности даже и прицелиться толком, маневрировать же приходилось, будто загоняемой сворой собак крольчихе – найтмер вилял, подпрыгивал при помощи гарпунов, непрестанно бил из пулемёта в ответ, хоть и понимал, что это – что слону дробина. Но вот он уже подобрался на добрых 50 метров, плотность огня стала просто ужасающей – Ланселот скрылся за двумя или тремя контейнерами – за пятнадцать секунд от них не осталось ничего, кроме дыр. А поверх всего этого продолжали свою дуэль, словно и в самом деле двое бретёров по прихоти решивших разойтись не на 50 шагов, а на без малого 50 километров и теперь по очереди делающих положенный залп, надеясь всё же попасть по врагу и ранить того, смертельно или не смертельно. Взрыв огромной мощи на мгновение скрыл противников друг от друга, спустя секунды открылся провал, огромная яма, в которую чуть не упал один из почти чёрных многобашенных динозавров. Сузаку понял – это его шанс. Найтмер пулей нырнул в импровизированный карьер – угол возвышения вражеских пушек создал мёртвую зону. Гарпуны – в верхний край! Скорость – на полную! Ланселот как пробка из бутылки вылетел из лунки уже с противоположной стороны – чудо, что стена воронки оказалась сравнительно ровной. Вот до врага осталось метров пять – выстрел из орудия в упор и быстрая ретирада от второго, быстрее, БЫСТРЕЙ!!! Ланселот белой пулей свернул за угол ещё каким-то чудом уцелевшего склада. Тепловизор, эхолот, оптика – всё в дело! Нет. НЕТ! Он так и не смог его подбить! Броня оказалась слишком крепкой! Из двух выстрелов только один смог пробить её, даже вывести из строя башню, но только одну. Только одну, в то время как остальные продолжали изрыгать огонь и смерть.
- Куруруги – Аваллону, Куруруги – Аваллону! Огонь всеми орудиями по вражескому линкору и порту в квадрате А7! Если вы меня слышите, всеми силами ударьте по квадрату А7!
Ответа по-прежнему не было. Стена буквально крошилась от огня врага. Пока ещё Ланселоту удавалось как-то прятаться, но времени оставалось всё меньше. Боезапаса было уже не так много, и, что ещё хуже, совсем мало энергии – можно было развить разово огромную скорость для атаки, но тогда она вся быстро прогорит, можно было тянуть, но тогда шансов оставалось совсем мало.
Сузаку почувствовал страшную усталость, он почти отчаялся. Что ж, когда то это должно было случиться. Ты долго бегал от смерти, Куруруги, щедро раздавая её сам. Пора встретиться с ней лицом к лицу! И  в этой встрече лучшей подмогой для него будет голос – её голос. Всё равно связь с Аваллоном возможна только в одну сторону – никакого сообщения он не пропустит. Сузаку Куруруги нажал на кнопку воспроизведения записи, перед этим из последних сил рванув прямо к кромке воды.
- Куруруги Сузаку! Сузаку… по правде говоря, знаешь…, - голос принцессы был то неожиданно громким, то очень тихим, она явно не знала как начать. Как мило она звучит, когда волнуется.
- Я требую, чтобы ты меня любил! И взамен я буду любить тебя!
- Это было как удар снарядом, нет, намного сильнее! Что-то огромное, пламенно-горячее стало разливаться и расширяться внутри него, будто лава в клокочущем нутре горы Фудзи. Из глаз почему-то брызнули слёзы, хотя сердце его сжалось с такой силой, что он не был уверен, что останется в себе, но в то же время это было одно большое наслаждение ,блаженство, прерываемое, однако, злобными воплями то страха, то смущения. “Это правда? Это она мне? Обо мне?”. Вокруг Ланселота рвались снаряды, но он и не думал сворачивать. Противник на мгновение даже опешил и почти перестал стрелять – это было необъяснимо, почему найтмер идёт на них вот так – в лоб. А Сузаку лишь переспрашил себя внутренне – имеет ли он право на то, чтобы это было правдой? Достоин ли он счастья, которого желает так сильно, что темнеет в глазах? Голос, чуть дрожащий от радостного волнения первого признания девический голос продолжал:
- Мне нравится твоё упрямство и твоя доброта, твои грустные зелёные глаза, твои неприятности с котами – мне всё в тебе нравится! Поэтому, пожалуйста, не нужно ненавидеть себя!
Он так хотел ей ответить, так хотел сказать, столько сказать, всё сказать, раскрыть душу, как рубашку, как халат, укрыть её и прокричать – любит!
В ту самую секунду, когда майор Сузаку Куруруги мысленно делал ответное признание любимой, залп, полный залп всем бортом флагманского линкора Королевского флота Британской империи Аваллона достиг, наконец, его невидимого до последнего момента врага. 10 из 12 снарядов 508-миллиметрого калибра почти одновременно врезались в борт, надстройки и подводную часть линкора Хюга. Это был довольно неплохой корабль, некогда даже бывшей предметом гордости флотоводцев империи Восходящего солнца – хоть это было и в прошлом, но 1376 человек экипажа считали свой корабль грозным покорителем морей. И ни один из них не успел переменить своего мнения – корабль погиб вместе со всем экипажем. Один из снарядов пробил броню передней верхней орудийной башни, вызвав детонацию боекомплекта, сразу два добрались, прошив как картон переборки, до паровых турбин, один ударил в мостик, а ещё шесть почти равномерно распределились от носа до кормы. Линкор, стальная гора, росшая над морем, исчез в вихре инферно, вырвавшейся на свободу в мир живых огненной силы ада, он словно бы даже подлетел на воде, а потом… Потом началось то, что участники сражений за Фукуоку и вообще за Кюсю назвали Большим взрывом. Порт разнесло почти что на куски – взрывная волна складывала постройки, точно карточные, кое где в них складировались боеприпасы, которые в ту же секунду включались в общую какофонию. Топливные цистерны – в дело, склады одежды – загорались, как солома. Параллельно с артиллерийским ударом Аваллон запустил ракеты. Куруруги… Молодец этот парень, он всё же выполнил свою задачу – добрался до главного места сосредоточения противника и позволил Аваллону ударить в полную силу. Впрочем, благодарить теперь уже, вероятно некого – так думал контр-адмирал Камбервую, получая рапорты о предполагаемом ущербе инфраструктуре и потоплении вражеского корабля, имевшего наглость вступить с ними в огневую дуэль.
Позднее будет подсчитано, что до появления ФРЕИ этот взрыв, по-видимому, был мощнейшим в истории войн. Но едва достаточный, чтобы привести Сузаку Куруруги обратно с небес в суровую реальность. Реальность, в которой мир пылал, укрытия исчезли, какие-то робко ласковые и невыразимо милые слова Юфи продолжали литься в уши, а один из двух сухопутных крейсеров был раздавлен упавшей, вывороченной и изувеченной, но всё ещё страшно массивной одной из башен Хюги. А второй – Сузаку действовал быстро и почти по наитию – выстрел из орудия в упор, не пробил, но опять вывел из строя наиболее мощную вражескую пушку, а потом он извёл меч, и, подобно тому, как рыцарь бросается на сверкающего непробиваемой чешуёй дракона с волшебным клинком, почти затанцевав вокруг врага, отсек несколько стволов, словно стебли травы. Он подобрался вплотную. Он победил! Вражеская огневая мощь снизилась на порядок. Пули всё так же стучали градом, но это уже не имело значения. Рещко развернувшись Ланселот вонзил титановый Эскалибур в решетку радиатора моторного отсека сухопутного крейсера с чёрным крестом. Враг задымился, остановился, загорелся. Из машины полезли люди – перепуганные, крохотные, такие лёгкие мишени – от пули не ушёл ни один. Сузаку выдохнул. Он сумел.
НЕТ! На горизонте показалась новая махина. Она ползла, медленно и неотвратимо, как сама смерть, как тёмная лавина, пренебрегая полыхающим вокруг неё пламенем пожарищ и сокрушая немногочисленные оставшиеся преграды. Третий? Откуда? Снарядов больше не было. Отвлекающий фактор взрыва остался позади. Сил почти не осталось, вернулась боль. Аваллон можно запросить о поддержке, но где гарантия, что он попадёт? Как же не хочется умирать! Только не теперь! Словно повинуясь его призыву, сухопутный крейсер вдруг дрогнул, а затем взорвался, обнаружив позади себя небольшой, но превосходно вооружённый отряд людей и найтмеров. Униформа их была чёрной.
Менее чем через час то, что ещё можно было назвать остатками Фукуоки, прекратило сопротивление… 

***

Капитан Фридрих Кройц стоял и смотрел поверх нескольких линий полевых укреплений, возведением которых он руководил последние два дня, на воды так называемого Японского внутреннего моря, а так же на противоположный берег этого, с позволения сказать, моря – остров Хонсю, ещё недавно бывший их целью, их широкой перспективой, тем местом, куда они не сейчас, так чуть позже намеревались высадиться. Теперь уже враг готовился высадиться, причём очевидно уже скоро. Кройц сплюнул, только для того, чтобы тут же разозлиться на себя за это – дурной знак для бойцов, командир не должен быть таким хмурым – это не то, чего они сейчас от него ожидают.
Но не хмуриться не выходило. Фридрих вспомнил самого себя в момент штурма Фукуоки, свои радужные предчувствия, свою надежду на то, что взваленное на его плечи бремя всё же нести не придётся. Но нет! Похоже, что фон Шолль опять оказался прав. После уничтожения переправ – мостов и тоннелей, их наступление резко и окончательно застопорилось. Противник оправился, их уже даже успели атаковать небольшие разведывательные отряды, к счастью, шторм не позволил британцам большего. Как только погода пошла на лад, немедленно появилась вражеская авиация, с противоположного берега стали периодически прилетать снаряды тяжёлых орудий. Немецко-японские части, как и положено, отвечали, но Кройц был почти уверен – это, не более чем средство разведать и пристрелять их огневые позиции перед решительным штурмом. Сегодня сомнений в том, что этот штурм состоится уже не оставалось. В море то и дело были видны суда и судёнышки самых разных размеров, к несчастью слишком далеко, чтобы вести прицельный огонь, а вот артиллерия врага напротив замолкла. Затишье… известно перед чем оно обычно бывает. Всё наличное время к явному неудовольствию, как немцев, так и в особенности субтильных японцев было потрачено на рытьё: три линии окопов, блиндажи, артиллерийские позиции, замаскированные пулемёты и миномёты – и это только в первой линии обороны. Вроде бы неплохо, но он знал, чувствовал, если хотите, что этого недостаточно. Морские орудия… он помнил их мощь и по Фукуоке, и по тем временам, когда сам служил в главной флотской базе в Вильгельмсхафене. Они превратят всё в пепел за несколько залпов, а потом, потом прибудут найтмеры… Пока что он так и не встретился с этими грозными машинами войны, и, хотя формально он знал что делать в этом случае, но всё равно эта встреча наверняка преподнесёт ему ещё массу сюрпризов.
Больше всего Фрица раздражали… японцы. Он сам же и стыдился этого, но ему было неприятно смотреть на них, на их вечно улыбающиеся лица. Эти улыбки и на континенте, на базе Циндао раздражали его порой, но здесь. Эта смесь вежливости с энтузиазмом… при его знании того, чем все должно кончиться, при том, что он видел в каждом из них жертвенных агнцев, к тому же ещё и улыбавшихся перед бойней – это было чудовищно. Майор Онага, отчитывающийся перед ним о проведении инженерных работ (да, опять японский майор под командованием немецкого капитана), позволил себе заметить, что тратить силы солдат на это “бесцельное заглубление в грунт” – несвоевременно и глупо. Скоро они высадятся на Хонсю, прогонят британцев со своей земли, а потом начнут великую стройку-восстановление, что никак не вяжется с многоуровневыми минными полями и колючей проволокой в несколько рядов.
Фридрих так наорал на него, что даже казавшаяся приклеенной улыбка сползла с его лица: японец был назван ослом, ленивой задницей, не знающей что такое труд и дисциплина, Кройц орал, как самый паршивый фельдфебель потому, что на самом деле ему очень хотелось орать, вопить, выть, проклинать самого себя, подлеца, молчанием своим выкапывающего не окопы, а могилы для всех этих несчастных, доверяющих ему, исполняющих его команды людей.
- Карл, что слышно? Что говорит Фукука?
- Ничего, герр Капитан, - молодой, выглядящий как мальчишка рыжий паренёк снял наушники радиста.
- Значит нам остаётся только одно – продолжать совершенствовать оборону, - ответил Фриц скорее самому себе.
Карл – непоседливый и непозволительно шаловливый по армейским меркам юнец 19 лет в то же время был настоящим мастером во всём, что касалось связи – не радист, а маэстро с пальцами виртуоза. Хха! Эта мысль напомнила Фридриху Кройцу о брате. Август Кройц был пианистом, настоящим виртуозом, вроде… Моцарта, наверное – Фридрих до сих пор плохо разбирался во всём этом к своему стыду. Именно Август, старший, тонкий, бледный, болезненный, но гениальный, был гордостью семьи. Другой бы, возможно, ревновал бы, но только не он – Фридрих Кройц любил своего брата, больше того, защищал его всё детство, хоть и был младшим. С детства он был крепким – не здоровым бычарой, вроде Мюллера – сына пастуха, который считался самым сильным в деревне, но жилистым, твёрдым, будто витая лоза, был бесстрашен, а кроме того никогда не врал, а потому, если он говорил, что сломает руку тому, кто тронет Августа, то никто не сомневался в этих словах. За это брат порой играл ему – тогда ещё на флейте, маленькой и похожей на звонкую летнюю птаху. В деревне не было рояля, или чего-нибудь в таком роде. Пришло время – и брат уехал, уехал, чтобы вернуться знаменитостью. Он прогремел на весь Мюнхен, его звали в оркестры, ему посылали цвета и подарки такие знатные особы, которые тогда ещё вызывали трепет в душе юного крестьянского сына Фрица Кройца. А вот Август словно и не замечал их. И  в итоге променял всю свою блестящую будущность, все свои гонорары, всю славу на маленькое музыкальное училище для сирот, а так же и других детей – уже за плату, в Тироле – ангельском месте, действительно – он там был. Горы со снежными шапками, сбегающими вниз быстрыми ручьями, сливавшимися вместе в стремительный поток, радуга над обрывом, а на обрыве – домик в три этажа и пристройка. Там и живёт его брат. Почему? Бог весть. Он сам говорит, что там его душе спокойно. Для Фридриха это было довольно странно, но глядя на лицо брата, окружённого доброй дюжиной детишек-учеников (в том числе и весьма хороших, обеспеченных родителей из Мюнхена и даже Берлина), играющего вальс Ля минор Шопена, он не мог не видеть, что оно озарено истинным счастьем.
А ты, Фриц? Ты можешь себя назвать счастливым? В чём оно, твоё счастье старого вояки?
- Герр капитан!
- Что там, Карл? Фукуока всё же изволила дать нам команду?
- Нет. Я.. Я только что перехватил переговоры, британские переговоры. Они шифрованные, но дело даже не в этом – их просто очень много! Они…
БУМ! Земля в нескольких метрах позади левого блиндажа взметнулась вверх облаком.
- Все в укрытие! Общая тревога на позиции! Враг может высадиться в любой момент!
Что тут началось! Его собственные, серомундирные части к его чести быстро распределились по окопам, заняли позиции у пулемётов, с лицами невесёлыми, но собранными, он сам осматривал, буквально прочёсывал взглядом, усиленным линзами бинокля, морскую гладь (ничего, впрочем, не находя). Зато японцы заметались, как тараканы на свету. Шайссе! Какого дьявола! БУМ! БУХ! БУМ! Взрывы посыпались уже один за другим, а вслед за ними и первые крики.
- Майор Онага! Майор Онага!!! ОНАГА, МАТЬ ТВОЮ!
- Здесь, господин… герр…
- Почему твои бойцы подставляются под огонь?! Они что, сумасшедшие?!
- Прошу простить, герр капитан! Они из последнего набора – их уровень подготовки… оставлял возможность для усовершенствования.
- Я это вижу! Они совсем не умеют воевать?!
- Они действительно не воины, герр капитан: коммерсанты, сотрудники дипмиссий, путешественники, моряки – те, кто волею судеб оказался вне Родины в момент краха. Мы до самого последнего момента собирали их – не всё ещё были обучены должным образом. Но их храбрость и воля к победе…
- Никак не помогут им, если они погибнут при первом же обстреле. Сейчас же убрать их с пляжа!
- Так точно, герр капитан!
- Уведи их в Китакюсю – они будут резервом на случай, если наша оборона станет слабеть. Я дам команду по рации, если вы нам потребуетесь!
Даа, подумал Фридрих через несколько минут после того, как отползающие и отбегающие бойцы майора Онаги сумели построиться в колонну (к слову, худшее, что можно сделать под обстрелом – это скучиться) и скрылись в направлении ещё недавно стратегически важного городка. Этому резерву он не доверил бы свою жизнь, даже если бы других сил вовсе не осталось. Остаётся надеяться только на то, что их соседи – японские воздушные десантники, всё же имеют более высокие боевые качества.
Словно дразня его, обстрел почти сразу прекратился. Море тоже было чистым. Похоже, что здесь атаки не будет. Но это не значит, что её не может быть в другом месте.
- Карл, выясни обстановку! Запроси Фукуоку что происходит?
- Герр капитан, ответа нет!
- То есть как?! Нам глушат сигнал?
-Нет же, его просто нет! Такое ощущение, как будто принимающая антенна радиостанции Фукуоки…, - Карл запунцовел и так и не решился договорить фразы.
- Уничтожена, - угрюмо закончил Кройц.
Похоже, что дела принимали скверный оборот. Он не успел ещё толком продумать алгоритма действий, как до него долетел отдалённый гром. Слева. Да, именно так – на левом фланге, далее по побережью в сторону Фукуоки разражался огненный смерч. В темном ночном небе зарницы, отблески, всполохи один за другим обозначали указующим пламенным перстом то место, которое избрали британцы для атаки. И удачно избрали, сукины дети! Вдоль побережья в этом районе стояла вторая бригада японских десантников – наиболее потрёпанная после боёв за Китаюсю и переправы, растянутая по фронту чуть не до самой Фукуоки, с оружием исключительно аэромобильным, а потому совсем не тяжёлым – ни одного орудия калибром больше 90-миллиметров. А их сейчас утюжили… Чёрт дери! Что это?! С другой стороны, километрах в 20 – 25 от берега что-то грохнуло с такой силой, яростью и ясностью, что, казалось задребезжал сам воздух и голова у Кройца зазвенела. Линкор! Причём, похоже, огромный! Откуда?! Их не должно здесь быть сейчас – ещё нет! Шайссе! Впрочем, куда это он бьёт? Не сюда, не в Китакюсю, даже, похоже, не в район высадки британцев. Может быть Фукуока? Вряд ли – при всей его мощи немного он навоюет стреляя наугад.
Грохот продолжался, а в голове у Кройца грохотал вопрос – что делать? Приказа на смену позиции нет – нет вообще никакого приказа. Можно сняться с места и выдвинуться на помощь… и, скорее всего, глупо погибнуть ещё на подходе от артиллерии и стремительных найтмеров. Больше того, так можно подставить и соседей справа, а зная их боевые качества, это непременно окончится катастрофой. Но и сидеть сложа руки – верный путь к гибели. Враг может появиться на скорости уже через полчаса или даже раньше! Если они ударят сейчас, то это будет удар в тыл…
- Солдаты, по всем приметам – прямым и косвенным, враг начал высадку, начал контратаку! Мы уверены в своих силах… Враг непременно будет отброшен, но сейчас положение серьёзное – каждая минута промедления осложняет её. Мы должны развернуть орудия, перенести пулемёты. Переделать нашу линию обороны, перенаправить её мы всё равно не успеем, но столько, сколько возможно, мы должны сделать. Время дорого! Вперёд!
Спустя пять минут Фридрих Кройц взирал на странное зрелище, больше напоминавшее разворошенный муравейник, чем на боевую оборонительную линию. Но, как ни странно, он был доволен. Не менее половины пушек теперь смотрело уже не на море, а туда, откуда только и мог появиться враг, это было мало, но много лучше, чем ничего. Капитан даже улыбнулся впервые за весь день – странное дело. А потом появились они. Нет, не враг – это, пожалуй, было бы даже лучше. Бегущие десантники – немного, десятка два или три. Кройц увидел, как они с безумными лицами, что-то бешено крича, устремились прямо на него. А ещё он увидел, как ужас бегущих отражается в глазах его собственных бойцов. И вот этого он уже никак не мог допустить.
- Прекратить панику! Остановиться! Назвать имя и звание!
Ответа не было – только страх. Это были сломленные люди. Впрочем, может быть дело в том, что они банально не понимают его?  Хотя в такой ситуации любой солдат мог понять что от него требуется.
- Шмидт, вы ведь знаете по-японски – переведите им!
- Так точно, герр капитан!
- Остановиться! Прекратить панику! Где ваше оружие?! Где ваш командир?! Остановиться! Назвать имя и звание!
Его никто не слушал. Один из солдат упал на бегу – остальные его не поднимали, даже не повернули головы. Кройц услышал приближающийся грохот канонады, странный треск, словно ломали сухие ветви. Кто-то громко крикнул – может ну к чёрту – я не желаю умереть за этих трусов! Крикнул по-немецки. Наступал критический момент.
- Шмидт… Шмидт, я хочу чтобы вы крикнули им… что если они не остановятся и не назовут себя, то мы будем считать их диверсантами врага и откроем огонь.
- Что?! Но это… Так точно, герр капитан.
Он не может позволить им приблизиться ещё больше. Они подорвут и без того невысокий боевой дух. Нет ничего страшнее неизвестности, а именно с ней пока воевало его подразделение. Горячка боя затягивает, ты видишь, что враг страдает, несёт потери, отступает порой – это борьба. А бегущие – бегущие это поражение. Как же не хочется! Долг. Он должен отдать этот приказ. Первый из бегущих японцев уже был не более чем в десятке метров от позиции – он видел его глаза – красные, его лицо – перекошенное, его губы – тонкие и белые. Он сам вынул и поднял пистолет, сняв его с предохранителя. Это будет выстрел почти в упор. Японец был похож на загнанную лошадь в мыле. Может быть именно так выглядит милосердие?
Кройц не сразу понял, что пулемёт застрекотал не с его стороны, но в следующее мгновение он увидел их – найтмеры. Три стремительных идущих подобием клина машины, первая из которых поливала поле перед собой огнём и свинцом. Передовой отряд, разведка, возможно. Впрочем, нет – скорее мобильная группа преследования – очевидно, что найтмеры не использовали своих многочисленных сенсоров, чтобы заблаговременно засечь его линию обороны. Пока они не видят его. Ещё есть шанс!
- Огонь! Они не должны предупредить основные силы о нашей позиции! Огонь! Огонь!
В ту же секунду вся окопная линия осветилась вспышками выстрелов. Били и пулеметы, и ручное оружие - Кройц прекрасно сознавал, что эффективность его против бронированных великанов была ничтожна, но, так как в боеприпасах недостатка не было, использовал град пуль как отвлекающий маневр - стандартная уставая тактика против найтмера, как и еще одна:
- Цельтесь по колесам! Достаточно пробить одно - и враг резко замедлится, пару - остановится или упадет!
Скорострельные двадцатимиллиметровые зенитки приготовилась на пару с тяжелыми пулеметами изрешетить усиленную резину шасси, но и враг не стоял на месте. Найтмеры мгновенно разошлись на три стороны эдаким цветком лилии, беспрестанно поливая пространство поверх окопов пулеметным огнем, не давая высунуться и прицелиться по-настоящему опасным для них гранатометчикам, в то же время совершая резкие финты при помощи гарпунов. Передовой найтмер, похоже, все же получил повреждение ходовой - он резко сбавил обороты.
- Не давайте передышки - добейте его!
В эти самые секунды завершили разворот и сведение три мощных полковых 100 миллиметровых орудия на поворотной станине. Первое выстелило! Второе! Третье не успело - реактивный снаряд найтмера раз нес его на куски. Какой-то мелкий металлический осколок чиркнул Фрица Кройца по щеке, капнула кровь, что привело его в ярость. Так просто с ним не справиться, поганые Томми, сейчас вы увидите, что такое немецкая пехота! Молча вырвав из рук опешившего солдата гранатомет, Кройц, резко перекатившись за край второго окопа, выстрелил в левый найтмер, а вернее сказать - в его воткнутый в землю гарпун, статичный в отличие от самой машины, пока она делала поворот. Да! Как он и предполагал, равновесие было непоправимо нарушено! Ну, может быть какой-нибудь мастер и способен бы был выровнять утратившую центровку громаду, но не этот пилот, нет! Найтмер с большой белой цифрой 18 и бронированным кулаком - символ какой-то британской части, как помнилось Фрицу, со страшной силой рухнул на правый бок, продолжая, впрочем, по инерции двигаться вперед, рассыпаясь обломками. Черт! Он врезался в ДЗОт! Серо-стальная громада с жутким треском переломила несколько бревен в накате, раздавила расчет пулеметчиков внутри, лишь для того, чтобы самой взорваться секундой позже - похоже, сдетонировал боезапас.
Еще один из найтмеров в это же мгновение получил прямое попадание фугасом из одной из уцелевших стомиллиметровок - его почти подбросило вверх, заставив пилота в отчаянной попытке сохранить остатки равновесия выпустить в землю прямо перед собой сразу оба гарпуна. Медленная, прикованная к земле мишень. Выстрел бронебойной 128 миллиметровой пушки-панцеркнаке, одной из двух их таких орудий, специально разработанный для борьбы с забронированными целями, вроде сухопутных крейсеров, или даже кораблей, прошил врага навылет. Отлично! Но третий! Третий, мерзавец, похоже, успел ускользнуть! Отчаянно маневрируя и финтя, последний противник, показав спину, уносил ноги туда, откуда пришел, они обратили врага в поспешное бегство, которое, однако, могло обернуться для них наихудшей катастрофой. Фридрих Кройц скомандовал прекратить огонь - теперь он только демаскировал их, и взял в руки бинокль. И в это же мгновение кто-то там, на противоположном конце широкого поля пустил сигнальную ракету - призыв о помощи. Фриц ослеп на секунду, а спустя некоторое время уже не радовался своему прозрению - картина, растиравшаяся перед ним, была картиной бедствия, картиной разгрома.
На том конце ровного, к несчастью, лишенного почти каких бы то ни было естественных укрытий пространства отступали остатки японских десантников, преследуемые несколькими десятками стремительных машин на земле и в воздухе. Найтмеры и вертолеты создавали настоящий ливень из пуль, заставляя бегущих метаться, как в припадке, падать, прижимаясь к земле, отчаянно ища спасения, чтобы спустя несколько секунд вновь подняться и продолжить бег. Впрочем, вставали не все. Для Кройца было очевидно - им не уйти! Нипочем не уйти пешим бойцам от самого стремительного средства современной наземной войны. Они еще не утратили командования, по крайней мере, не все: то здесь, то там группы из пяти-шести бойцов останавливались, открывали шквальный огонь, кидали гранаты, не столько нанося вред врагу, сколько привлекая к себе его внимание. Их разрывали в клочья, но они давали немного времени остальным бегущим. Кто-то уже не оглядывался и не делал пауз, прямо на его глазах были буквально изрешечены два появившихся из-за небольшого холма грузовика, пытавшиеся буксировать орудия. Еще один грузовик - уже справа громко ахнул и разлетелся на куски от мощного взрыва - вероятно, он вез боеприпасы, с десяток бегущих рядом фигур рухнуло, чтобы уже не вставать. В алом отблеске осветительной ракеты и с похожими на искры трассирующими пулями все фигуры казались выскочившими из ада или с картины Иеронима Босха (Кройцу доводилось видеть их однажды на выставке в Мюнхене): изломанные линии, странные позы, поспешность, резкость и полное отсутствие грации в движениях бегущих порождали ассоциации с каким то сатанинским танцем, эдакой пляской смерти. Наверное, так она и должна выглядеть, подумал Фриц с холодной злобой - помочь им он ничем не мог. Та первая, недавно достигая его окопов группа, надо думать, бежала первой, не выдержав чудовищного артиллерийского прилива с моря, но это - это уже были основные силы бригады. Были - это верное слово! Высадка врага увенчалась успехом, а его фланг теперь был открыт. Да, пусть он и успел перенацелить отдельные пушки и кое-что подготовить, но многого так не добьешься. Главное чтобы враг не сумел... Шайссе!!! Словно в ответ на его мысль поле было разорвано добрым десятков мощнейших разрывов огромной силы. Нет, это были не найтмеры – их орудия явно не могли дать такого разрушительного эффекта. Британцы навели артиллерию, возможно морскую - сила сопоставима!
Похоже, поняв окончательно, что ему не уйти, не успеть добраться до закопавшегося в землю Кройца, командир японцев решился на последнюю отчаянную атаку! Большая часть бегущих - все же он недооценил японскую дисциплину, развернулась, попыталась приблизиться к врагу, но тут... Найтмеры рассредоточились, раскатились по полю, не позволяя подобраться близко ни к одному из них, но не прекращал огня, вертолеты летали стервятниками, а с некоторых начали высаживаться под прикрытием пулеметного огня бойцы врага, оперативно разворачивается станковые пулеметы и легкие безоткатные пушки. Десантников разрывали на части! Кройц не успевал считать сколько из них падало замертво за то время, что он тратил на то, чтобы моргнуть. Один - с пробитой навылет головой, другой - с простеленным коленом, а вон сразу десяток размётано прилетевшим тяжелым снарядом, еще, еще и еще. Какой-то помешавшийся почти добежал до найтмера с мечом в руке - его скосило в тот момент, когда он уже собирался проткнуть катаной колесо – иначе кто знает, это безумство могло бы и сработать! Другой подорвал самого себя гранатой, завидев подступающего врага. Алые тени метались, но вот ракета погасла, скрыв от капитана Кройца конец гибельного противоборства, только порой могучие вспышки снарядов артиллерии выхватывали у тьмы картину, словно бы призванную посоревноваться с предыдущей в степени ужаса - это была не битва, а бойня. Найтмеры, подобно ангелам смерти, носились по полю, оставляя после себя лишь редкие вскрики и выгнутые, разбитых тела, при этом, что всего хуже, британцы почти не несли ущерба - за все это время Кройц увидил лишь двух или трех убитых с их стороны. Найтмеры и вертолеты и вовсе уцелели все! Проклятие! Им нужно было до конца обороняться с опорой на укрепления - попытка отступать могла окончиться только так! Легко тебе говорить - тебя не смешивало с песком огнем целой флотской эскадры ! И все же: Кройц видел, как только что на этом крохотном, в общем-то, клочке земли приняли смерть никак не меньше четырех сотен человек. Приняли совершенно напрасно!
Впрочем, сейчас стоит подумать о себе. Кройц не питал иллюзий – если за него возьмутся всерьёз, то ему придётся туго. Не лучше дело обстояло и в другом отношении:
- Карл, что со связью?
- Отсутствует, по-прежнему отсутствует, герр капитан!
- Шайссе! - Кройц не сдержался и выругался вслух.
Без контакта с Фукуокой, без знания общей обстановки, без взаимодействия с соседями они на грани катастрофы.
- Развернуть все оставшиеся орудия со стороны побережья, теперь атака там очень маловероятна - британцам пока не осилить две масштабных высадки за раз. Ну, или, по крайней мере, мы будем в это верить!
В первые секунды Фриц ждал, что только что раскатавшие десантников британские силы, не делая пауз, пойдут на него. Все внутри было напряжено, время, казалось, потекло медленнее, звуки стали громче, пальцы вцеплялись в бинокль, а горло в любую секунду готово было разразиться криком команд. Ну? Ну! НУ! Враг не атаковал. Вертолеты подобрали часть пехоты, найтмеры стремительно скрылись на левом его фланге, двигаясь на юго-восток, артиллерия больше не била. Он расслабился на секунду только для того, чтобы сообразить, что, похоже, случилось худшее из того, что могло случиться. Атакуй его сейчас враг - и его части покойники, но и британцы понесли бы потери, а потом, контратакой из Китакюсю и Фукуоки, т. е. по обоим их флангам, можно было бы сбросить их, ослабленных, в море. Но нет, они сделали нечто другое - оставив перед его фронтом небольшой пехотный заслон, начали максимально стремительную атаку через почти пустое пространство к противоположному берегу Кюсю, разрезая всю армию надвое. Пусть даже они и н дойдут сразу до того побережья, но все коммуникации, а так же каким то способом и связь, они устранили. Все японцы и немцы на севере Кюсю попали в окружение. Или наоборот, гарнизон Фукуоки - смотря как считать. Так или иначе, но они разобщены, они потеряли много пространства и будут вынуждены тратить на его возвращение много времени, а его то, как раз и нет - с каждым часов враг высаживает новые силы. Скоро фронт окружения обретет должную прочность и тогда они обречены - британцы могут просто подождать, когда голод - снарядный и обычный вынудит их сдаться. Или же можно попытаться контратаковать... пехотой найтмеры: пример подобного безрассудства покрывал сейчас все поле насколько хватало глаз. Похоже на то, что ты здорово влип, Кройц! Что же делать?
- Ждем приказа из Фукуоки - только они имеют полную картину. Укрепляемся как только можем и держим позицию до последнего. А потом они ждали: час, два, три... Бой - это страшно, страшно даже самым бывалым, когда рядом с тобой - в метре или двух, кто то умирает, кто-то просто падает вдруг, будто отпущенная кукловодом марионетка, и больше не встает. Страшно, когда ты бежишь на стену пуль, когда на тебя идет здоровой парень с окровавленным штыком, и ты знаешь, что он хочет надеть на него твои кишки, или воткнуть его тебе в глаз. Страшно, но ты хочешь и можешь бороться. И жар борьбы довольно скоро сжигает это страх. Атака - это азарт, атака - это дерзость, атака - это возможность ударить врага побольнее и увидеть результат удара. Атака - это хорошо, без атаки нет победы!
На войне самое страшное - это сидеть и ждать: ждать приказа, ждать действий противника, или соседа по фронту, ждать... да всего чего угодно! Нервы вытягиваются как изжеванная жевательная резинка, руки начинают дрожать тремором, каждая секунда... каждая секунда может стать Той Самой! И ты уже мечтаешь, чтобы произошло хоть что то, чтобы ушло это ощущение перетянутой струны, от которой, от ответственности, от повышенного внимания, от злости, тебя трясет как в лихорадке. Так прошло 3,5 часа. Связи не было. Орудия перенацелили, чуть переделали окопы - все в чудовищной спешке, потом - тишина, чертова ложь, видимость покоя от которой веет холодом могилы. А потом:
- Герр капитан!
- Что, есть что-то от Фукуоки?!
- Нет. Но, кажется, враг решил больше не давать нам передышек! Мы засекли радиопереговоры отряда противника, который направляется в нашу сторону!
- Тревога! Всем приготовиться к отражению атаки! Но без команды огня не открывать – бить мы должны наверняка! Главное – не робеть. Наши укрепления и огневая мощь – не последняя штука! При необходимости пропускаем найтмеры над собой и бьём из гранатомёта в спину, пока не развернулись! Панцеркнанке – вам наоборот нужно бить с максимальной дистанции – это ваше единственное преимущество. Встретим их, камрады, с нами бог!
Кройц вновь прильнул к окулярам – пока ещё никого. Он подумал – а сильно изменился этот мальчишка: Карл словно повзрослел в бою сразу лет на десять, стал собранным и не выделывался. Кто знает, может из него всё же получится хороший солдат? Только для этого им всем нужно пережить эту ночь!
Воот они! – он почти пропел эту фразу. Идут широким фронтом, это уже явно не оторвавшаяся группа, загоняющая беглецов – теперь всё серьёзно. Впрочем, похоже их немного – дюжина, вряд ли больше. Это скорее разведка боем, чем полноценная атака – враг проверяет на начали ли мы двигаться – отступать, или готовиться к наступлению, под влиянием того шоу, которое они нам показали три с лишним часа назад. Если бы мы покинули укрепления, то нам пришлось бы солоно. Но так… Основные силы врага продолжают, очевидно, стремительное наступление к югу и востоку. Стратегически это плохо, но для него сейчас – это очень хорошо. Наймер – штука страшная, но дюжина? Он должен удержаться! Шайссе! А вот это уже интересно – одними найтмерами дело не ограничивалось. Вертолёты. Их старые знакомые, тоже в числе не меньше дюжины. Нам нельзя остаться без артиллерии. Останемся – конец – найтмеры сотрут нас в порошок. Значит, вертушки нужно сбить до того, как они повиснут над позициями, уничтожая расчёты огнём пулемётов и сами орудия ракетами. С вертолётов меж тем опять начала высаживаться пехота – старая тактика в меньшем масштабе. Беспроигрышная, да? Ну да мы не японцы!
- 128-миллиметровки, огонь подкалиберным по передовому найтмеру!
- Так точно, герр капитан!
Резкий грохот выстрела, облачко дыма, секунда ожидания. Есть! Одна попала! Могучая машина повержена – вся левая половина передового найтмера разворочена снарядом, отвалился спонсон со спаренными пулемётами, проехав по инерции ещё несколько метров, найтмер резко падает вправо и взрывается снопом пламени. Отлично, вот только для остальных теперь потерян эффект неожиданности. Пока что у него, впрочем, ещё есть временная фора – пока что для врага ещё слишком далеко, чтобы открыть огонь.
- 128-миллиметровки, перезарядка, залп!
- Есть, герр капитан!
Парные выстрелы начинают греметь один за другим, но всё напрасно! Темнота, всё та же большая дистанция, а главное – феноменальная скорость и маневренность врага не дают возможности причинить ему хоть какой то урон. Скоро они будут уже здесь, а что ещё хуже – уже почти здесь вертолёты. Нужно менять тактику.
- Миномёты! Открыть заградительный огонь!
Пусть они сбивают темп, пусть тормозят – тогда прицел будет взят точно! Ааа, заметались! Один или два найтмера даже попытались уже дать залп в ответ – напрасный труд! Недолёт и молоко!
-Панцеркнакке!
- Не беспокойся, Фриц – не уйдут!
Один из найтмеров едва спасается – снаряд чиркнул его по “плечу”, только поцарапав, а вот другому повезло меньше – “голова”, наполненная сенсорами и приборами, снесена начисто! Найтмер ослеп! И вот уже на некотором отдалении повисает белый купол парашюта – пилот счёл за лучшее катапультироваться! Отлично! Но пространство, дистанция, бывшая всё это время его другом, его главным союзником, уже исчелза под колёсами вражеских машин. Десятка найтмеров готовилась к удару. Но первыми были вертолёты.
С неба на позиции обрушился пулемётный шквал.
- Всем залечь! – Кройц понял, что немного опоздал с этим криком. Солдаты в окопах исполнили всё мгновенно, а вот артиллеристы не могли сделать того же в срок. Троих несчастных у миномёта чуть позади самого Фридриха превратило в фарш залпами спаренных пулемётов с двух вертолётов сразу, два орудия были прошиты пулями в нескольких местах – остаётся только надеяться, что они ещё смогут стрелять! Карл! Проклятье! Эти ублюдки ранили его в ногу. Дальше Кройц действовал почти инстинктивно – пригибаясь и прыгая, как тигр, он достиг раненого, схватил его за обе руки и почти что рывком, как мешок, кинул в ближайший край окопа. Вертушки заметили его, в считанных метрах рядом заплясали пули. А это – не штурмовые машины, заметил вдруг Кройц – транспортники, по крайней мере большинство. Вероятно, британцы использовали их для высадки. А это значит, что его план должен сработать. Катясь бочкой ,набрав полный рот травы и земли, Кройц заорал что было сил – зенитки – огонь!
Да! Всё вышло как нельзя лучше! Зенитные двадцатимиллиметровки были хорошо замаскированы в кустах позади третьего блиндажа – со стороны заметить их было очень трудно. Начни они палить сразу – два или три вертолёта может и удалось бы подбить, но остальные добили бы зенитки и дальше господствовали бы в воздухе безраздельно. Счастье, что у ребят на пушках хватило выдержки! Теперь же капитан Фридрих Кройц мог с удовлетворением наблюдать, как его скорострелки буквально режут на части нагло зависших у них над головой британцев. Одновременно с этим были пущены в дело четыре имевшиеся у них ЗРК – небольшие ручные Шметтерлинги, то есть бабочки – его всегда это почему-то веселило. Сечас бабочки кусались почище шершней. Сразу четыре вертушки: одна с отрезанным снарядами хвостом, другая – с прошитой очередью пилотской кабиной, третья – с перебитыми лопастями несущего винта, объятые пламенем устремились к земле, ещё одну разнесло прямо в воздухе. Вот как наказывают за излишнюю наглость! Впрочем, радоваться явно было ещё рано. Найтмеры! Они начали палить из всего, что было в их распоряжении, а гибель вертолётов здорово их разъярила. Выглянувший, не сумев сдержать любопытства молодой солдат немедленно получил две тяжёлые пули, буквально отбросившие его в стену окопа. Кто-то не успел убрать руку, кто-то тяжело застонал чуть правее Кройца. А найтмеры дали залп из орудий. Бронебойные пушки! Его панцеркнакке были уничтожены – одну разворотило реактивной гранатой с найтмера, а на другую – чёрт бы побрал проклятое невезение, рухнул вертолёт! На такой дистанции, впрочем, они и не могли бы быть эффективными – за манёвром найтмеров им не поспеть! На ближней дистанции они – только мишени. А потом? До потом нужно ещё как то выжить! Огонь найтмеров был убийственным – одна из трёх скорострельных зениток, миномёт, 100-миллиметровая пехотная пушка, ещё один миномёт – всё разлеталось на куски, пули свистели, не давая и шанса высунуть голову. Враг был уже метрах в 50 от них, а учитывая скорость… И всё же!
- Гранаты! Кидаем из окопа не глядя – всё что есть! На такой скорости любое попадание может расшатать их!
Чеки - в сторону! Гранаты пошли! Взрывы следовали один за другим.
- По найтмерам, огонь из всего, что есть. Дистанция минимальная, как ни прыгай – не уйдешь! За Великую Германию!
Кройц буквальн на секунду позволили себе высунуть голову над уровнем земли. Да! Один из врагов всё же был повержен – граната оторвала ему часть шасси, а на таком ходу этого было достаточно для того, чтобы с разлёта, выбивая камни и песок, так удариться о землю, о ставшую ареной ожесточённых боёв японскую землю, чтобы больше уже не подняться. 9 машин! Это всё ещё много, но уже куда лучше, чем раньше – четверть врагов они упокоили!
- Не высовываться до приказа! Дайти им пройти! Дайте им пройти над вами! Потом был сущий кошмар – многотонные махины, несущиеся с темпом экспресса, пролетали у них над головой. Одному несчастному раздавило не ко времени выставленную вверх руку, другому – и вовсе не повезло – осколки черепа в смятой в лепёшку каске, где то наверху щёлкали выстрелы найтмеров, добивая остатки артиллерии, но последнее слово должно было остаться за ними:
- Встать!
Никто не шелохнулся, лица у многих были серыми от страха. Встать? Встать, для, наверное, трети из них означало умереть.
- Встать!!! Гранатомёты бьют в спину – там и броня слабее, пулемёты – по колёсам, те, у кого нечего этого нет – прикрывают нас от подходящей пехоты! ВСТАТЬ, чёрт вас дери! Вы – солдата Рейха! Может быть мы идём прямо в ад, но это не повод забывать что такое долг и дисциплина!
Кройц вскочил на ноги первый! Он не знал, долю секунды он не знал сколько человек последует за ним. Может один? Неужели один?! Нет! Почти весь строй!
Найтмеры разворачивались на полном ходу, достреливая артиллеристов. Но всё же даже в движении огромных машин чувствовалась неуверенность. Немцы должны были бы уже побежать, как до того яаонцы на побередье. Никто не в силах вынести вида великана, приближающегося прямо к тебе, изрыгая огнь, быстрее, чем самый быстрый жеребец! А эти серошинельные черти выдержали! Да, Томми, мы выдержали! Не ждали!? Вот вам теперь!
- Огонь!!!
Внезапно вновь наполнившийся солдатами окоп выстрелил, как один человек. Полтора десятка гранатомётов, не меньше дюжины пулемётов, кто-то кидал гранаты, кто-то в приступе безумной отваги с криком “Фатерланд!” выскочил из окопа с магнитной миной – таких было четверо. Двоих подстрелили тут же, ещё один с простреленной ногой рухнудл назад в окоп, но последний – последний сумел! За ситанные секунды враг лишился половины машин! Два найтмера были пробиты со спины реактивными гранатами – прямо там находится пилотское кресло злорадно подумал Кройц. Ещё один с пробитыми колёсами, завалился навзничь. Пилот попытался покинуть машину, но его пристрелили в ту же секунду. А четвёртый найтмер получил ту самую мину, которую, словно древнегреческий дискобол, метнул оберфельдфебель Краузе. Он не доживёт до конца боя, но потом, спустя время, Кройц, опросив немногочисленных свидетелей, установит его имя и выбьет у командования для героя железный крест – последнюю посмертную награду железному мужеству! Диск мины ударился об обшивку, прилип к ней намертво, а в следующий миг реактивная струя прожгло броню, превратив пилотскую кабину в маленький филиал ада. Оставшаяся пятёрка разворачивалась с такой скоростью, на которую только была способна. Пошли в дело гарпуны. А вот тут госпожа Фортуна впервые улыбнулась Кройцу – самый дальний из найтмеров, уехал довольно близко к берегу – выстрел гарпуна, попытка разворота… вот только гарпун налетел на мину – одну из тех, что усеивали берег, ожидая высадки. Гром, свистящий в воздухе порванный стальной трос и машина со скрежетом не сумев погасить скорость валится с обрыва. Пиропатроны, белый парашют, который, однако, вдруг загорается – искра, осколок? Короб пилотской кабины падает оземь. Выжил ли пилот? Кройц, видно, никогда не узнает ответа.
Но четыре грозные машины всё же сделали круг, а бить их почти уже нечем – пулемётные очереди врезаются в стоящих ещё в полный рост бойцов, прореживая их, как ножницы садовника чересчур заросший куст. В цепи солдат появляются дыры, стон, проклятия. Кройц вылетел влево и страшно ударился головой прежде, чем сообразил, что это – прошедшая лишь чуть дальше, чтобы он смог уцелеть, вражеская реактивная граната. И без того разрушенный проехавшими по нему исполинами бруствер окопа начинает осыпаться, в довершении всех бед подошла вражеская пехоты, полетели гранаты, их взяли в два огня. Это конец! Матерь Божья, святая Мария, не гневайся на раба своего, но прими его милостиво!
Бух! Бух! БУХ! Глухие удары всколыхнули землю, подбросив на ней и без того с трудом восстанавливающего дыхание Кройца. Что это? Артиллерия! Тяжёлая артиллерия! Вот только чья? Враг? Нет – слишком рискованно – больше вероятности попасть по своим, чем по немногочисленному, укрытому землёй немецкому заслону. Значит свои! Слава Господу, чёрт бы драл, слава всем святым, и ведьмино помело!!! Спасены! Должны быть спасены! Огня, огня! Вот вам, бриташки, сбили с вас спесь, сэры?!
Голова болела, руку саднило и она плохо слушалась, но нет, он должен командовать, раз есть ещё шанс, должен!
- Не терять бдительности, не выходить из укрытия! Огонь по врагу! И обозначьте кто-нибудь нашу позицию световой ракетой – не хочу, чтобы наши же пушки вышибли из меня дух – мне ещё надо успеть сказать им спасибо!
Фридрих Кройц приподнялся над краем окопа – враг был разбит! Скучившиеся у окопа британские пехотинцы несли страшные потери – немногочисленные ещё бывшие в силах стрелять защитники били их, как куропаток, вжавшихся неподвижно в землю под страшным артиллерийским огнём. Один из найтмеров был просто разворочен попаданием тяжеленного крупнокалиберного снаряда. Другой – подбит каким-то героем из гранатомёта – одного из последних неиспользованных. А может всё же успел перезарядить? Последний ещё носился не упокоенным духом над ними, периодически находя себе жертв среди слишком уж расслабившихся бойцов, но вдруг как-то странно накренился вперёд и рухнул с дымящимся, пробитым тылом. Кто это – Кройц завертел головой? Да! Да, это подмога! По дорого на Китакюсю быстро приближались перебежками отряды пехоты, из-за их спин из позиций в городе била артиллерия. Броневики и БТРы неслись на полном ходу, чтобы не дать врагу времени уйти, но самым отрадным зрелищем было две тёмные громадины сухопутных крейсеров, медленно наползающих, казало, на весь свет, приближающихся, чтобы окончательно раздавить врага – именно один из них покончил с найтмером при помощи главного орудия.
Его солдат даже пришлось останавливать – они не были настроены брать пленных, но не только и не столько из человеколюбия даже, сколько от нужды в информации, Кройц решительно остановил добивание поверженных. Он пожимал руку майору Онаге, который решился, видя тяжелейшее положение Кройца, повести подкрепление, благодарил полковника Кобаяси и полковника Моти, которые отдали приказ артиллерии и возглавили атаку. Впрочем, это был самый здравый и верный шаг – без обороняемого им около города предполья позиция солдат в Китакюсю стала бы чертовски скверной.
Кройц улыбался, понимая, однако, что всё ещё далеко не кончено. Хромал к рации Карл – молодчина, никогда он больше не позволит себе назвать его мальчишкой! Над окопами гремело, повторяемое на все лады:
- Зиг! Зиг! Зиг!!! – это сладкое слово, Победа!
http://photo.rock.ru/img/fUOi5.jpg

0

24

http://photo.rock.ru/img/lJicF.jpg

Часть 7

Но уже очень скоро от былого воодушевления у капитана Кройца не осталось и следа. Он был рад успеху, но сознавал его истинный масштаб. А вот японцы, похоже, собирались обратить победу в катастрофу:
- Господин полковник, стратегически, нам, возможно, действительно нужно атаковать. Но мы не можем отсюда организовать атаку всеми силами, мы всё ещё лишены связи с Фукуокой, с доброй половиной соседей, мы должны собрать ударный кулак, иначе атака обречена на провал!
- Враг потрёпан, наш отпор оказался неожиданно сильным для него. Времени терять нельзя – решительный и мощный удар сбросит британцев в море!
- При всём уважении, господин полковник, но это – опасное заблуждение. Боюсь, что даже наших объединённых сил – я имею ввиду всех, кто оборонял северное побережье, уже не хватит для того, чтобы сбросить десант. Наш долг теперь – сберечь людей и успешно прорваться к Фукуоке.
- При всём уважении, герр Кройц, но это – не ваша компетенция. Наш долг – освободить Японию! Думаете я не знаю к чему вы клоните? Эвакуация… Мы уже оставили родину однажды – больше мы этой ошибки не повторим. Мы будем сражаться, мы будем побеждать – мы уже доказали это. Для нас теперь, герр Кройц, для тех, кто снова вернулся на землю Восходящего солнца, пути назад нет. Через десять минут мои подразделения начнут атаку. Майор Онага, вы возглавите левый фланг, Моти, оставляю вам правый фланг. Я пойду в центре. Немецкие части капитана…
- Останутся на оборонительной полосе. Мы не станем принимать участия в этом безрассудстве! И вы не сможете мне этого приказать! Если слово немецкого офицера – представителя той страны, которой вы обязаны всем, в том числе и возвращением, стоит для вас что-нибудь, то останетесь и вы. Мы должны ждать команды Фукуоки, должны быть готовы.
- Вам знакомо слово честь, капитан?
- Лучше, чем вы думаете.
- В таком случае я не стану повторять, почему мы не можем остаться. Тела убитых взывают к мщению! Империя едва не утратила честь, когда так быстро… так непозволительно быстро… Мы отступили в прошлый раз, а теперь… Мой сын был среди тех десантников, - полковник Кобаяси указал рукой в сторону поля.
- Сожалею, но…
- Распределите солдат вдоль линии укреплений. По сигналу красной ракеты мы перейдём в стремительную атаку, одним рывком достигнем вражеских позиций, и, под прикрытием огня артиллерии, - надеюсь, что капитан поможет нам хотя бы таким образом, овладеем ими. Приступать!
Кройц хотел ругаться самыми грязными ругательствами, какие знал. В один момент он даже подумывал о том, чтобы отдать приказ арестовать Кобаяси – его ребята сделали бы это не раздумывая. Вот только риск того, что японцы ответят агрессией, риск абсолютно недопустимого в таких условиях, как те, в которых они оказались, разброда, внутреннего раздора, остановил его от такого шага. И теперь он скрипя зубами так, что стоявшие рядом бойцы оборачивались, наблюдал за тем, как  десятки японцев собираются пойти на верную смерть. Храбрость, честь – всё это необходимые вещи на войне, но опытный солдат знает, что предшествовать всему должен холодный рассудок. Враг потерял лишь дюжину найтмеров, а осталось их у него ещё много десятков, линия обороны, которую противник строил на противоположном конце поля вообще ещё не подвергали воздействию оружия, не было разведки, не было нормальной связи, а главное – не было плана. Наполеон, вроде бы, как то сказал, что главное – ввязаться в бой, а там будет видно, вот только те времена остались далеко в прошлом. Какие-нибудь тёртые, прошедшие десятки битв спецы, возможно, могли бы импровизировать, хотя всё равно предпочли бы, именно в силу опыта, для начала осмотреться. Но эти… Те самые солдаты, которых майор Онага собирал со всего пляжа вначале этой долгой ночи распределялись относительно равномерно, чтобы создать три последовательно идущих в атаку цепи. Кройц читал их лица, как открытую книгу: растерянность, страх, который возникал в их глазах при виде множества мертвецов в форме десанта, усеивавших поле. Десант был элитой. Они – нет. Привычка подчиняться, патриотические чувства, нежелание прослыть трусом в глазах товарищей – всё это погонит их вперёд, без сомнения. А потом по их цепи ударят пулемёты, миномёты и снайперы. И если они не будут достаточно умны, чтобы залечь и достаточно смелы, чтобы не повернуть назад, то всё равно это будет очень трудная задача. Ему было жаль их, жаль мучительно – он вновь чувствовал себя подлецом, почти предателем, который вместо того, чтобы протянуть руку помощи, смотрит с высоты, с безопасной дистанции, за гибелью того, кто в этой помощи нуждался. Он всё ещё не мог забыть и о своей скрытой роли, о том, что, теперь уже нет сомнений, ему ещё предстоит сделать. Но изменить ничего не мог. Немцы останутся на месте. Сражаться из солидарность – это ещё можно себе представить и позволить, но гибнуть из солидарности.? Почему Карл, или фельдфебель Кнаппе, или оберлейтенант Рудольф, или вон тот солдат, аккуратно протирающий окуляр у оптического прицела винтовки должны погибнуть из-за твоего, Фридрих Кройц, чувства стыда? Ты – их командир, не японский. И ты не в силах спасти тех, кто не хочет спасать сам. Так думал старый Фриц, глядя на поле, по которому разом вскочив уже побежали людские волны. И всё же дальнейшее было… тяжело спокойно пережить.
Первый рывок вперёд японцы совершили без каких-либо проблем, пробежав что-то около трети поля. Кройц прекрасно понимал почему – британцы не желали спугнуть дичь раньше времени, подобно тому, как он сам выжидал во время первого наскока врага, перед тем как открыть огонь из всех стволов. Но вот японский командир, вероятно, принял молчание британских позиций за трусость. Залёгшая после рывка цепь была поднята,  построена в относительно ровные шеренги, были развёрнуты знамёна, небольшая группа позади даже составила импровизированный оркестр, заигравший ужасно фальшивя какой-то японский марш. Именно в таком порядке в три шеренги японцы надвигались на линию обороны противника. Со стороны для человека несведущего это действительно смотрелось довольно грозно, но Кройцу хотелось догнать их и врезать этому полковнику Кобаяси по лицу. Тупой ублюдок! Половина поля пройдена. Две трети. И вдруг… Всё противоположная его сторона одномоментно озарилась множеством красных вспышек. Фридриху казалось, что он слышит треск пулемётов, короткие хлопки миномётов, резкие выстрелы винтовок и лай скорострельных пушек. Центральную часть шеренги будто ударили с размаху о невидимую стену – никак не меньше трёх десятков человек рухнули на и без того уже обильно политую кровью их предшественников землю. На мгновение он отставил в сторону бинокль – ему не хотелось смотреть на это, совершенно не хотелось. Лишь спустя несколько секунд он всё же решил, что должен.
Первая шеренга агонизировала: здесь и там из неё были выжраны куски, выдраны, что называется, с мясом, причём мясо в этот раз было совершенно натуральным, а не фигуральным словом. Пулемёты были безжалостно, а залегавших добивали снайперы и навесной огонь мин, со свистом падавших откуда то из тёмного поднебесья. Японцы пытались отвечать, но темнота скрывала врага и без того опиравшегося на укрепления и укрытия. Большая часть выстрелов метавшихся, запыхавшихся, да и впринципе, сказать по правде не отличавшихся особой меткостью японцев уходила во тьму без всякого эффекта. Враг, должно быть, казался им непобедимым. Да и сама репутация британского солдата у японцев… Он уже побеждал их однажды, вышвырнул с собственной земли и земли предков как старые тряпки их и их знамёна… Группа из примерно пяти человек  побежала на левом фланге, но в ту же секунды взрыв мины разметал их, справа в центре ещё около дюжины стали пятиться, мигом потеряв двоих – один получил пулю точно между глаз – чёртова британская оптика, а другой лишился ног, после нескольких попаданий тяжёлого пулемёта. Второй ряд попытался распределиться в цепь, третий вовсе уже явно не горел желанием двигаться вперёд. Это конец, - так решил Кройц. Но внезапно оказался не прав.
Он заметил, что цвет его мундира на рукаве стал меняться, появилась характерная розово-золотая нотка на смену ночной серой темноте. Рассвет! Да. Это он – в самом деле уже самое время. Робкие лучи из за горизонта, едва пробивающиеся из-за небольшой, тонкой белой дымки облаков и, надо думать, дыма. А потом появился ярко алый, пламенеющий край солнечного диска, поднимавшегося всё выше и выше, показываясь всё больше и больше. Это было восходящее солнце. Оно осветило позиции британцев, на несколько секунд ослепило их – видимо именно поэтому огонь ослаб, словно бы дав японцам оценить всю патетическую красоту минуты. Одно единственное знамя ещё не было втопано в грязь, выронено, убрано – у группы последних бойцов из третьего эшелона оно красовалось сейчас, словно брат близнец реальной природной картины – алый круг на белом поле – знамя погибшей, но неожиданно получившей право на последний бой империи – Империи Восходящего солнца. Таких совпадений не бывало, не могло быть просто так, это было похоже на настоящий перст судьбы – даже Кройц почувствовал что-то особенное, какое бывало чувствовал во время самых горячих проповедей отца Шмундта в их сельской церкви.
Крик “Банзай!” взорвал тишину утра. Одинокий крик, звонкий, юношеский ещё голос того самого знаменосца. А потом его подхватила вся цепь, потом следующая, а потом уже каждый, кто ещё мог, кто стоял на ногах, кто был жив и мог и желал сражаться кричал “Ниппон банзай!”. О бегстве больше не было и речи! Несколько человек с ручными пулемётами выскочили вперёд и открыли шквальный огонь поверх обозначившихся явной чёрно-коричневой полосой линии британских окопов. Шансов выжить у них не было – довольно быстро один за другим они стали жертвами метких выстрелов выскакивавших на считанные мгновения из укрытий британцев. Но главное они сделали: вся остальная масса бойцов, развив удивительную для их габаритов скорость, бегом, прыжками добиралась до противника, офицеры на бегу выхватывали мечи, многие держали в левой руке штык-ножи. В полутора десятках метров от врага в ход пошли гранаты, британцы в последний момент наплевавшие на риск массово показались из-за бруствера и устроили небольшой огненный шквал, но времени у них по настоящему уже не было. Первые несколько японцев прыгнули в окоп прямо с взведёнными гранатами,  кто-то жутко извивался и корчился, запутавшись с разгона в колючей проволоке – британцы очень мало где успели её выставить, но как минимум для одного несчастного этого оказалось достаточно. Всё ещё били миномёты, выхватывая по два – три солдата за один раз, чтобы унести на тот свет. И всё же японцы напирали, а там, на дне окопа, скрытая, может и к лучшему, от глаз Кройца, шла резня. Иногда он видел взмывающие вверх острия катан, то блестящие на солнце металлом, то алеющие кровью. С уже захваченной позиции, прикрытые ею, японцы приняли снимать миномётчиков одного за другим, а кое кто из задних рядов перескакивал окоп, чтобы добраться прямо до врага. Неужели они это сделали?! Неужели ещё не перевелись на поле боя в нашу эпоху чудеса?! Может быть это шанс? Британцы иногда страдают от излишней самоуверенности: что если они и в самом деле оставили здесь лишь слабый заслон, понадеявшись на то, что осторожность обороняющихся обернётся пассивность? Сколько вообще они могли высадить за один раз? Кройц колебался. Его опыт, его военные навыки и знания восставали против того, что видели его глаза – и всё же он уже готов был отдать приказ поддержать ушедшего вперёд союзника, когда всё поле в одночасье окрасилось в алый и буквально вскипело. Артиллерия! Британская тяжелая артиллерия билы не щадя снарядов… в пустоту. На поле уже не было ни души. Ошибка? Возможно ли это? Да, расчёты орудий вполне могли бить по устаревшим данным, но… нет! Уже очень сокро Фридрих Кройц понял, что это – не случайность и не промах – просто артиллерия отрезала путь к отступлению.
Найтмеры. Они появились неожиданно, разом, массой – не один десяток. Они и пехота, которая прикрывала промежутки в широкой стальной цепи, словно загонявшей, стягивавшей прорвавшихся японцев. Зрелище было сильным – в косых лучах солнца броня найтмеров блестела и словно  искрилась. “Они были подобны пламени, сбегавшему со склонов Фудзи, “ – так  потом сказал об этом один из выживших во время допроса в британском плену – эту фразу быстро растиражировали все СМИ Британии. Слишком поэтично для той бойни, которую Кройц увидел, слишком. Вот только мало кто выжил в тот день, чтобы вспоминать и спорить. Больше не было криков “Банзай!” – большинство молча встречало смерть. Тех, кто достиг позиции миномётов растерзали сразу. Майор Онага с простреленной левой рукой, зажав в правой гранату бросился под найтмер, но подбить его так и не смог, а большинство не успело и этого. Пара десятков человек бросилась назад в укрытие окопа, сбив прицел тем, кто пытался вести оттуда ответный огонь. Найтмеры дали залп из пушек все разом – Кройц на мгновение даже перестал видеть происходящее из-за поднявшегося столба пыли. Кто-то отстериливался, а кто-то – впервые, начал сдаваться. Правда это скоро окончилось плохо: один из солдат решил поиграть в героя, поднял в верх руки, в которых были зажаты гранаты, и отпустил их, оказавшись поближе к британцам, подошедшим чтобы взять его под стражу. Его смелость обернулась смертью для его товарищей – Фриц видел, как британские офицеры тщетно пытаются остановить солдат, расстреливавших всех без разбора и предупреждения. Кто-то побежал через расстреливаемое поле в тщетной надежде спастись – их разметало в клочья. Теперь уже не было сомнений, что слабая первая линия британцев была ловушкой. Бронебойного оружия у японцев почти не было – найтмеры можно сказать безнаказанно расстреливали их – пехота уже не шла вперёд – не за чем было подставляться. Обстрел. Пауза. Обстрел. Британцы, похоже, дают противнику время осознать свою обречённость и сдаться. Из динамиков, подвезённых британцами, стали раздаваться поочерёдно, громко, так что даже Кройц слышал отрывки, то резкие возгласы на японском – очевидно требования сдаться, то властный женский голос, говоривший по-английски, причём он, как понял Кройц, обращался не к японцам, а к немцам. Его знание английского было слабо, а расстояние велико и всё же он понял главную мысль: они могут сдаваться в плен, не опасаясь, что их сочтут террористами, а будут относиться к ним как к военнопленным, несмотря на то, что война официально не была объявлена.
Кройц задумался – он понял что впервые, только теперь, осознал всю шаткость и двусмысленность своего и своих подчинённых положения на этой земле. Кто они? Солдаты Германии? Но Германия не воюет с Британией? Добровольцы? Добровольцы какого правительства, какой армии? Или же они – часть террористов-бунтовщик, напавших без предупреждения? А ведь это – верная петля. Кройц уже давно не боялся смерти, но казнь – медленная, постыдная, прилюдная. Было в этом что-то отвратительное.
Тем временем над ненадолго ставшим японским окопом показался белый флаг – кусок того самого японского национального полотнища, столь гордо реявшего над войсками какие то минуты назад. Оно было намотано на кончик катаны, а поднял её над собой… полковник Кобаяси! Кройц не мог поверить своим глазам: после всей патетики, после всех жертв, которым он был в первую очередь причиной, он сдаётся?! Кулаки Фрица непроизвольно сжались до былых костяшек пальцев. Интересно, если взять снайперку,  сможет он уложить его отсюда? Рядом с Кобаяси тоже с катаной шёл полковник Моти и ещё несколько офицеров. Недоодя несколько шагов до передового найтмера, Кобаяси остановился и начал что-то говорить. Похоже выторговывает условия плена. Вот подо… Додумать эту мысль Кройц не смог – оказалось, что гордый японец и вправду говорил об условиях сдачи и плена, вот только не для себя – резко взмахнув рукой он, а затем и все остальные сопровождавшие его офицеры вонзили мечи себе в живот. Очевидно, это было оговорённым сигналом – из окопа стали выходить солдаты, бросая оружие и заводя руки за голову. Что ж, по крайней мере ему нельзя было отказать в смелости – он не хотел видеть своих бойцов сдающимися. И не увидел. Больше смотреть не хотелось и Кройцу, да и не на что было…
- Капитан! Герр капитан!
- Что у тебя, Карл, - спросил Кройц устало – у него заболела голова, в висках пульсировало.
- Есть связь! Мы получаем сообщение!
- Что!!? Неужели Фукуока!
- Нет, герр Капитан, впрочем… полагаю вам лучше пойти и самому послушать.
Кройц, осторожно выбравшись из окопа и быстро, хотя и не бегом преодолев небольшое расстояние до чудом уцелевшей радиостанции надел на голову наушники:
- Всем немецким войскам на Кюсю! Всем немецким войскам на Кюсю! Говорит полномочный представитель Большого генерального штаба полковник фон Шолль! Необходимо смотреть в глаза фактам и признать, что британский десант окончился успехом, Фукуока потеряна, руководство наших союзников - в плену. Вынужденно эвакуировавшись на базу Циндао, я лишен возможности принять командование. Всеми войсками будет руководить капитан Фридрих Кройц, в задачу которому вменяю организацию сбора частей в ударный кулак с целью организованного отхода в район побережья к пунктам эвакуации! Я верю, что стойкость и навыки немецкого солдата, известные всему миру, помогут нам с успехом выйти из сложившегося положения. С нами Бог! С нами Бог и Рейнметалл! Конец сообщения. Данная радиограмма будет повторяться в эфире до получения подтверждения её адресата факта получения, или в течении 12 часов, если он не будет выходить на связь. Отбой!
- Говорит Фридрих Кройц, - он замолчал. Что сказать сейчас? В голове роилась масса слов, эмоции в сердце смешались в какой-то немыслимый огненный коктейль. Да, лучше так, лучше ответить просто.
- Сообщение  получено. Принимаю командование на себя!
Вот он и настал тот час, которого он ждал со стыдом и страхом. Пришла пора уходить. И он сделает всё, чтобы острова покинули все, кто только возможно, из парней в серых мундирах!
- Карл, радируй всем частям, всем, до кого только можно достучаться: Говорит капитан Фридрих Кройц, всем немецким частям на острове Кюсю…
Он остановился. Внутри у него рождалось решение. Решение, которое многое меняло бы, которое он, вероятно, не имел никакого права принимать, решение, которое он, однако, не мог не высказать, глядя поверх испещрённого воронками поля на сдающихся в плен японцев.
- Так же и всем японским частям на острове Кюсю. Полномочиями, полученными от главного координатора операции Солнечный удар полковника фон Шолля, объявляю её завершённой! Всем частям, способным  к организованному перемещению концентрироваться в районе западнее Китакюсю, остальным разрешаю прорываться в прибрежные области самостоятельно. О пунктах эвакуации и организации её будет радировано дополнительно. Стараться не терять контакта друг с другом, но, в случае необходимости переходить в режим скрытных действий малых групп и тактики просачивания. Кройц, конец связи.
***
Эндрю Дарлтон стоял, прямо и строго, наверное, даже излишне прямо, а справа от него за крытым зеленым сукном столом генерал-губернатора сидел сам Белый принц. Статс-секретарь посольства Германской империи в Британии ожидался с минуты на минуту, но премьер-министр выглядел совершенно спокойным, даже расслабленным, чего о изображавшем статую Дарлтоне сказать было никак нельзя. С самого момент отъезда Ее высочества он чувствовал себя не на своем месте. Нет, конечно, он понимал, что кто-то с военным опытом и званием достаточного ранга должен был оставаться в столице Зоны: террористы отнюдь не были побеждены, тот же Зеро почти наверняка попытается использовать сложившееся положение себе на пользу, нужно обеспечить надежнейшую охрану для принца Шнайзеля, нужно было приглядывать за вице-наместницей. Юфи... Да уж, за ней и вправду нужен глаз да глаз - Эндрю впервые за последнее время улыбнулся, вспомнив, как маленькая принцесса почти что ворвалась на недавнее совещание с самым грозным (и оттого очень комичным) видом, только для того, чтобы узнать не может ли она быть чем то полезна.
- Хотел бы ты знать, чем ты здесь можешь быть полезен? - спросил себя мысленно Эндрю.
Он не понимал ровно ничего в политике, да и не очень хотел понимать. К тому же и умом и сердцем он сейчас был, конечно, с Корнелией, с Гилом, с своими бравыми сыновьями, со всеми теми, кто начал сегодня ночью высадку на Кюсю. Да, все донесения рапортуют об успехе... Но, черт возьми, в бою может перемениться все! Они сражаются, побеждают, кто-то гибнет, а он стоит здесь в этом кабинете, отлично зная, что лучшее, что он может делать все это время, это скромно молчать! Вот тот же Кэнон, секретарь принца, тот явно в своей тарелке: то его подзовут для какого то распоряжения, то попросят напомнить положения какого то документа, то выяснить пару деталей в биографии посла. И все это он тут же выполнял с видом, исполненным одновременно достоинства и предупредительности. Он знает свою работу, свою роль. А ты? А ты тут по приказу принца и будешь стоять столько, сколько придется и молчать пока не спросят, дьявол разбери!
- Ваше высочество, статс-секретарь посольства Германского Рейха, граф Леонард фон Шейдеманн унд Больвег, прибыл по вашему вызову. Принять его?
- Разумеется, Кэнон, зачем заставлять гостя ждать? Просите.
Двери отворились, и взору Эндрю Дарлтона предстал посланник и представитель Германии. Признаться, вид его совершенно не впечатлял – Эндрю ожидал увидеть эдакий образец чопорного, но строгого, несгибаемого и решительного прусского аристократа, мысленно представляя кого-то вроде… Бисмарка, только одетого посовременнее, с моноклем в глазу, а ещё почему-то с пушистой белой бородой. Но нет – вошедший не поражал статью, был не слишком большого роста, лоб у него был высокий, но он как то странно без паузы переходил в бритый наголо затылок, так что нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. Обыкновенные карие глаза, нос горбинкой, вместо пенсне – круглые очки в самой простой оправе, сухие губы и вообще довольно субтильная фигура, кроме того походка маленькими аккуратными, будто дозированными шагами, жесты плавные, но скупые странным образом заставляли вошедшего казаться ещё меньше, чем он был на самом деле. Не таким, конечно, должен был быть тот, кто представлял одну из величайших империй земного шара. Эндрю не любил немцев, но уважал, видел в них силу и решительность, упорство, видел достойного противника, как он некогда поступал с тигром на охоте. Он твёрдо усвоял тогда – нужно уважать противника, иначе можно расслабиться, перестать быть настороже, а значит подпустить его ближе, чем нужно, а значит рисковать и, возможно, проиграть. А здесь… Ну да, впрочем, чёрт его разберёт – в политике он полный профан и явно смотрит на всё это дилетантски.
Тем временем принц и дипломат обменялись приветствиями и, по приглашению Шнайзеля, гость занял красивый резной, но довольно неудобный стул,  с высокой спинкой.     
- Ещё раз благодарю вас, Ваше Высочество, за выказанную любезность, но позвольте спросить, что именно вам понадобилось от моей скромной персоны? Не думаю, что у такого государственного мужа как вы что то может пойти не так, но, в то же время, вряд ли в противном случае вы стали бы тратить на меня своё время, не доверяя посредничеству ваших дипломатов, - голос у графа Леонарда был мягкий, как шёлк, или, скорее, как вата – он облегал вас со всех сторон и заставлял чувствовать себя комфортнее и спокойнее, чем, возможно, стоило бы, усыплял – теперь Эндрю начал понимать, что перед ним опасный зверь, которого даже Белому принцу нелегко будет так сразу загнать в безвыходное положение. 
- Вы, как и всегда, проницательны, герр Леонард, я попросил вас прибыть с максимальной поспешностью, так как и в самом деле столкнулся с некоторыми затруднениями. Затруднениями здесь, на Кюсю.   Известно ли вам, что вот уже несколько дней на территории этой Зоны идёт ожесточённая вооружённая борьба?
- Вновь террористы, я полагаю? Неуловимый Зеро? Вы вне всяких сомнений скоро изловите его? – в голосе посла Дарлтону послышался легчайший укол.
- И да и нет, герр Леонард, и да и нет. Террористы, без сомнения, но к Фронту освобождения или Зеро они, насколько нам известно, не имеют отношения. Вы, судя по всему, не имеете и понятия о произошедших событиях, и мне следует пересказать их и ввести вас в курс дела? – теперь уже в голосе принца и его улыбке виделась хорошо скрытая капля яда.
- Моя информированность не может сравниться с вашей.
- Хорошо. На Кюсю была произведена высадка вооружённого противника, территория британской колонии была атакована без объявления войны. Силы, именовавшие себя не иначе, как Империя Восходящего солнца в изгнании. Это были хорошо подготовленные люди – скорее армия, чем банда или отряд, имеющий в своём распоряжении авиацию, морские суда классом до линкора, а так же значительное количество самого современного вооружения. И, должен сказать, весь прискорбно, что вооружение это было преимущественно германской разработки и производства. 
- Да, действительно весьма прискорбно. Германское оружие, как известно, славится во всём мире своим качеством и мощью – к сожалению, порой оно попадает в опасные руки.
- Кроме того, нам известно, что всё вражеское соединение погрузилось на корабли и авиатранспорты в одном месте. На базе Циндао, – принц сделал паузу, явно ожидая ответа.
- Ваше Высочество, я не могу ничего сказать относительно этого с определённостью. Действительно на территории Китая укрывается значительное число беженцев из бывшей Японской империи, в том числе и пользующихся известным авторитетом. Китай являет собой сейчас зону нестабильности – во многом благодаря излишнему вмешательству в его внутренние дела держав. Возможно, какая-то из генеральских клик решила оказать поддержку братьям по расе, или по вере, а может быть просто вложилась в рискованное предприятие в надежде на куш.  В любом случае мне трудно представить, чтобы войскам третьей стороны было позволено грузиться в нашем арендуемом форпосте – кайзерлихмарине очень ревниво относится к вопросам секретности, а инфраструктура базы прискорбно мала. Более вероятно, что точкой старта был Шанхай, или иной крупный порт Китая. Впрочем, если вам будет угодно, то я сделаю запрос и незамедлительно сообщу вам в официальной форме всё, что имеет касательство до этого дела.
- Да, превосходно. Но это – ещё не всё. Полагаю, что вы поддержите нашу радость – могу сообщить, что этим утром доблестные войска Империи перешли в наступление, высадились на острове и, под руководством наместницы Зоны 11 Корнеллии Британской к настоящему моменту довершают разгром врага. Да… Должен сказать, что всегда восхищался своей сестрой: её умом, её храбростью, а так же – её милосердием. Большая часть войск противника была пленена, более того, получила совершенно незаслуженный статус военнопленных…
Глаза и лицо посла не изменились ничуть, но вот холёная рука – небольшая с коротко подстриженными ногтями пару раз сжалась и разжалась в кулак. Нервничает! Похоже, что нервничает!
- Поздравляю вас с этим… действительно впечатляющим успехом, Ваше Высочество, милосердие – действительно великая добродетель и…
- Есть, однако, одна интересная деталь – когда начался процесс допроса и регистрации пленных, то выяснилось, что не все из них понимают японский язык. Можно было бы конечно предположить, - продолжил принц с улыбкой, - что за годы изгнания они подзабыли его звуки, но цвет кожи, рост, манеры не оставляли сомнения. Мы взяли в плен не только японцев, но и европейцев, герр  Леонард. Немцев.
Статс-секретарь снял очки, потёр висок:
- Что ж, Ваше Высочество, это, вероятно, действительно может быть так. Тут мы подходим к щекотливой и неприятной теме, но, коль скоро это необходимо… Во время войны десятилетней давности далеко не все симпатии жителей Рейха были на стороне вашей державы – многие поддерживали Японию, очень многие. И многие не поняли, не приняли её поражения, произошедшего так быстро.  Как вам известно, и официальная позиция Германии и её союзников по этому вопросу довольно однозначна – мы не считаем эту войну, эту атаку, адекватной той угрозе, которую Япония, будто бы представляла. Это была агрессия. Но удача была на стороне сильнейшего, а мы признали завоевание свершившимся и легальным фактом. Мы смирились с Британской Японией. Но далеко не все в Германии. Военное добровольчество это давняя, можно сказать традиционная сторона жизни нашего государства, как и тесно, порой трудноразличимо сплетённый с ним грех наёмничества. Ландскнехты – это слово знакомо каждому в Германии.  И я не могу исключать того, что многие из числа молодых и горячих офицеров могли пойти на службу, сочетающую, как им казалось, оплату и идеалы. Со своей стороны, как посол я должен сказать, что мы предпримем все усилия, чтобы побороть эту беду.
- Эти люди по нашим законам должны предстать перед судом, герр Леонард, а вердикт может быть суровым. Что вы намерены предпринять?
- Намерен всецело следовать законам Британии, разумеется, Ваше Высочество, - сказал граф, впервые позволив себе улыбку.
- Что ж, в таком случае, я больше не имею к вам вопросов, если вы сами, разумеется, не желаете что либо сказать?
- Боюсь что нет, Ваше Высочество – мне слишком мало известно, но я всенепременнейше сообщу всё, я доведу до вас любую информацию, - посол с ощутимым облегчение покинул неудобное кресло.
- И это всё! - подумал Дарлтон. Вот ради этого всё  затевалось. Он знал, что дипломатия – игра уловок, тонких струн, условностей, умолчаний, но вот так вот просто позволить ему уйти?! Впрочем, это не его дело – если принц Шнайзель считает что…
Леонард фон Шейдеманн унд Больвег уже начал было открывать дверь, когда со стороны стола послышался голос – негромкий, холодный как лёд, проникающий внутрь вас, будто сверло:
- Вы, я надеюсь, понимаете, что в тот момент, когда вы закроете эту дверь, ничто уже не остановит начало войны?
- Что, простите?! – от неожиданности посол даже забыл официальные обращения.
- Я сказал, что если сейчас мы с вами не найдём дипломатического решения этого конфликта, то мой долг не оставит мне иного выбора, кроме как объявить войну Германской империи. Войска Британии уже начали приводиться в состояние боевой готовности по моему распоряжению сегодня утром, а в полночь ответственные офицеры вскроют красные пакеты с приказами об открытии военных действий, если, конечно, своевременно не будет дана команда об отмене. 
Было похоже, что и без того маленький посол съёжился примерно вдвое, а глаза его, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит. Очевидно, в его голове было нечто сродни маленькому урагану, но единственное что он смог сделать незамедлительно, это отдёрнуть руку от двери, будто она была раскалена добела.
- Это очень серьёзные заявления, Ваше Высочество. Я…Надеюсь, вы понимаете… Ведь что то возможно сделать… и главное… причина… Почему?!  - наконец забубнил он истерически, съедая куски фраз в стремлении сказать сразу всё.
- Причина? О, герр Леонард, всё очень просто: ваша страна, да-да, именно ваша, фактов тому более чем достаточно, без объявления военных действий, атаковала территорию Британии. Вдумайтесь в эти слова, герр Леонард, и тогда вы поймёте почему. Вы, возможно и не лично, разумеется, но такова уж превратность профессии дипломата – отвечать за принятые другими решения, попытались не только ослабить Британию, нанести ей урон, в том числе и её гражданам, многие из которых погибли, но, что самое главное, избежать ответственности и последствий. Вот что важно прежде и более всего – дело даже не в самой атаке, хотя с точки зрения формально-юридической этого более чем достаточно – нарушение суверенитета, неспровоцированная агрессия… Но главное – вот что. Мы с вами играем в большую шахматную партию, доска – земной шар. Это игра сложная, жёсткая – пешку не спрашивают о её желаниях – ею ходят, ею жертвуют, это напряженная борьба, но это – борьба умов и борьба джентльменов. Вы преступили её правила, попытались поставить на доску лишнюю фигуру, когда ваш противник, как вам показалось, отвлёкся. И вы были пойманы на этой попытке. Теперь есть только два варианта – или вы возвращаете позицию к исходной, приносите извинения, теряете инициативу хода и предлагаете эквивалентную компенсацию, либо же этот вопрос переходит в другую плоскость. Когда один из игроков решает, что кодекс чести, уважение к противнику, правила не для него, когда хитрость сменяется наглостью, то игра более уже не возможна – противники более не равны в правах. Начинается выяснение отношений не за игровой доской, а перед барьерами до полного удовлетворения – а там уже как будет угодно судьбе. Больше того, даже если бы мы хотели мира, то сама логика событий толкает нас к войне – мы преследуем ваши части, готовящиеся к эвакуации. Позволить им уйти? Начать преследование? Если мы не ответим, то наша честь, наш престиж падёт столь катастрофически, что сам этот факт ослабит наши позиции до непозволительной степени. Война будет страшной, самой страшной, самой великой в истории человечества. Генерал Дарлтон?
- Да, Ваше Высочество? – сказать, что Эндрю был удивлен происходящим, было бы слишком слабо, но ещё более он был удивлён тем, что о нём вспомнили в столь ответственную минуту.
- Я хотел бы, чтобы не я, но вы – тот человек, который уже участвовал не в одном сражении, человек, который должен будет повести войска в бой, если это потребуется, в будущем, сказали что вы думаете на этот счёт, сказали, что будет представлять собой эта война. Нередко люди, вроде нас с вами, забывают о том, что государство – это не территория и не правительство, а люди. Так же, как армия это не орудия и красивые планы – это солдаты.
Эндрю Дарлтон не был похож на нервического склада барышню, не собирался, да и не мог себе позволить падать без чувств, но от осознания той огромной ответственности, которая свалилась на него в это мгновение у него слегка потемнело в глазах. Эти слова могут войти в историю, с этих слов могут начать отсчитывать ту самую Великую войну, к которой все столько готовились, которой все так боялись, но, похоже, так и не смогли предотвратить. Однако, нельзя было и молчать, даже замешкаться, выдав нерешительность, и он начал, только голос его был чуть более хриплым, чем обычно: 
- Я… Я – человек, верный своей стране и своей службе, а это означает, что если я получу приказ, то не стану колебаться, как не станет колебаться и большинство, рискну даже сказать, что все солдаты Великой Британии. Мы пойдём вперёд к победе или к концу, но вот что я должен сказать перед этим. Это будет война, не знающая себе равных, война, в которой будут участвовать миллионы, и миллионы будут убиты. Здесь не будет и следа тех благородных времён, прошлого столетия и иных, когда война была похожа на дуэль, на рыцарский турнир – это будет тотальная битва, а ценой, ставкой будет выживание. Сама мощь оружия современности, сама технология современного боя – она делает это неминуемым. Незатронутых не будет. А солдат… Солдат – это человек. Когда он поймёт, что мир, который он знал, который любил, которым дорожил полетел в тартарары к чёрту – он изменится, он убьет в себе жалость и тогда… Тогда много где на свете живые будут завидовать мёртвым.
- Спасибо, генерал – думаю, что мы должны были это услышать, особенно наш уважаемый гость. Фронт перережет весь земной шар, все континенты и все океаны. Мы не испуганы, но само здравомыслие, в равной мере и инстинкты и высокие чувства морали убеждают нас, что этого нужно избежать, если только есть такая возможность. “Даже победоносная война — это зло, которое должно быть предотвращено мудростью народов,” – так, кажется, говорил ваш Бисмарк?
- Но как? Вы сами грозите войной! Моё правительство…
- Ваше правительство назначило вас, чтобы вы отстаивали его интересы! В его ли интересах Великая война? А неизбежной её делает ваше упрямство. Задумайтесь вот о чём, граф Леонард, если сегодня начнётся война, то у неё будет имя – ваше имя. Имя человека, положившего конец сложившемуся миропорядку, цивилизации. Кэнон, думаю, что пришло время предоставить наши доказательства!
- Будет исполнено, Ваше Высочество, - с этими словами секретарь быстро вышел вон.
- Во время боёв за Фукуоку наши войска добились значительных успехов. Рыцарь Её Высочества вице-наместницы Юфемии Британской пленил лидера так называемой Империи Восходящего солнца в изгнании Атсуши Савасаки. Кроме того было захвачено много интересных бумаг и документов – приказов на немецком языке, карт, кодов, планов на перспективу – в случае возможного успеха. Мы доставили всё это сюда с максимальным темпом. Рыцарь заслуженно отдыхает после боя – сражение не далось ему легко, но вот трофеи сейчас будут здесь.
Раздался лёгкий стук в дверь.
- Введите.
Кэнон вернулся, но уже не один – сам он в руках бережно нёс несколько папок с документами, а чуть позади него под конвоем из двух гвардейцев с трудом стоял на ногах тот, кто ещё недавно с гордостью объявлял о возрождении Японии. Вид его был жалок: y и без того не отличающегося представительностью субтильного японца была подвязана рука, порвана одежда, а на левом глазу красовался большущий кровоподтёк.
- Не беспокойтесь, мы не варвары – господину премьеру, - это было сказано с долей сарказма, - не причиняли вреда. Лишь последствия резкого торможения автомобиля – результат попытки к бегству. Он…
- Германия? Посол Германия?! – заголосил вдруг Савасаки.
- Да, статс-секретарь…
-  О! Я есть верный друг вашего государства! Я попал в это положение… в плен не по своей вине. Мы сражались. Это настоящие железные дьяволы! Бакэмо! Монстры! Он взял город почти один! И эти чёрные предатели! Не рыцари – предатели! Они тоже. Я есть молчать, пока они не показали документы, но я и тогда не выдал ничего, что они и так бы не знали… Они грозили что повесят, как террориста, если не будет явной связи с правительством Германии. Я сознался. Но я всё равно есть ваш друг, сэнсэй посол! – от страха и волнения речь у премьера стала бессвязной, а немецкий язык, на котором и была произнесена эта горячая тирада – кривым и с вкраплениями японского.
- Достаточно. Это… Это похоже на доказательство. И это… неприятная история, она и в самом деле пахнет дурно, - сказал граф Леонард, просматривая документы.
- Вы начинаете видеть эту ситуацию с нашей точки зрения.
- Но вам не стоило реагировать столь… нервозно. Я не знал, я действительно не знал. Но угроза войны… Что мы можем сделать, чтобы оставаться в пределах разумного, чтобы гарантировать мир?
- Мы должны, а точнее сказать вы должны в кратчайшие сроки очистить острова Японского архипелага, а так же очевидным образом устранить угрозу для них в будущем. Кроме того, не может не встать вопрос о некоторых компенсациях наших потерь и издержек. Но всё это – решаемые вопросы при условии принципиального взаимопонимания в главном: вы признаёте свершившееся своей виной и готовы искупать её.
- Это… я надеюсь, что вы поймёте, это зависит от выставляемых Вами условий – уступки возможны, но у этих уступок есть предел, как и у моих возможностей и полномочий. Если вы потребуете больше, чем я в силах дать, то тогда всё станет бессмысленным, и мы опять окажемся там же, где и начали – у порога войны… Я… Всё, что я сейчас прошу – это время, немного времени…
- Время – самая дорогая вещь на свете, герр Леонард. Но никто ещё не утратил благоразумия. Машина войны ещё только готовится, прогревает мотор, перед тем, как начать свой ход. Время и благоразумие – всё это вы получите, но не ранее, чем сами сделаете шаги в их сторону.
- Что же вы желаете, Ваше Высочество?
- Я желаю, чтобы вы подписали документ – секретный, разумеется, в котором признавалась бы ответственность Германского Рейха в атаке на остров Кюсю и прилегающие владения Британской Империи.
- Ох… Вы говорите о секретности, Ваше Высочество, то есть как раз о том, чего в наибольшей степени хочу и я – документ может быть составлен и подписан, но, боюсь, что мы не можем ни при каких обстоятельствах рассчитывать на согласие моего правительства на его обнародование – это будет столь громкий сигнал поражения и слабости, что наши господа с золотыми эполетами нипочём этого не допустят. Вы, принц Империи, премьер-министр, если вы сможете поручиться, что бумага не покинет пределов вашего бюро, или папки, о я сейчас же составлю её.
- Я дам вам такую гарантию. И не трудитесь – мы взяли на себя смелость подготовить эту бумагу загодя, - Белый принц улыбнулся.
- Итак, теперь, когда этот принципиальный для Вашего Высочества вопрос улажен, что бы вы готовы были принять в качестве компенсации? В какую сумму оцениваются потери Зоны 11?
- Боюсь, что речь не о деньгах, герр Леонард. Деньги – приходящая вещь, тлен, как сказали бы философы и богословы. Нет. Наши требования таковы: все немецкие войска немедленно прекращают бои, эвакуируются (немецкими транспортами и без каких либо расходов со стороны Британии), японцы – остаются в Японии. Не об этом ли они, в конце концов, мечтали? Они уже получили статус военнопленных – массовых казней не будет, возможно лишь несколько офицеров, чья жестокость по отношению к британским солдатам не позволяет им находиться под защитой этого статуса. Всякий след старой Японской Империи пропадает навсегда – история сделала свой оборот, Империя Восходящего солнца в изгнании перестаёт существовать. Наконец, во избежание накаливания атмосферы и излишних толков мы должны совместными усилиями устранить все следы истинного положения в отношениях наших двух держав, вы так не считаете?
- Что вы имеете в виду, Ваше Высочество?
-База Циндао, должна перестать быть немецкой. Кажется, вы говорили, что за атакой стоят китайские военный клики, решившие помочь братьям по жёлтой расе и вере? Мне нравится эта мысль – она устраняет много ненужных и опасных вопросов, но для того, чтобы эта мыль поселилась во многих головах по обе стороны наших границ всё, что указывает на агрессивные поползновения Германии должно исчезнуть. Я хочу, чтобы менее чем через пятнадцать дней после нашей с вами беседы и подписания бумаг последний солдат в серой униформе покинул территорию Китая. В этот же момент на его место придут британские репортёры и сыщики, которые и откроют миру долгожданные подробности. Наконец, Китай должен будет, разумеется, получить своё воздаяние за совершившееся. Свобода рук для нашей дипломатии в Китае на ближайший год была бы достаточной компенсацией, чтобы окончательно закрыть вопрос, который сейчас вызвал столь большие волнения.
- Китай – важнейшая страна, ключевой регион Азии – мы не можем согласиться полностью оставить наши позиции там.
- Если вы заметили, граф, то этого я и не предлагал. Эта свобода рук нам нужна, прежде всего, чтобы решить наши спорные вопросы с самим Китаем, а не чтобы ослабить вас. Китайская власть слаба, она держится на балансе наших сил и интересов, а то, что вы сейчас предприняли, вне всяких сомнений её покачнёт. У нас большие экономические интересы в Китае, а кроме того, есть ещё один пласт вопросов – династического свойства. Они тесно переплетены с внутренней политикой Империи, но, могу вас заверить, не несут в себе для вас угрозы. Наконец, мы сможем уладить разногласия, если они возникнут, в рабочем порядке, спокойно, взвешенно, мирно. Или вы всё же не склонны видеть ценности той ветви мира, которая сейчас протянута Британией, надо отметить, уже изготовившейся к удару – а значит получившей преимущество? Как вы хотите войти в историю, граф? Как человек, который начал Великую войну, или как человек, который спас от неё свою родину, цивилизацию, мир?
- Не поймите меня превратно, Ваше Высочество, но мои обещания не стоит переоценивать – моё правительство…
- Вряд ли станет дезавуировать уже заключённые соглашения, особенно в такой обстановке, как сейчас.
- Я подпишу бумаги. У меня есть только одно дополнительное условие.
- Какое же?
- Этот человек, - посол указал на всё ещё стоящего в углу под конвоем Савасаки, - этот человек был замешан в данном деле с самого начала, он был главным связующим звеном между Германией и японскими силами, он настаивал на этой… операции, как явствует из документов, он сейчас был с нами здесь…
- Сейчас он потребует его освободить, пронеслось в голове у Эндрю Дарлтона. Он испытал огромное облегчение, когда осознал, что воны всё же, очевидно, не будет, а в тонкости политического торга вникал довольно плохо – его роль в спектакле принца была сыграна. Но этот вопрос заставил его вновь чуть больше заинтересоваться происходящим. Солидарность, жалание выручить союзника, это, конечно, достойно, но…. Крайне сомнительно, что Его Высочество на это согласится. И тогда… всё, возможно, придётся начинать сначала!
- Он был с нами здесь сейчас и слышал всю нашу беседу. Документы – их можно надёжно спрятать в ящик, в сейф, в хранилище, где их не увидят ни наши современники, ни ближайшие потомки. А человек… у человека есть язык. Мыло кто может держать его за зубами, а это значит, что вся затея будет в огромном риске. Я хочу, чтобы британское правительство гарантировало, что… что будет найден способ окончательно избавиться от него. Полагаю, это в полной мере отвечает интересам моего правительства.
- Разумеется, герр Леонард, разумеется.
Савасаки вздрогнул всем телом, рухнул на колени и пополз сперва было в направлении посла, затем передумал и двинулся в сторону принцы:
- Посол сама! Нет! Я – друг! Я делал всё, чтобы организовать наше движение на пользу ваш правительство! Я не… Ваше Высокое! Я умоляю вас о снисхождении! Я лишь мечтал вновь ступить на землю Японии. Я лишь…
Сильные руки гвардейцев подняли его вновь.
- Уведите.
Крики превратились в маловразумительные рыдания, ноги подогнулись, но вот, по приказу настоящего премьер-министра, бывшего выволокли, словно мешок картошки, из комнаты. Дверь захлопнулась. Через несколько минут, в совершенно иной, впрочем, обстановке, помещение покинул и статс-секретарь, поставив свою подпись под всеми предложенными бумагами. В наступившей вскоре после этого тишине, казалось, слышно, как где то многими этажами ниже продолжает причитать несчастный Савасаки.
- Могу я ещё быть вам полезен, Ваше Высочество?
- Нет, Дарлтон, благодарю вас. Вы уже принесли огромную пользу, когда своей проникновенной речью окончательно заставили поверить графа Леонарда в мой блеф.
- Блеф, Ваше Высочество?
- Разумеется, Дарлтон. Я, конечно, обладаю известной властью и авторитетом в Империи, но единолично начать войну? Нет. Без обсуждения в парламенте, в Штабе, без доклада отцу, наконец – это совершенно невозможно. А если бы и возможно, то я не стал бы прибегать к этому средству до крайнего предела. Как говорил однажды мудрый: “Война сладка тому, кто её не изведал”.
- Но красные пакеты, офицеры, ждущие приказа?
- Ошеломи врага - и ты победил – не более. Я попросил Кэнона навести справки об этом господине: сугубо мирные занятия, торговое представительство, вопросы пошлин и сборов – никаких военных знаний – нехарактерно для большинства германских дипломатов старой школы – можно воспользоваться.
- Значит, угрозы войны не было?!
- Угрозы немедленной войны. Да, возможно, в какой-то момент, конфликт довёл бы нас до этой плачевной перспективы, но не сегодня. Однако, давление в нужный момент, резкий напор, сменивший любезность, страшная, непонятная угроза – мы сломали его одним ударом! Вернее, надломили, а вы уже совершили мизерикорд, милосердно добив падшего, ещё раз благодарю, генерал. После этого всё стало даже слишком просто…
Видите, Кэнон? Я недавно говорил вам о Макиавелли – вот ещё одна цитата этого старого итальянца, подходящая к случаю как нельзя лучше “Люди таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям”. Я сам загнал его в угол, а потом сам предложил руку, чтобы выбраться оттуда – разумеется, он её принял не задумываясь, хотя именно этого делать не следовало. Мы получили всё, что хотели. Теперь и Азию, и весь мир ждут перемены. А нашу династию – оздоровление. Кроме того, есть успехи и в нашем важнейшем проекте… Его завершение будет означать если и не победу, то её преддверие… Вы свободны, Дарлтон. Можете передать моей сестре, что я сожалею, что мы не смогли найти применения её талантам сегодня, но уверяю, Юфи получит возможность… оказать влияние на события – не только Китай ожидают скорые перемены, - Белый принц улыбнулся, когда Эндрю Дарлтон закрывал дверь.

+1

25

http://photo.rock.ru/img/YqMmS.jpg

Часть 8

***

Эрих Грюнхерц, казалось, чувствовал, как с каждой минутой возвращаются к нему прежние силы. Штурвал был послушен его рукам, и стремительная красная машина заложила лёгкий вираж. Времени на то, чтобы заниматься ерундой, конечно, не было, как и времени на долгое возвращение в строй – подумать только, он пропустил почти всю компанию! Впрочем, она и в самом деле получилась весьма короткой. Только что он прикрывал высадку десанта, вёл в атаку воздушную армаду, сбивал врага, а потом… Потом… Он пытался заставить себя думать об этом как о неизбежности – все пилоты когда то бывают сбиты. Наверное, это даже удача, что он отделался так легко – несколько десятков метров, и он рухнул бы в неспокойные воды моря, где, скорее всего, погиб бы. Но чёрт подери – так думать не получалось! Он пролежал на койке лазарета всё самое важное, всё решающие схватки и вот теперь его задача – помочь эвакуироваться тем частям, высадку которых он обеспечил. Не слишком радостно, но он по крайней мере успел ещё хоть что-то: официально ему не полагалось ещё покидать госпиталя. К счастью, долгие часы уговоров, репутация лучшего пилота и припасённая бутылка доброго рейнвейна, подаренная доктору – и вот он в небе, Эрих Грюнхерц в небе, господа, берегитесь британцы – прощаться по-английски не в его стиле – уходить он будет громко!
- Сокол, я с ребятами иду сменить вас в качестве прикрытия, осталось около 10 минут до подлёта. Как обстановка?
- Принято, Красная комета, слышу вас точно, Грюнхерц сенсей. Около получаса назад отразили атаку нескольких десятков самолётов врага на позиции в районе Китакюсю, с этого времени всё чисто.
- Надеюсь, хорошенько поджарили им хвосты?
- Боюсь что нет, герр майор – они взяли обратный курс как только мы пошли на перехват.
- Трусы! Неужели они даже на это не решатся – не хотелось бы расходовать горючее впустую не оставив здесь по себе крепкой памяти!
- Да… Мы ведь ещё вернёмся, герр Грюнхерц, сенсей? Мы же не можем уйти совсем? – спросил внезапно Хироёси Хаябуса, резко посерьёзневшим голосом.
Эрих умолк, весь его веселый задор, который обычно охватывал его перед хорошей схваткой, как гончую в погоне за дичью, точно смыло холодной водой. Он не знал, что ответить своему ученику. Сейчас шла эвакуация – это было известно всем. И если он хоть что-то понимает в тактике, то высаживаться снова будет чертовски непростой задачей. Да и из тех немногих разговоров, которые он уловил во время лечения, казалось наиболее вероятным, что германские войска уходят с Кюсю насовсем. Но как сказать об этом Хироёси? Он вспомнил его речь перед десантниками в Циндао – не похоже, чтобы полковник тогда фальшивил – возвращение на родину, возвращение самой Родины явно было для него делом священным… К счастью, раздавшийся в наушниках голос избавил его от необходимости отвечать.
- Говорит майор Фридрих Кройц! Говорит майор Фридрих Кройц! Мои части начинают выдвижение к пунктам эвакуации в течение ближайших минут. После краткого артиллерийского налёта мы пойдём на прорыв британских позиций. Компактная формация с сухопутными крейсерами впереди. Это удобно нам в тактическом плане, но так же и отличная цель для вражеских бомбардировщиков и артиллерии. Запрашиваю плотное воздушное прикрытие, не дайте им нанести по нам удар! Особо прошу не подпускать к нам самолёты-корректировщики!
- Принято Кройц! Майор? Поздравляю с повышением – теперь мы с вами на одной высоте, фигурально выражаясь, конечно! Хха! Ни один Томми и близко не подойдёт! Конец связи!
Сокол, сколько у твоих ещё горючего? Земля запрашивает плотное прикрытие – если вы можете, то было бы чертовски неплохо, если вы задержитесь здесь ещё – их внизу это должно вдохновлять!
- Принято, герр майор, горючего хватит ещё на полчаса патрулирования, если не придётся активно маневрировать.
- Посмотрим Хаябуса, но особо на это не рассчитывай – если они улетели от одного только твоего вида, то что должно с ними произойти теперь, когда мы вместе?
Эрих Грюнхерц давно, слишком давно не чувствовал себя так ,как теперь – свободной и смелой хищной птицей, вроде тех орлов, которые являются эмблемой авиации Рейха. Орлу, к слову, положено зорким глазом высматривать добычу – с этой мыслью он посмотрел вниз с правой стороны фонаря кабины. Вид, открывшийся ему, оказался стоящим – в это самое мгновение там, внизу, кто то (уж не говоривший ли с ним Кройц) пустил красную ракету, вслед за чем почти все открытые площадки в Китакюсю окрасились дымом и всполохами – артиллерия со своих позиций готовилась поддержать прорыв. Небольшая, едва просматриваемая с воздуха (на большее у них, очевидно, не было времени) британская оборонительная линия была резко подчёркнута красным карандашом разрывов. Кучно и точно! Но это было ещё не всё: чуть ближе к нему почти что под его ногами на земле словно бы зашевелилось дремавшее чудовище, титан, или, скорее, громадный вепрь, вроде того, которого некогда поборол Геркулес. Его твёрдым рылом были бронированные громады сухопутных крейсеров, отсюда, впрочем, смотревшиеся рассерженными, плюющимися редкими вспышками железными жуками. Дальше шло туловище – волны пехоты с бронемашинами и БМП по флангам для обходных манёвров. Позади же, задними ногами исполинского кабана, поддерживающими всю тушу, двигались грузовики с прицепленными орудиями, готовыми, однако, в первую же секунду, при упорстве врага, быть отгруженными и развёрнутыми в его сторону, либо же охраняющими от всяческих непредвиденных неожиданностей тыл. Там же двигалось несколько самоходных орудий, изредка останавливающихся, чтобы напомнить забывчивым, что артиллерия – это бог войны. Мощное зрелище! Хоть он и ни за что на свете не согласился бы променять на что либо иное воздушную стихию, но, в отличие от многих других авиаторов, ЭрихГрюнхерц относился к пехоте без снобизма. Была в этой картине какая то мощная и непреклонная решимость и напор, не оставляющие сомнений – эти прорвутся! Впрочем, помощь им в любом случае не повредит…
- Герр майор! Группа самолётов противника на десять часов! Не менее тридцати машин!
- Jagdgeschwader, к бою, разворачиваемя в строй фронта и…
- Герр майор! Приём, герр майор! Группа самолётов противника на 7 часов! Их… много… шайссе, не меньше полусотни!
- Дьявол, эти умники решили взять нас в тиски? Ничего…
В иной ситуации Грюнхерц несомненно избрал бы атакующую тактику – каждая из двух групп врага наверняка окажется слабее его целой. Атаковать и бить их одну за другой – это было бы идеальным вариантом… если бы только речь не шла об операции прикрытии. Им нельзя дать возможности нанести удар по войскам на земле! Но и бездействие – не вариант – их просто сомнут объединённым ударом с флангов!
-  Jagdgeschwader, слушай мою команду, основные силы продолжают защищать вверенный нам наземный сектор, частью сил набирая высоту и готовясь к атакам с пикирования. Японская группа и наиболее опытные пилоты Jagdgeschwader – не менее пяти побед, атакуют самолёты противника на десять часов, избегая решительного боя и заманивая их к основным силам!
- Так точно, герр майор!
- Вызываю Кройца! Вызываю майора Кройца! Наземные силы – на связь!
- Здесь! Все ваши зенитки – сконцентрируйте огонь на северо-восточной группе самолётов противника и…
- Мы не можем! Атака не должна замедляться – у нас нет времени разворачивать зенитные пушки в боевое положение – только не сейчас!
- А время быть раскатанными бомбами у вас есть?! Мы сделаем что можем, но их много – больше, чем ожидалось, так что не зевайте внизу. Хотя-бы малокалиберные зенитки на грузовиках то у вас должны быть?!
- Принято. Будем настороже. Удачной охоты!
Грюнхерц мысленно пожелал себе того же и, ускорившись, отдал команду дать ракетный залп. Что за странные зелёные пятна перед глазами? Не важно, кажется, уже пропали. Несколько вражеских машин сбито, но они по-прежнему не отвечают… странно, возможно ракеты уже были израсходованы раньше?
Алая стрела пронзила небольшое облако – и вот враг показался. И тут же дал массированный залп всем, что у них было – проклятые британцы решили бить наверняка! Ловушки! Нет, шайссе, ракет слишком много! Что же…
- Слушай команду – ракетный залп с заданным подрывом ракет прямо по курсу через триста метров!
- Есть! Принято!
Всё произошло очень быстро – словно две стаи серебристых огнехвостых птиц ракеты летели друг навстречу другу. Взрыв! А затем – целая волна взрывов, один за одним. Да! Они детонировали! Они сбиты! Как две схлестнувшиеся волны огня стены взрывов накладывались друг на друга и гасили, разлетались и сыпались осколки. И они тоже опасны – зазевавшийся японец получил крупной шрапнелью в центроплан – счасте, что он успел катапультироваться. Белый, похожий на огромную белоснежную, излюбленную японцами хризантему, купол раскрылся чуть поодаль, напомнив Эриху о его не столь давних злоключениях. Но времени любоваться не было – сближение продолжалось, начинался настоящий бой, собачья свалка с манёвром на запредельных перегрузках.
Первый британец был сбит легко, даже неинтересно – Хироёси выпустил последнюю ракету, заставив врага резко уходить влево и вниз, выбрасывая фантом. Ракета и угодила в него, но всё равно взорвалась слишком близко от корпуса машины – добить подранка было делом секунд. А вот следующий оказался резвее – ушёл от очереди скорострельной авиапушки, вильнул вроде вниз, но развернулся на вираже и дал ответный залп. Эрих наддал скорости и, уклонившись, устремился за уходящим обидчиком. Пике! Что за дьявол! Аааа! Всю голову Эриха Грюнхерца словно сжало в раскалённых тисках, весь мир запрыгал и запульсировал перед его глазами – на мгновение он даже потерял ориентацию. Шайссе!!! Доктора были правы – контузия продолжает сказываться! Он получил её, падая со склона, отброшенный взрывом, уничтожившим последний мост. Его тогда сильно приложило головой – он ничего не помнил до того, как очнуться в руках докторов. Шов на голове, чуть дальше правого уха, пульсирующая боль при попытках шевелиться, приглушённые голоса окружающих. Но ведь всё это прошло, всё осталось позади! Перегрузки разбередили раны! Он всё же слишком рано взлетел, не в силах удержаться от соблазна вернуться в любимую эфирную стихию!
Боль! Но он не имеет права поддаваться ей – это будет концом. Враг пошёл вверх – к основной битве, ощутив, что с преследователем что-то неладно. Что ж, тем хуже для него – превозмогая боль, Эрих навёл последнюю ракету…
Враг не ушёл, но дело было плохо – на приметную алую машину – может быть, даже британцы знали, что эта птичка принадлежит знаменитому асу, петляя, сразу сзади и прямо в лоб шли два вражеских самолёта. Единственный путь – вниз, но это и путь к новой боли. Выбора нет, он толкает штурвал, одновременно делая бочку и пытаясь запросить по рации помощь. Вместо слов вырывается полу рык – полу стон, похожий на тот звук, который издаёт издыхающая бойцовая собака – он видел их бои однажды. Боль стала будто бы даже слабее, но сознание неотвратимо покидало его, в глазах было мутно, руки, казалось, были погружены в вязкую тяжёлую жидкость. Самолёт шёл к земле, набирая ход, враги остались позади, он шёл на форсаже. Ниже… ниже…ниже. В лёгких будто бы стало меньше воздуха, заложило уши. Ему что-то кричали в наушники, но он не понимал слов. Недавно виденная им с дальней перспективы картина наступления наземных войск будто решила подойти к его глазам вплотную, чтобы предстать во всей красе: он видел уже даже отельных солдат ,пусть пока и маленьких, как точки, а сухопутный крейсера выросли за мгновения от жуков до слонов и приближались. Это не то! Это не его бой, не его… Ему нужно воздуха! Нужно небо! Выше! НУЖНО ВЫШЕ!
Из последних сил он тянет штурвал, приобретший, кажется, всю тяжесть мира, на себя, внутренне уже не вполне понимая – то ли это он тянет штурвал, то ли сам пытается подтянуться к небу, надрывая руки. Он вышел из пике в нескольких метрах от земли, поджигая мелкий кустарник пламенеющим соплом. Чуть не врезавшись в дерево, оглушив и даже опрокинув дюжину британских солдат, он взмывает ввысь, почти вертикально. Один из преследователей замешкался, излишне следуя манёврам цели, в то время как зенитные скорострелки открыли огонь – с изрешечённым крылом, резко потеряв высоту и без того небольшую, прочертив яркую линию на тёмной земле британец рухнул, пилот катапультироваться не успел.
- Красная комета, красная комета! Барон! Грюнхерц сенсей! – неслось со всех сторон в чуть-чуть прояснившуюся голову Эриха.
- На…связи. Жив!
- Что случилось, командир?!
- Я сейчас немного не такой боец, как обычно. Обстановка? – процедил он сквозь зубы – ясное сознание возвращалось по капле.
Наша берёт, герр майор! Мы сбили большую часть вражеских машин, остальные ушли – мы не преследовали их по вашему приказу.
- Так точно, продолжать прикрытие наземных сил!
- Может быть, вам нужно выйти из боя?!
- Никак нет! Без командира начнётся хаос, это деморализует бойцов! Я буду держаться в верхних эшелонах.
- Принято.
Он шёл наверх, шёл вперёд – на полсотни всё ещё атаковавших врагов. Они уже израсходовали ракеты по тем частям Jagdgeschwader, которые были оставлены позади по его приказу, но всё равно были опасны. Он, скорее всего, шёл на смерть и знал это. Это – обязанность командира, это – плата за славу и репутацию, это – последняя дань гостеприимному для него небу. Разбиться о землю не в силах ничего изменить – это был бы позор, а вот так, в бою, не оставляя предательски своих, стремясь выше – наверное, это был бы лучший вариант. Они столкнулись – две волны крылатых смертоносных машин. Первое время ему везло – не требовалось таких уж резких манёвров – только верный и точный глаз – он сбил двоих. Но главное было даже не это – он продолжал командовать, он направлял части свих подчинённых туда, где видел слабину, он был здесь – они слышали его голос – уверенный, пусть на самом деле и из последних сил. Зелёные круги были редки, но постоянны, он то проклинал себя за глупое стремление поскорее полететь любой ценой, то чувствовал, что иначе быть не могло.
Но вот они – две вражеские машины сразу идут на него в лоб. Даже если он и собьёт одну, то вторая не оставит ему шансов. Эрих стрелял как сумасшедший, заставляя врага маневрировать, сбивая ему прицел, заставляя маневрировать непрестанно, но это только отсрочивало неизбежное. Ближе, ближе…ещё чуть -чуть, Эрих ещё чуть-чуть…
- Грюнхерц, сенсей!
- Сокол?
Он появился справа снизу, нагоняя его на форсаже.
- Вы решили уйти как самурай неба?
В первый момент он не понял вопроса, но потом учёл японскую манеру изъясниться.
- Да.
- Помните, я спросил вас, уйдём ли мы с этого острова, сенсей? Вы не ответили мне, но я понял ваше молчание. Вы уйдёт совсем. А я не могу. Я – здесь. Вы нужны своей родине, Грюнхерц, сенсей. А я – принадлежу своей.
- Что ты задумал! Нет. Стой! НЕТ!
От нервного напряжения взгляд опять заполонило туманом, он чуть замедлился, в ту самую секунду как невидимый для британцев Хироёси резко и на максимальной скорости рванул вверх. Они столкнулись. Они столкнулись, обратясь в пылающий вихрь и рой мелких металлических мух. Самолёт Сокола столкнулся с левым британцем, но взрывом задело и правого. Эрих добил его последними снарядами, буквально изрешетил, рыча от злости: нет, нет! НЕТ!
- Майор! Герр майор!
- Что ещё на нашу голову!
- Британцы, новая группа! Наземные части рапортуют, что уже начали погрузку, нельзя допустить, чтобы по ним отбомбились в этот момент.
- Сколько, где?
- Дюжина.
- Слева, группами по три, попытайтесь найти тех, у кого ещё есть ракеты – пустите их все – мы выиграем немного времени.
Мысленно Эрих понял, что всё на грани провала, что они просто могут не успеть.
- Есть! Принято! …Странное дело, они пытаются выйти на связь! Они…они атакуют других британцев!
- Предатели? – у Эриха Грюнхерца уже не было сил разбираться.
- Они радируют, что это – части какой-то группы наших диверсантов! Чего только не бывает на войне!
Британцы были разбиты – удар своих же с тыла стал последней каплей, пусть пилоты и были явно не самыми умелыми. Прорыв состоялся, части майора Кройца погрузились уже более чем наполовину, когда пришла радиограмма из Циндао – прекратить огонь. Достигнут мир. Немецкие войска могут спокойно убраться с Кюсю.
Эрих Грюнхерц хохотал, как безумный – радость смешивалась в душе с такой болью и горечью, что их взрывная смесь оказалась непосильна для и без того истощённого контузией сознания. Когда его самолёт чудом сел в Циндао, то его пришлось вынимать из машины – сам он выйти уже не мог.
***
Пруссия700 – Центру
Доклад по реализации полученных распоряжений и действиям на территории колониальной Зоны 11 Британской империи.
По получению указаний Центра авиатранспортом выдвинулись из Берлина сперва на территорию базы Циндао, затем частью сил – до Фукуоки. Заброску в тыл противника проводили во избежание обнаружения нашей излишней активности раздельными партиями и разными каналами – большая часть группы – при помощи водолазных костюмов из района восточнее Китакюсю на противоположный берег, до 1/3 – путём скрытного десантирования с использованием аэростатов и планирующих парашютов, незначительная часть наименее “засвеченных” бойцов – агентурным путём под видом граждан третьих стран. Группой-1 командовал майор Штрауб, группой-2 – обер-лейтенант Хаузер, отдельной группой-3 – обер-лейтенант Диттрих . По радиосигналу из центра произвели объединение в 5:30 в точке 13,4 км севернее Канагавы. До этого момента никаких отступлений от плана отмечено не было – агент Младший, как и предполагалось, ответил на наше радиосообщение кодовой фразой, означающей готовность к эвакуации. Используя форму противника в качестве прикрытия, изображали вражеский отряд, делающий остановку на пути к фронту, ожидали прибытия объектов к 8:30.
Дальнейшее нуждается в более детальном изложении. В соответствии со стандартной инструкцией, нами было выставлено скрытное охранение в направлении дороги из Канагавы в Новый Токио и наоборот. В 7:15 обнаружили крупную колонну противника, включающую БТРы и два найтмера, идущую со стороны Нового Токио в нашу сторону. К 8:00 колонна полностью прошла, тем самым полностью подтвердив пригодность маскировки и документации. Данная информация важна для лучшего понимания дальнейших событий. К 8:30 объект на место не прибыл. Была отдана команда оставаться на месте и ждать. К 9:00 объект так же не прибыл. Была отдана команда ждать, и послан экстренный радиозапрос о местоположении агента Младшего и объекта. В 9:13 на дороге появился отряд противника, идущий со стороны Канагавы, включающий в себя 3 найтмера и до 150 человек. По достижению нашей позиции командир немедленно затребовал документы обер-лейтенанта Хаузера, изображавшего командира нашего британского подразделения. В этот же момент наблюдательные посты засекли со стороны британцев приготовления к бою. Я подал условный сигнал об угрозе раскрытия. Документы Хаузера не могли вызвать (и, судя по всему, и не вызвали) особых подозрений, в равной мере как и его блестящее знание английского языка. Тем не менее, командующий британского отряда потребовал от нас разоружиться и под конвоем проследовать в Канагаву до выяснения обстоятельств нашего пребывания в данной точке. В этой критической ситуации мной была подана команда на открытие огня. Позиция вдоль дороги была заблаговременно минирована, наблюдательные посты располагали несколькими заряженными снайперскими винтовками и пулемётом на бойца. Пользуясь эффектом внезапности нам удалось уничтожить до половины вражеского отряда в первые же секунды боя, но далее обстановка осложнилась ввиду наличия у противника бронетехники (указана выше) и отсутствия у нас тяжёлого вооружения. Прицельным огнём по шасси, приборам наблюдения, применением гранат, удалось вывести машины противника из строя, но мы понесли потери, кроме того, противник, очевидно, успел сообщить о наших действиях своему командованию. Тем не менее, даже в этих условиях мы продолжали бы оставаться на позиции и ожидать прибытия агента Младшего и объекта, если бы не ряд логических заключений, которые вытекали из произошедшего. Вражеский отряд, прошедший в промежутке 7:15 – 8:00, не выказал никаких признаков обеспокоенности или подозрений, в то время как отряд, шедший в 9:13, немедленно затребовал проверки документов и, что более важно, начал подготовку к бою (снятие оружия с предохранителя, взвод, проверка запасных магазинов) еще ДО момента окончания проверки бумаг обер-лейтенанта Хаузера (убит в бою прямым попаданием в сердце). Это означало с наибольшей вероятностью, что противник был заранее предупреждён в общих чертах о нашем здесь пребывании. В сочетании с тем, что время прибытия агентом Младшим было просрочено, это позволяло уверенно предполагать, что он, вероятно, был раскрыт и допрошен противником. Позднейшие события, впрочем, показали, что более вероятен другой вариант. В случае раскрытия и допроса с применением спецсредств (физического воздействия, еще более вероятно – химических препаратов) противнику точно было бы известно всё, относительно нашей миссии и он, не дожидаясь ничего, сразу приступил бы к атаке. Однако, этого не произошло. Фрагментарность знаний противника наводит на мысль об анонимном сообщении, как средстве получения информации, что указывает на измену агента Младшего. Дальнейший ход операции только укрепил данные подозрения.
В силу данного комплекса причин, нами было принято решение об эвакуации из района. Прежде всего, было необходимо убраться с дороги – очевидно, что любая проходящая часть, обнаружив трупы, достаточно быстро поняла бы, в чём дело. Что ещё вероятнее, меры, предпринятые против нас, вряд ли ограничивались разбитым нами единственным отрядом – новые силы, найтмеры, вертолёты – всё это могло стать фатальным для Пруссии700. Мы направились в западном направлении, в сторону, противоположную многолюдному побережью. Малые группы, изображающие британские патрули, вели разведку впереди, в то время как основная группа следовала за ними.
Противник определённо предпринимал попытки обнаружить и уничтожить нас, но менее активные, чем можно было бы ожидать – вероятно, это было связанно с начавшейся британской контратакой на Кюсю. Мы не выходили на радиоконтакт в целях скрытности, равно как и не получали никаких сообщений от агента Младшего. Вставал вопрос о том, каким образом продолжать операцию. После краткого совещания было принято несколько решений, которые заключались в следующем:
Во-первых, попытаться всё же установить связь с Центром, запросить инструкции и дополнительную информацию. В то же время, чтобы не подвергать опасности обнаружения весь отряд, была создана отдельная Радиогруппа, которая должна была оторваться от основных сил и какое то время действовать самостоятельно, что позволяло ей быстро перемещаться после каждого выхода в эфир.
Во-вторых, мы всё ещё пытались выполнить приказ и предпринять меры для выполнения задачи – Пруссия700 не подводила командование и не могла себе позволить иного. Было принято решение отправить группу, получившую наименование Разведывательной, непосредственно в Новый Токио, чтобы окончательно установить судьбу агента Младшего и объекта. В группу вошли наиболее опытные и владеющие навыками агентурной разведки бойцы. Данную группу, исходя из этого, пришлось возглавить мне лично, оставив основные силы в подчинении майора Штрауба.
В-третьих, мы начали продумывать возможные варианты отхода. Ввиду наличествовавших на тот момент данных основу наших рассуждений составляли различные варианты достижения Кюсю: путём ли скрытного перемещения в пересечённой местности, захвата транспортных средств, вкрапления малыми отрядами в состав направляющихся в район боевых действий британских сил, выдавая себя за отставших, выписавшихся из госпиталя или не имевших возможности проследовать дальше ввиду порчи путей бойцов. Информация, полученная позднее, заставила нас пересмотреть эти наработки.
Дальнейшее повествование кажется разумным сократить, так как многое из излагаемого Центру уже известно. Разведывательная группа, используя британскую униформу и акцент, выдавая себя местным за английское секретное подразделение, реквизировали автотранспорт и проникли на нём в Новый Токио. До получения сообщения от других отрядов нам удалось точно установить две вещи: агент Младший отсутствует в городе; противник был предупреждён о действиях Пруссия700, правда в самых общих чертах и предупреждён журналистом.
В этот самый момент Радиогруппа вышла на связь с Центром, откуда была, прежде всего, получена информация о положении дел на фронте, которое оказалось значительно хуже ожидаемого. Кроме того, оказалось, что центр располагает информацией о действиях отрядов, подчиняющихся объекту, т. н. Чёрных рыцарей на стороне противника, что значительно меняло и усложняло ситуацию. По итогам данных мероприятий со всей остротой встал вопрос об эвакуации. При этом направление на Кюсю, до этого рассматривавшийся как основное, стало малопригодным. После некоторых колебаний и консультаций с Центром было принято решение об эвакуации на базу Циндао. Вместе с тем, Центр не мог предложить Пруссии700 доступных вариантов: море прочно контролировалось противником в районе, отстоящем от Кюсю, а все наличные морские силы била задействованы в обеспечении отхода наших сухопутных подразделений с острова. Агентурный путь выхода через третьи страны был неосуществим ввиду того, что предупреждённый противник значительно усилил меры безопасности и проверки на всех точках, позволяющих отбыть с островов – морских портах, аэропортах и всех наличествующих. Оставался воздушный путь, но вражеская авиация постепенно завоёвывала господство в воздухе, все наличные силы наших Люфтваффе были над Кюсю, а сама активность врага ставила под угрозу любую операцию с упором на скрытность.
В конечном итоге мной было принято решение об эвакуации с использованием техники противника, которая не сразу будет идентифицирована врагом как цель. Не скрою, что ещё одним побудительным мотивом являлось стремление принести пользу в сложившейся ситуации, несмотря на вполне осознанный провал миссии. Целью была избрана находящаяся неподалёку от Нового Токио авиабаза Йокота, бывшая одной из крупнейших на Хонсю. Основной упор при ударе был сделан на внезапность, решительность и безжалостность. Подойдя под легендой отряда британской армии, готовящейся к погрузке в транспортный самолёт, на подступах к лётному полю нами был открыт шквальный огонь по вышкам охраны и всем замеченным постам. Последовал жаркий бой, из которого удалось выйти не всем, но, вместе с тем, британской авиабазе и базировавшимся на ней машинам был нанесён тяжёлый урон, от которого они не имели возможности оправиться в сжатые сроки (уничтожение диспетчерских вышек, подрыв топливных цистерн и подземного хранилища, порча полосы и загромождение её подбитой техникой), что давало некоторое облегчение для наших пилотов над Кюсю.
Операция завершилась успехом, но, вместе с тем, помимо трёх транспортных смолётов нам удалось захватить только пять истребителей, что делало нас уязвимыми для атаки любого вражеского авиасоединения. Это привело нас к мысли о необходимости запросить прикрытия у нашей авиации над Кюсю. Полёт прошёл без особенных сложностей, однако, почти сразу после того, как мы достигли Кюсю, по армии был передан сигнал о прекращении боевых действий, и дальнейшая транспортировка в Циндао носила мирный характер.
В настоящий момент, как и прочие немецкие войска, мы ожидаем отбытия с базы Циндао самолётами. По прибытии в Берлин отчёт будет уточнён и дополнен. Отряд Пруссия700 осознаёт, что данная миссия не может быть квалифицирована иначе, как провал и готова нести ответственность за это, но, вместе с тем, обращает внимание командования, что по прибытии на место обнаружилось много ранее неучтённых факторов, а основу проблем повлекли за собой действия предателя, что теперь уже не оставляет сомнений.
Командующий специальным батальоном Пруссия700 подполковник Мюллер

Альберт Кемпф дочитал донесение и потёр веки – дело было дрянь. Если бы кто-нибудь из его старых знакомых взглянул бы на него теперь, то, надо думать, вряд ли бы узнал старого служаку. И не потому, что это было следствием умелой маскировки, нет – Альберт Кемпф словно бы разом постарел на несколько лет за последние пару дней. Его щёки осунулись, морщины проступили, а глаза погасли. Почему? Наверное, потому, что он впервые признал себя стариком, смирился с этим диагнозом жизни, выставленным уже довольно давно, но до сих пор игнорируемом. “Ты не имеешь права стареть, ты нужен, необходим разведке и Фатерлянду!” – так он говорил самому себе все последние годы. Теперь же он не мог больше скрывать от самого себя – он хуже, чем не нужен, он вреден, ибо именно он проморгал предателя, почти потворствовал ему, забывшись в воспоминаниях о юности и дружбе. Ежу было ясно, что Дитхард Ритте не похож на своего отца, но Кемпф не верил, не мог поверить, что сын Фердинанда, любившего Германию столь истово, как мало кто мог, способен на предательство. И теперь только он должен нести ответственность за все последствия этого. Не храбрецы из Пруссии700, не фронтовики, истекавшие кровью на Кюсю – только тот, кто реально облажался, кто подставил их своей некомпетентностью, своей старческой склонностью принимать фантомы прошлого за реальность. И рассчитается, если это только возможно, он сделает это сейчас – встреча с генералом Гейдленом через 10 минут, что ж, ждать осталось недолго.
Генерал вошёл и сразу же выдал для внимательных глаз Кемпфа свою нервозность и смятение – со своими пышными, но всклокоченными усами, раскрасневшимся лицом и покосившимся воротником он был похож на встрёпанную хозяином собаку. Да, Франц Гейдлен так и не научился делать то, что, по мнению Кепфа, составляло одно из главным умений разведчика – скрывать то, что владело его умом. В другое время, раньше, он, возможно, даже устроил бы ему маленькую лекцию на этот счёт, но не теперь… не теперь…
- Кемпф! Я только что присутствовал на заседании Большого генерального штаба! – с этими словами генерал замолчал, словно бы желая, чтобы Кепф прочувствовал всё значение этих слов, или даже продолжил сам, но буквально въевшийся опыт заставил бывалого шпиона молчать тогда, когда собеседник изливал свои мысли.
- На экстренном совещании! – добавил Гейдлен, чтобы усилить впечатление ещё больше. Но скоро всё же продолжил. Он довольно долго говорил о том, что Кемпфу былу уже отлично известно – о ходе дел под Кюсю, об окончании боёв, об эвакуации – ещё одна ошибка: разведчик не  имеет права позволять себе пустословие.
- Благодарю вас, герр генерал, за то, что напомнили ход недавних операций. Но я вижу, что вы хотите сделать некоторые выводы и обобщения.
- Именно так, сказал бы я вам по чести, но от кого я не ожидал подобного, так это от вас! Этот провал нам будут припоминать ещё очень долго. И дело даже не в том, что мы не смогли добиться успеха – это могло бы найти понимание. Дело в том, что мы дали обнадёживающую информацию о деле, в котором успех, как мне дали понять, вообще был невозможен. Мы потеряли Циндао! Мы получили сильный удар, Кепф, серьёзные последствия, да… Мы оказались в очень сложном положении в Китае. И…командование требует наказать виновных. Прежде всего, мы должны провести внутреннее расследование и…
- В этом нет необходимости, герр генерал. Я полностью признаю вину и беру на себя всю ответственность за провал.
- Вы…что?! Значит, вы не станете отрицать! То есть, я хотел сказать…это…достаточно благородно с вашей стороны, но мы должны будем так же и принять меры…наложить взыскание, понизить в звании возможно, - произнёс Гейдлен улыбаясь.
- В этом тоже нет необходимости, герр генерал, - Кемпф легонько фыркнул сквозь зубы.
- Как?
- Я подаю в отставку. Сегодня же. Вы можете принять её, или, если сочтёте это более выгодным для поддержания престижа разведки, можете выставить меня с позором. Это не принципиально.
Лицо Франца Гейдлена претерпевало странные метаморфозы – расплывшаяся было на нём улыбка, сменилась выражением, напоминавшим лицо человека, испытывающего зубную боль, потом несколько успокоилось, но затем вновь исказилось, отражая на себе все оттенки подозрительной недоверчивости и страха. Кемпф даже немного пожалел беднягу – да, ему и вправду скоро придётся трудно. Без старой гвардии всё очень быстро может полететь к чёрту. Впрочем, как показали последние события, с ней теперь тоже.
Гейдлен не любил его, впрочем, это чувство было вполне взаимным. Кемпф при всём этом не мог сказать, что желал бы своему начальнику зла. И не только потому, что это означало бы зло и для службы – он не чувствовал к нему ненависти, может быть лишь некоторую степень презрения и раздражение, свойственную всякому профессионалу, мастеру, оказавшемуся под руководством бездарности. Хотя, в общем-то, Гейдлен не был даже и бездарен, или некомпетентен – просто зауряден, пресен, а Кемпф помнил о других, отмеченных славой людях и временах, да и сам принадлежал к ним.
Когда-то их считали четверо – самых знаменитых, умелых, безотказных разведчиков Рейха. Кемпф знал их всех, а с одним и вовсе дружил с самой школьной скамьи: Гейнц Кархоффер – крохотный, со смешными повадками, напоминающими какого-то мелкого грызуна – то безудержная активность, то стойка в бездействии на часы, хотя, конечно, это бездействие и было мнимым. Это был блестящий математический ум, настоящий гений по части комбинаторики, математического анализа и того, что он называл “теорией знака”. Почти все шифры, используемые ими теперь – его работа, почти все успешные случаи дешифровки вражеской переписки – плод его трудов. Теперь место человека в этом деле всё быстрее замещает машина, но вплоть до его последних дней Гейнц обставлял их всех… Когда три года назад его нашли, то решили, что он спит и не слышит – в последние годы он стал туговат на ухо и ещё более странен, чем всегда: присваивал людям вместо имён математические номера и константы – говорил, что так легче запомнить…
Вильгельм фон Даммер – он помнил его ещё молодым, в те годы, когда он, руководитель только что созданного отдела иберийских и латиноамериканских стран, только заслужил своё прозвище. Он был настоящим красавцем – высоченным, смуглым, сильным, с черными, как смоль волосами и эспаньолкой – настоящий Конкистадор. Пожалуй, из всех четверых именно на его долю выпало больше всего безумных приключений – тайное проникновение в южные Анды, организация антибританского сопротивления – память о независимости тогда ещё была жива в этих местах, переходы через заснеженные горные пики, погони, помощь индейцев, путешествие с боями через треть континента, сплав по Амазонке в Бразилию – пусть и союзную Британии, но куда как более лёгкую для того, чтобы затеряться без следа… И всё это – под легендой урождённого галисийца, отправившегося вызволять оккупированную и ограбленную вековыми врагами Испании землю. Никто так и не узнал правды вплоть до самого недавнего времени. Недавнее время… Фон Даммер плохо перенёс встречу со старостью, с немощью, но более всего – с отношением к себе, как к вещи, пусть и отлично, но отслужившей. Он был слишком дисциплинирован, чтобы позволить себе алкоголь, слишком горд, чтобы позволить себе слабость, слишком предан делу и строг к самому себе, чтобы позволить себе жалобу. Он руководил своим отделом, планировал в случае Большой войны новые восстания в латинских странах, обрабатывал информацию, думал… видимо слишком напряжённо. Кровоизлияние в мозг, после которого он не умер, нет, но позабыл даже собственное имя… Он и сейчас ещё жив – помещён в дом престарелых, более похожий на призрак самого себя – именно эта печальная история подтолкнула самого Кемпфа обратиться при контактах со Старшим и Младшим к легенде сумасшедшего дядюшки.
Фердинанд Ритте – мастер перевоплощений, как зрительных – он был блестящим знатоком грима, париков, масок, тысяч мелких уловок, заставляющих человека выглядеть старше или моложе, толще или суше,  но так же и внутренних перевоплощений – язык, слог, жесты, привычки – всё это он, казалось, мог менять, словно перчатки. Про него говорили, что в нём одном умещались сотни людей, но только Альберт Кемпф знал его истинное лицо. Или, может быть, только думал, что знал? Теперь, когда он стал свидетелем предательства сына, он не мог не задумываться – а так ли в действительности хорошо он знал отца?
Гейдлен был назначен четыре года назад. Это было следствием двух, пожалуй, причин – их неудачи с восстанием в Аравии, где поставки оружия и снаряжения оказались слишком большими, чтобы их можно было оставить в тайне, но слишком маленькими, чтобы переломить ситуацию. Во-вторых, же дело было в том, что кое-кого в высших сферах стала пугать сила III вспомогательного отдела Большого генерального штаба. И вот появился он -  стерильный послужной список – ни больших провалов, ни больших успехов. Он был неплох в том, что касалось организации, распределения обязанностей, знал толк в новой, технической стороне вопроса – вот только основа работы разведки всё равно коренится в знании людей – их тайн, их подноготной, их стремлений. И, понимая это, генерал, умеряя свои амбиции, слушал советы Кемпфа – вот, пожалуй, ценное достоинство – слушать он умел. Слушать, запоминать, применять. Но теперь это позади.
- Вы убеждены в правильности подобного шага? Я хочу сказать… хочу сказать, что все мы, все мы ценим ваш опыт и… Неудача – повод для выводов, мер, возможно, но радикализм – это вредно вообще, а уж в нашем деле…   
Даа.. Раньше Кемпф сказал бы, что Гейдлен будет рад отделаться, наконец, от его опеки – опеки человека, обладавшего несравненно большим авторитетом, чем он. Неужели он так боится?
- Безусловно убеждён, герр генерал. Это позволит всей службе и всей структуре остаться вне тех последствий, которые, несомненно, будет иметь этот провал, кроме того, кто единственно заслуживает их. Кроме того, мой срок подошёл – важно знать, где сказать стоп – и в отношении других, и в отношении себя самого.
- Герр Кепф, я… Я знаю, что между нами были…разногласия…и, тем не менее, я хочу сказать, что очень признателен вам за всё, что вы делали все эти долгие годы. И Фатерлянд тоже признателен – он не забудет, никогда не забудет….
- Он никогда не узнает. И это, безусловно, к лучшему.
Альберт Кемпф отдал честь, резко развернулся на каблуках. Ровно в 19:30 сразу в нескольких кабинетах третьего этажа был слышен резкий хлопок…

Отредактировано Ohgi Kaname (2015-04-22 23:06:08)

0

26

Часть 9, Конец

***
Фридрих Кройц стоял и смотрел на воду и зябко ежился. Может быть от ветра, который нещадно дул с востока, а может быть и от чего то ещё. Забавно, примерно так, в этих же местах и позе всё и началось – порт базы Циндао, серые волны и серые тучи, серая униформа на грузящихся на корабли солдатах – скоро все они покинут эти места, покинут навсегда. Фридрих Кройц глядел на бодро идущие колонны бойцов, не оглядываясь направляющиеся к трапам – довольные, улыбчивые, бодрые. Они смело и упорно делали своё дело, а теперь возвращаются домой, и не их вина, что Япония не была отвоёвана, а битва за Кюсю окончилась поражением  – жаль, что он теперь уже не может относиться к этому так же. Многие проходившие мимо бойцы, грузчики, даже матросы отдавали ему честь – после того, как именно он возглавил прорыв, его имя стало довольно известным.
Прямо сейчас целый взвод салютовал майору Кройцу, после чего продолжил свой путь, громким хором на манер марша напевая что-то про леса Шварцвальда. Фридрих помрачнел – он постарался скрыть своё раздражение и стыд – незачем его видеть солдатам – они всё сделали правильно, но после того, как конец колонны добрался до пристани и трапа, быстро развернулся и размашистым, даже ещё более чем обычно (ему говорили, что он вечно ходит так, будто отбивает ритм марша на парадном плацу) шагом двинулся прочь. Он шёл в госпиталь – надо думать, что это было последнее место, где всеобщее приготовление к отъезду ещё почти не было заметно, однако, скоро придётся убраться с Циндао и ему – условия мирного соглашения непреложны и однозначны. Невысокое двухэтажное здание, белое, словно халаты докторов. Там лежал Карл Цоллер – радист, почти ещё мальчишка, а ещё – настоящий герой.
Отступление, прорыв к побережью, организованный вывод войск – называйте как угодно, но это было настоящее пекло. В первый момент всё началось очень неплохо, мощь артиллерии и огонь и броня сухопутных крейсеров сокрушили подточенную японцами британскую линию обороны, пехота, ни в коем случае не уподобляясь бойцам Империи в изгнании, быстрыми и резкими перебежками под прикрытием пулемётного огня, миномётов, установленных в кузовах бронированных тягачей и БТРов, метких выстрелов снайперов, занимали позицию, чтобы так же в свою очередь поддержать следующую волну. Но потом появились они – найтмеры, заглохла своя артподдержка – орудия быстро грузились, подцеплялись, устремлялись догонять отрывающиеся войска, но в то же время и оставляя их без поддержки. А вот вражеские пушки, напротив, проявились со всей своей убийственной мощью.
Требовалось выдерживать точнейший баланс между скоростью перемещения – иначе враг пристреляется и накроет всех огромными фугасами и силой обороны флангов и тыла, которые постоянно кусали злобные осы – найтмеры. Пушки то и дело приходилось снимать, раскладывать, наводить, два раза потребовались даже небольшие контратаки. И всё же худший момент настал тогда, когда к их порядкам стала приближаться вражеская авиация – сразу с двух направлений. Это было похоже на начало конца – к счастью своя авиация выручила, но всё же это вызвало лёгкое замешательство. Именно из-за этого, наверное, один из сухопутных крейсеров несколько оторвался от пехоты, всё ещё лежавшей в ожидании воздушного удара. Именно там и находился Фридрих Кройц, координируя из его бронированного чрева действия частей – благо машина располагала мощной радиостанцией и, фактически, могла играть роль импровизированного штаба. Вот только первый же бросок гранаты подобравшихся слишком близко вражеских пехотинцев повредил антенну. И не важно, что очень скоро они были подавлены пулемётами и рассеяны – командовать с этой удобной, защищённой позиции больше было нельзя. Единственным и наиболее логичным выводом было перебраться во вторую машину, вот только это означало рывок через несколько десятков метров по самой кромке линии атаки. Они сделали это. Откинули люк, выскочили, чтобы петляя ,словно зайцы, броситься влево – к своей цели. И именно тогда Карл Цоллер закрыл его своим телом, закрыл от очереди раненного британца – едва заметного в грязи и траве, истекающего кровью, из последних сил, похоже, поднявшего штурмовую винтовку. Британца уже даже не пришлось добивать, но будь Фриц проклят, если он остался жив только благодаря бойкому радисту. Он доволок его до места назначения, но уже тогда ему казалось, что дело плохо. И всё же парнишка оказался поразительно крепким – потеря крови, которая могла бы оказаться фатально и для куда более крепкого бойца, была бессильна против его молодой жажды к жизни. Но раны были тяжелы – задеты внутренние органы, да и должным образом обработать их сразу не удалось, из-за чего в организм попала и ещё какая-то дрянь, вызвавшая заражение. Врачи не желали его перевозить с Кюсю, но выбора не было. Кройц сидел над койкой Карла всё время полёта небольшого одномоторного поршневого самолётика, медленного, бесполезного в бою, но обладающего ценнейшей способностью садиться и взлетать почти с чего угодно. И он выдержал и это!
А теперь… Фридрих стоял, глядя на то, как строгий и усталый врач в маленьких очочках на самом кончике носа-кнопки и больших резиновых перчатках снимал их, чтобы сделать запись о моменте и причине смерти Карла Цоллера, фельдфебеля, уроженца города Регенсбурга – Кройц и не знал, что тот был его земляком-баварцем, девятнадцати лет. Время – 11 часов 44 минуты, причина – остановка сердца. Кройц стоял, не зная, что сказать, да и следует ли что либо говорить доктору, не зная, зачем он вообще тут стоит теперь так долго, загораживая дверной проход, не зная, почему на пол стали капать мелкие капли, а на губах появился лёгкий привкус соли. Он вышел, наверное, излишне резко из палаты, успев перед этим сделать только одно – надтреснутым и будто-бы тоже больным голосом осведомиться о том, здесь ли лежит майор Грюнхерц – руководитель оборонявшей его войска авиагруппы, вроде бы тоже получившие боевое ранение. Доктор немного раздражённо ответил, что у герра майора не ранение, а обострение контузии под действием перегрузок и нервного напряжения, что сейчас он уже почти полностью оправился, и что искать его надлежит в палате номер 12.
Безусловно, героического аса следовало поблагодарить, но главным образом дело было не в этом – Кройцу нужен был повод, чтобы покинуть ту комнату с холодным осввещением, где лежал человек, пожертвовавший своей жизнью, чтобы спасти его, но не мог уйти просто так. Уйти просто так…было в этом что-то почти предательское. Но и стоять в бессилии и немом укоре глядя на эскулапа было бы неправильно. И вот майор Фридрих Кройц стучит осторожно и негромко в дверь палаты номер 12 и слышит в ответ “Входите”. Он ожидал увидеть лежачего больного с измученным лицом и мутным взглядом, но вместо этого перед ним предстал почти безукоризненно одетый, но и в самом деле хмурый молодой офицер, стоящий перед небольшим оконцем, глядя в серо-туманные небеса.
- Герр Грюнхерц?
- Да. Я…я уже можно сказать, здоров – сегодня выписывают отсюда. Условие – не совершать в ближайшее время никаких безумств – так это называет доктор Фринкель – это значит никаких полётов. Впрочем, вплоть до самого возвращения в Рейх они мне определённо и не светят. А вы, должно быть…
- Майор Кройц. Я пришёл выразить благодарность за себя и за всех своих ребят, за то, какой отменно надёжный зонтик вы раскрыли над нами в тот самый жаркий последний день. Вы спасли много жизней.
- Это – моя служба, - сказал обитатель палаты доаольно холодно, будто вспомнил о чём то. Кройц догадался быстро и почти машинально озвучил свою идею вслух.
- Вы потеряли там кого-то?
- Разумеется, я потерял – вам ли в пехоте не знать, что боёв без потерь не бывает!  Хотя…я, конечно, понял ваш вопрос – да, я потерял…друга, ученика. И, наверное, самого лучшего пилота, какого я знал.
После этого пилот надолго замолчал. Не нарушал тишины и Кройц. Трудно сказать, сколько они стояли так, думая, вспоминая каждый свой, непохожий, но в главном одинаковый эпизод из этой короткой, но жестокой войны. Может быть меньше минуты, а может и добрую их дюжину – время вещь относительная, особенно тогда, когда самым важным для человека становится то, что у него внутри, а не то, что происходит вокруг. У внутреннего мира свои часы и график работы. Но в этот момент их внутренние часы работали в унисон. Наверное, именно поэтому всё так и получилось…
Фриц очнулся первым и уже собирался уходить – необходимые слова были сказаны, а после этого они оставались не более чем незнакомцами с униформой - наверное, единственным, что их роднило. Он не сделал этого только потому, что думал о словах прощания – молча развернуться и уйти было бы некрасиво, а они не приходили на ум.
- Майор, я думаю, что мы оба должны…что нам стоит…ну, назовём это обмыванием вашего нового звания – вы ведь получили его недавно, как мне кажется, в тот самый день, когда мне довелось вас прикрывать. И ещё, - он всё же сказал это, пусть и после паузы, - да, мы должны помянуть их. Всех. Если, конечно, вы можете – это же я теперь праздно лежащий – мои бойцы на исправных машинах уже покинули базу?
- У меня дело схоже – части грузятся под руководством морских офицеров, всё строго по графику. Думаю, что они переживут невозможность отдавать часть и держать равнение на мою продрогшую на морском ветру фигуру. Я согласен, если только это не повредит вам в нынешнем положении – я то здоров и на меня не насядет консилиум врачей, если я нарушу их строгие распоряжения.
- Я, кажется, уже говорил, что ничего серьёзного – на земле, по крайней мере, а не в небе со мной произойти уже не может. Я должен выйти на волю сегодня. Чуть позже, правда, но, думаю, что несколько часов в таком деле уже ничего не могут поменять.
Очень скоро со скрипом открылась перед двумя майорами знакомая дверь Офицерского клуба – тёплой обители вечно оживлённых, краснолицых – от вина, от споров, от игрового азарта, командиров армии Рейха. Вот только в этот раз всё было не так, как обыкновенно. Помещение было мрачным и пустым, не играла музыка из радиоприёмника, никого, кажется, не было.
- Фрау Юнгвель! – Кройц в последней надежде позвал румяную и пухленькую хозяйку заведения.
- А? Что угодно, господа офицеры? Какая радость, что ещё не все уехали! Я уж и не знала что делать.
- Скорее радоваться следует нам – разве вы тоже не должны эвакуироваться из Циндао?
- Да, но я надеялась, что получится распродать что-то из запасов, чтобы не перевозить их с собой. Да и кому понадобится в Германии здешнее пиво?! Смех и грех! Но сюда почти никто не наведывается в последние дни. Так что вам угодно?
Кройц задумался – для того, что они задумали, пиво не годилось.
- Шнапс. Киршвассер, если есть, - Грюнхерц выручил его.
Они сели за стойку и уже через несколько минут стали обращаться друг к другу на ты.
- За Карла Цоллера – лучшего радиста, которого я знал, настоящего храбреца!
- Прозит!
- Даа, если бы не он, то меня бы здесь не было.
- Ну, про Хироёси ты уже слышал. Есть в этом что-то…что заставляет задумываться. Здесь могли бы сидеть два совсем других человека, это было в их воле, от них зависело. И они выбрали для нас жизнь, а для себя – смерть. Понимаешь, Фридрих, мы теперь живём в долг! Что нам сделать, чтобы уплатить его?! Не знаю как ты, а я теперь до самой отставки, поднимаясь в небо, буду помнить, кому обязан.
- Не знаю, Эрих, не знаю. Наверное, делать то же, что и раньше. Делать то, что велит нам долг.
- А в чём он, этот долг? - Грюнхерц вдруг резко поставил стакан на стол, глаза его горели.
- Я думаю…
- Прости, Фриц, я ещё не окончил. В чём он? Одинаков ли он для нас? У Хироёси был долг – вернуть свою землю, свою Родину назад. Он при мне поклялся, что бойцы-десантники ступят на землю Японии – и они ступили. Он сражался за это и за это погиб – он не хотел уходить оттуда, Кройц, он хотел, да, чёрт возьми, он хотел умереть, уйти вспышкой в небе над своим Фатерляндом! Я слышал в его голосе радость, когда он решил отдать за меня жизнь – потому, что он не знал, что делать, как разрешить эту дилемму в противном случае! А мы? Кройц, что мы там делали на Кюсю? Чего добились? Почему ушли?
- Приказы не обсуждаются. Приказы выполняются. Это был приказ: командования, руководства, страны. Мы должны были им помочь.
- Помогли?! Я ни в коем случае не говорю, что приказам не нужно подчиняться, но я хочу понимать, что я делаю, потому что за действиями, даже и куда более маленькими, следуют последствия, следует ответственность. Мы ведь бросили это дело, Кройц. Бросили их… Не спорьте – я знаю. И это было неправильно. Если мы встали за них в этом бою, то нельзя было  относиться к этому так…так… Простите. Это был мой ученик, мы вместе с ним разрезали на лоскуты небо, он был храбрец, он спас мою шкуру, но я понимаю, что, видимо, ему повезло, ему чёрт подери, повезло, что подвернулся такой случай, потому что иначе что? Только меч в брюхо по их треклятому обычаю. И ведь к тому оно все и шло с самого начала, похоже…
Кройц молчал. Его лицо было похоже на каменное, только капля пота медленно, липко и гадко стекала через его лоб. К этому шло с начала – да, ты сотню раз прав, ас, ты тысячу раз прав – счастье, что даже и не знаешь насколько. А вот он, Кройц, знает. Он знает, молчит, держит это в своём разуме и сердце, словно яд, который, он чувствует это, со временем разъест его изнутри – с каждым воспоминанием, с каждой встречей с товарищами, с каждой фразой, которую служба ещё заставит его произнести о долге и о чести. Ты всю свою жизнь ненавидел ложь. Ты…ты, будто бы и не солгал – просто молчишь, но это молчание хуже всякой лжи. Но всё же, что-то нужно сказать, объяснить ему, или самому себе?
- Всякий офицер, всякий солдат, но уж офицер в особенности, должен знать, хоть бы и для себя самого, за что он сражается. Есть…официоз, слова, красивые, правильные, выверенные людьми, умнее нашего: об исторической миссии, о щите цивилизации, о единой под германским царственным и рыцарственным орлом Европе, о Фатерлянде, о гордости и чести. Это всё – верно, всё нужно. Но, признаться, для меня превыше этих слов есть ещё кое-что.
- Что же? За что вы идёте в бой, герр майор? Я не стану скрывать, что я шёл в бой за небом. За тем ни с чем не сравнимым чувством, словно ты – стрела, пущенная..Кем? Титаном, циклопом, самим Создателем с земли в облака. Что ты – птица, лучше птицы – ты обгоняешь их! Бой и полёт – ястребиная стихия… Небо прекрасно и величественно с земли, Кройц, но нет ничего прекраснее прямо там. А ещё оттуда всё кажется таким…нет, не ничтожным, конечно, но приходящим, временным, несравнимым с его величием. И ты сам, смертный человек, один из миллиона, из легиона, из прорвы будто приобщаешься к этой вечной величественной загадке! Плюс, делаешь это не праздно, а во имя…вот всего того, что вы перечислили сейчас.
- А я… В детстве мой брат, музыкант (впрочем, тогда он ещё не был музыкантом, а только учился, но это не важно – он стал им теперь) сыграл по просьбе отцова шурина, который пришёл к нам в гости одну песню. Я запомнил её уже тогда. Потом я снова и снова встречался с ней – в армии, в Вильгельмсхаффене, здесь. Я шёл с ней в атаку в тот самый день ,когда мы отправились на прорыв. Это Стража на Рене. Не слишком сложные слова, известные чуть не каждому немцу – для меня это то, что каждый раз одной короткой строчкой напоминает мне о том, ради чего всё это. “Отчизна может спать спокойно, Отчизна может спать спокойно, до тех пор, пока стоит, стоит на Рейне неусыпная стража!”. Вот за что мы сражаемся! Вот за что я сам, в конце концов сражаюсь! За то, чтобы наша Родина могла спать спокойно! Я спрашивал у брата – эту песню написали в 1840-м году, когда французский премьер-министр Тьер заявил, что Рейн – естественная граница для Франции. Германия, раздробленная, слабая, лежала тогда перед грозными французами и боялась их. Многое поменялось потом, Франция была разбита, мы сплотились, стали сильными, может сильнейшими, но фронт – он не исчез совсем – лишь отодвинулся с Рейна, из-под самых наших окон сюда – на край света, в восточные моря. И это – очень хорошо. И это – не произошло само по себе. Это мы, солдаты Рейха оттолкали его сюда. Оттолкали сюда войну. Но если мы не будем этого делать – она вернётся. Я здесь – в земле, где я не понимаю ничего, даже самый язык местных для меня загадка, дики их обычаи, не по вкусу еда, а их лица для меня – словно одно расплывчатое пятно. Но не будь меня здесь, не будь тут таких, как я  – война начнёт ползти назад, может и медленно поначалу, но неуклонно. Пока стоит стража на нашем “Рейне”, мой брат может сочинять прекрасную музыку, играть, учить, а его ученики будут слышать эти звуки, а не свист снарядов. Будет тихой и размеренной жизнь в моей родной местности, её тихую сельскую картину не прорежет колючая проволока злобной извивающейся змеёй, не появятся язвы воронок. Будут сиять огни в Мюнхене, добрые бюргеры будут пить доброе пиво, детишки будут возвращаться из школ, а рабочие - с фабрик, на которых они производят одежду, машины, порошок для стирки, а не порох, мины и шрапнель. Будет гордо и царственно гулять по Тиргартену красивая фрау с маленькой собачкой, будет строить глазки офицеру в отпуске с закрученными усами, а не убегать, тщетно ища защиты, от бомбёжки с неба. Будут работать учёные, утверждая наше звание самой изобретательной и рациональной нации в мире, будут творить поэты… А мы – мы будем стоять здесь, железным забором, ограждая это царство обычной, но оттого не менее замечательной жизни от всего того, что сами мы навидались не раз в сражениях и после них. Европа ведь уже и забыла что такое страх! Война – это что-то из газеты, это далеко, немного любопытно перед утренней сосиской с горошком – не более. Мы – для того, чтобы так оно и оставалось. Так я это себе представляю и, наверное, готов даже за это и умереть.
- Всё верно, Кройц. Слова, достойные мужчины. Но почему же мы тогда уходим, а? Почему снимаемся с якоря и сдаём нашу позицию, придвигаем назад по твоей, и весьма здравой, логике войну?
- Потому, что мы проиграли.
- Значит, мы всё же проиграли? А когда? Мы сражались, как сотня дьяволов, били британцев, а потом, вдруг, обнаружили, что проиграли? Похоже, что что-то было неладно с самого начала… Что-то недосчитали там господа-штабисты, а мы давали сдачу в наших жизнях…
В эту самую секунду Кройц понял – он подлец, он подлец, потому, что молчит, подлец, потому, что сам, сам, чёрт дери, своими действиями, своим молчанием плюёт на всё, о чём сейчас с таким жаром говорил. Они отступают. Они сдают позицию в пользу врага и в пользу войны. И это, он знает точно, было предопределено с самого начала! Люди может быть даже и не имеют на самом деле права выбора – жизнь не всегда оставляет его, но они должны хотя бы знать за что, во имя чего, они делают то, что делают!
- Эрих, майор… Я, - в горле было сухо, как в пустыне, в голове пульсировала  мысль, что после этих слов, после этих слов Эрих Грюнхерц выплеснет остатки шнапса ему в лицо, назовёт мерзавцем и будет прав, - мне необходимо сказать вам кое-что важно. Признаться.
- Что с тобой, камарад? У тебя лицо, будто тебя сейчас хватит приступ! Ты перебрал? Ты чувствовал, что трусишь в бою? Так не важно, так всё чувствуют, важно ,что ты это преодолел! Ты убил своего по ошибке? Что случилось?
- Нет. Я знал. Я с самого начала знал!
- Что?! Наш план?
- Знал, что всё так кончится. Это было запланировано. Больше того, иначе и быть не могло.
- О чём это ты?!
-…………………………………………………………………………………………….и, таким образом, он спланировал это всё с самого начала. Я должен был спасти как можно больше немцев. Надеюсь…надеюсь, что мне это удалось. Но главного это не отменяет, - я знал. Я знал!!! И ничего не сделал. Наверное, теперь вам не захочется делить со мной шнапс, майор, а может быть и вовсе смотреть на меня, но я не мог не признаться.
- Я. Я не питая к вам презрения. Вы своё отыграли в бою, отыграли кровью. Но каков ублюдок!
-Кто?
- Фон Шолль! Дорого обходятся! А значит – надо сократить! Как на птицефабрике у моего двоюродного деда: куры слишком расплодились, корм подорожал – так под нож их. Под нож! Живых людей, которые верили нам. Верили, что мы вернём им их дом! А мы… - Грюнхерц встал.
- Вы уходите?
- Мне нужно…освежиться. Ополоснуть лицо – иначе я так и буду чувствовать себя облепленным грязью. Но я ещё вернусь. И мы обсудим это. Мы обсудим. Фрау Юнгвель! Фраую Юнгвель, проводите, пожалуйста, меня до уборной – я здесь не часто бывал раньше, да и немного…дезориентирован…от новостей.
Кройц остался один. Не удивительно. Он уже давно не чувствовал себя таким одиноким. Жены и детей нет, да, видимо, и не будет. Его служба – его жизнь – его семья. Но как же он был отделён, отрезан от всех тем знанием, которое носил, не смея разгласить! А теперь… Теперь что?
- Кройц, вот вы где! Я ищу вас уже минут пятнадцать! Довольно неожиданное место. И вид у вас потрёпанный. Соберитесь – всё прошло много лучше, чем можно было бы ожидать, а у меня есть для вас хорошие новости.
На пороге Офицерского клуба стоял Гельмут фон Шолль собственной персоной – улыбающийся, подтянутый, с папкой чёрной кожи подмышкой, с орденами, сияющими на мундире.
- Герр подполковник…
- Генерал. С недавних пор.
- Вот как?
- Да, Кройц, именно. Вы, видимо, предаётесь самому страшному и бесцельному из грехов – унынию? Напрасно. Мы проиграли немногим больше, чем выиграли, да и то в основном потому, что у нашего дипломата в Британии, судя по всему, сдали нервы. Вы сражались отлично! И вы спасли много жизней – я сегодня проходил мимо порта – солдаты отнюдь не кажутся удручёнными, так берите с них пример, отец-командир! Они едут домой! Закалёнными! Непобеждёнными! Как и вы, герр подполковник! Не время тихо пить в углу – вас может ждать ещё многое.
- Подполковник?
- Маленький подарок, награда, и, может быть, аванс. Я повысил вас не для того, чтобы смотреть на повешенный нос. Вы стойкий боец, опытный, надёжный. И вы знаете, что такое приказ и что такое необходимость. Вы можете пригодиться армии. И вы можете пригодиться мне. Уверяю, в Берлине я не забуду упомянуть о ваших заслугах.
- Заслугах… А как вы смогли получить генерала? Ведь…это же был провал! Мы ушли, мы проиграли!
- В некотором роде, не скрою, мне повезло – Старик, Альберт Кемпф из разведки взял всю вину на себя! Там у них что-то стряслось, довольно скандальное – я ещё точно не знаю что – всё больше странные намёки, но нам это полезно. И это верно по сути – именно с неверных разведданных всё и началось. Не может хорошо окончиться дело, начавшееся с неверных предпосылок. Мы не получили никакой помощи от сопротивления внутри страны. Я доказал это командованию, указал на неучтённый фактор в виде сил, прибывших с принцем Шнайзелем, на его колоссальный линкор, ну и оказался убедителен. Я возвращаюсь на работу в оперативный отдел Большого генерального штаба – пусть не на первые роли, но я ещё молод, многое светит впереди. И мне нужен помощник с фронтовым опытом, тот, кто видел лицо современной войны. Что вы скажете, если… Ааа! Шайссе!
Грюнхерц пролетел через комнату, как разящая молния и со всего размаху ударил с криком “Ублюдок!” фон Шолля по лицу, опрокинув его на пол. Впрочем, добивать упавшего он не стал.
- Вот как! Вот значит как… - сказал генерал Гельмут фон Шолль, поднимаясь на колено и вытирая кровь из разбитой губы рукавом.
- Да! – крикнул Эрих, его глаза всё ещё пылали ненавистью.
- Ну конечно, я должен был догадаться, что наш рыцарь-крестоносец всё же разболтает, нет так ли, Кройц? Позвольте вопрос, небольшой, несложный: если вы были против моего решения, так какого же чёрта вы всё же стали мне помогать!? А вы, герр летающий цирк, почему вы всё же пошли в армию, если до сих пор закатываете истерику от того, что на войне не обходится без потерь!? Я мог бы, наверное, арестовать вас за нападение на старшего по званию, но не стану – катитесь к чёрту. А вот вы, Кройц… Жаль. Действительно жаль. Но…
- Если вы…герр генерал, - эти слова Грюнхерц почти физически выплюнул, - думаете, что этим всё окончится, то вы сильно ошибаетесь. Я…я вызываю вас! Вы – бесчестный человек, вы – мясник, кровавый подлец, не достойный звания офицера! Я говорю это вам при свидетеле, и если вы не примите вызова, то…
- То что!? Бойцовый петушок, мы живём в новом веке – а в нём такие как ты бретёры – анахронизм. Впрочем, попробуйте, господин пилот, испытайте фортуну! Когда вы в последний раз держали в руках ваш Вальтер? А я, так уж вышло, был чемпионом среди работников Штаба по стрельбе с 50 метров... Так как, герр майор, будет дуэль, или уже нет желания? Сейчас времени у меня на это нет, но через несколько недель в Германии, я, возможно, смог бы уделить вам время.
- Я… знаю кое-что, что достанет вас получше!
- И что же?
- Огласка! Все, все до последнего офицера, до последнего солдата узнают о том, что вы сделали, о том, в чём вы виновны.
Кройц, смотревший на всю эту сцену с близкого расстояния, успел уловить быструю, лёгкую, тут же смытую, но всё же скользнувшую по лицу генерала тень страха – неужели его броню спокойствия и призрения удалось чем то пробить?
- У вас нет подтверждений! Нет доказательств! Вы будете выглядеть как свихнувшийся на почве контузии и тяжёлых потерь безумец. И всё это в том случае, если я не дам хода делу о нападении. Решили со мной потягаться? Боюсь, вы переоценили свои силы!
- У меня есть подтверждения! Я был в этом деле с самого начала. И я смогу дословно передать всё, а так же доказать примерами из реального хода событий. Бойцы знают меня – они мне поверят. Я не контуженный, у меня нет поводов вам мстить – вы даже сильно способствовали моей карьере. И уж точно в этом случае скандал достигнет Берлина, а там господа всенепременно решат разобраться во всём сами…
Фон Шолль медленно повернулся к Кройцу, лицо его было напряжено, глаз дёргался. Было похоже, что он претерпевает мучительнейшую внутреннюю борьбу.
- Вы… правы, Кройц. В этом случае эту историю мне замять не удастся. Я буду разоблачён и, вероятно, погибну – господа-командующие не преминут повесить на меня все свои более ранние ошибки и просчёты, а как будут ликовать враги моего отца. Я мог бы, возможно, пристрелить вас обоих, сказав, что вы напали на меня, а я защищался, но это тоже вызовет слишком много подозрений, а кроме того… - было похоже, что Шолль рассуждает вслух, а принимая во внимание темы, на которые он рассуждал, это выглядело достаточно жутко. Ко всему в его руках каким-то почти магическим образом материализовался пистолет.
- Что?
- Кройц, я ещё могу понять Грюнхерца, этих рыцарей неба, которые забыли в своих эмпириях, что такое настоящая война, но вы! Вы! Почему вы так упорно желаете вывести меня на чистую воду, уничтожить, разоблачить, когда и сами не хуже меня понимаете, что иначе не бывает – просто я один из немногих, кто не обманывает самого себя, кто не боится произнести это вслух, а так же подготовиться заранее к последствиям!? Неужели вы думаете, что я – садист, что я из удовольствия, или из корысти отправил их всех умирать? Да они сами мечтали об этом! Они осаждали Штаб и меня с самого приезда просьбами отправить их в бой за Японию! Мне просто хватило решимости, незамыленности взгляда, чтобы оценив этот нарыв принять решение, что его необходимо вскрыть. Ну посудите сами, здраво, трезво – сколько бы оно могло так продолжаться!? Год? Два? Десять? А потом? То же самое! С тем же эффектом! Только каждый год – это траты, это падение боевого духа, натуральное отчаяние… Вы видели их командиров? Говорили с ними? То, что они не проткнули свои животы – это во многом результат моего обещания! И вы осуждаете меня…
- Осуждаю? Нет. Я… я за правду, я с детства за правду. Если вы правы, то вы тем более должны были сказать им – они бы это приняли.
- Вот как? А вы? А господа генералы в Берлине? Они бы это приняли!? А ваши собственные войска? Неужто они стояли бы насмерть, если бы знали, что шансов нет?
- А ещё в этом всё же был личный интерес – вы говорили, что здесь оказались несправедливо, что это ссылка, что вы сделаете всё, чтобы вырваться отсюда. Вы ненавидели их – японцев – одиннадцатых, как вы их именовали на британский манер. Это – правда. И я должен был сказать её уже давно.
Фон Шолль замолк. Он молчал и только лови воздух ртом, будто выброшенная на берег рыба. Из его глаз медленно потекли слёзы – он явно всеми силами старался сдержать их, если бы это зависело только от усилия воли, то он высушил и испепелили бы их за секунду, но в реальности ничего не выходило.
- Вы не знаете… Вы ничего не знаете… И… У вас нет семьи! Нет любимой! А я, я был помолвлен! Свадьба должна была состояться точно на следующий день, после того, как в реальности я прибыл сюда, в этот забытый всеми богами, кроме Тантала, место, где сразу по прибытии контр-адмирал Вальдер-Майек сказал, что надеется, что мы станем хорошими друзьями – нам работать вместе ещё не меньше пяти лет! У меня была моя Анна-Мария, моя дорогая, похожая на цветок орхидеи красавица, любимица всего света – которая согласилась стать моей. Была карьера, был круг друзей, были любимые заведения в Берлине, был клуб игроков в преферанс, была своя жизнь. И вот в секунду… Всё рухнуло! Пять лет? Десять! В режиме чёртовой секретности – и пусть существование базы Циндао и армии Империи в изгнании уже давно секрет Полишинеля для любого компетентного британского офицера, но ни писем, ни звонков, ни телеграмм – ничего! Вернуться через десять лет – всё равно, что вернуться с того света! И за что? За то, что подкупленный деньгами или обещаниями карьерного роста – не важно приятель-предатель по наущению врагов отца оболгал меня, заявив, будто я непочтительно отзывался об императорской фамилии, будто с пренебрежением отзывался о талантах начальника Генерального штаба, хуже того – совсем уж какой-то бред безумца – будто рассуждал на тему организации военного переворота! Отец сам сделал всё, чтобы отослать меня, пока ему не удастся всё уладить, хотя я на коленях умолял его не делать этого, дать мне возможность выступить ,оправдаться, вызвать – точно как и вы, господин Грюнхерц, мерзавца ну дуэль – всё что угодно, только не покидать города до свадьбы. Но он отдал приказ, а армия – напомню вам это, господа, это подчинение. И я, будто в старой сказке, д в плохом сне-кошмаре, оказался по воле злого волшебства перенесён на край земли, за тысячи миль от всего, что знал и любил. Только вот не нашлось бы доброго мага, который вызволи бы меня отсюда – только собственный разум, строгий расчёт – вот на что я понадеялся и чем спас себя. Да, я ненавидел этих одиннадцатых, как и всё тут в Циндао, начиная от пива и заканчивая небом. Но решение своя я принял не по этому. Кто же после этого подлец, господа? А кто просто отвечал на подлость и несправедливость?
-  Я вижу, что с вами обошлись несправедливо, герр фон Шолль. Но вот что я вам скажу – подлость – не повод самому становиться подлецом. Несправедливость – не повод быть несправедливым к другим. Это – не оправдание.
- Что же, всё в соответствии с христианской моралью, а, Кройц? Подставь другую щёку? – спросил Гельмут фон Шолль с ухмылкой, которая, вероятно, должна была быть едкой, но вышла кривой, робкой и вымученной.
- Нет. Только оставаться честным и помнить о совести! – это Эрих Грюнхерц впервые произнёс фразу, немного задавив всё ещё бурлящий внутренний пыл.
- Возможно, - тяжело сказал генерал, - но что же делать теперь? Теперь…что вы хотите?
- Ничего. И мы… я не думаю, что мы будем разглашать всё это, Эрих. Не ради него – ради тех, кто погиб, чтобы никто не сказал, что это было напрасно!
- Но как же! Мы… Я… Ты прав, Фриц, я не желаю, чтобы кто бы там ни было, случайно или намеренно сказал, что Хироёси Хаябуса, да и все остальные отдали свои жизни просто так. Я, как бы и не восставало против этого во мне что-то, согласен.
Фридри Кройц улыбнулся – впервые за все эти дни по-настоящему, широко и открыто, как делал он это раньше. Да. Так они и поступят.
- Вы, я вижу, всё уже решили, господа. Но всё же, я хочу знать – что, по-вашему, делать мне? – голос фон Шолля дрожал, глаза горели безумием.
- Мне нет дела, - ответил Эрих Грюнхерц с усилием, кивком головы попрощался со своим новым другом и, сказав, что у него опять после всей это треклятой нервотрёпки сковало болью голову, и что если он хочет ещё хоть раз вернуться в небо, то он должен это побороть, а потому не должен усугублять. С этими словами он вышел, держась рукой за левый висок.
Кройц остался.
- А вы? Что вы мне скажете!? Покаяться? Уйти в монастырь? Застрелиться!? – пистолет всё ещё был у него в руке, он смотрел на его гладкую металлическую фактуру со злым, отчаянным, безумным видом. Кройц  понял, что сейчас, похоже, нужно дейстовать – резким движением он даже не врывал – выбил оружие из рук у генерала. Тот горестно поднял на него взгляд, а потом рассмеялся.
- Что? Против самоубийств, да? Тоже христианская мораль не позволяет? Что вам до меня? Нет. Я… я не знаю и сам, но вряд ли я бы стал стреляться. Не раньше, чем я услышу от вас, от человека, который сделал всё, что я у него просил, но после этого стал меня презирать, что мне делать? Что мне делать, чтобы вы сказали – этого довольно?
- Ничего. И вы правы – смерть – не выход здесь. Вам нельзя умирать – это было бы слишком просто. Вы должны жить, герр генерал, жить, помнить что сделали, раскаиваться не раз – один и навсегда, но всё время делом оправдывать, закрашивать свою вину. Вот как я думаю об этом, герр генерал и вот что я бы вам ответил.
- Но что? Что можно сделать, чтобы “закрасить” это?
- Почему вы меня спрашиваете об этом?
- Потому что вы – благородный человек, а ещё – человек милосердный. Потому, что я понял… что когда я вернусь в Берлин, на родину, домой, когда я возьму за руку свою любимую, то после ваших слов, если они так и останутся висеть на моей шее мне трудно будет смотреть ей в глаза.
- Я не знаю, герр генерал. Но знаю, что вы – человек умный и талантливый, что вам ещё долго жить, а значит можно много успеть. Случаи представятся. Наверное, просто в каждый такой момент нужно будет сделать правильный выбор.
- А вы всегда знаете сами где какой? Где верный, а где ложный? Что вы будете делать теперь?
- Ничего. Служить. Стоять на страже, чтобы Родина могла спать спокойно.
- Вы настоящий солдат, Кройц. И… чтоы вы в итоге не думали обо мне, но я горд, что вы служили под моим началом. Вы герой, Кройц. И вы относитесь к этому так просто. Я – нет. Я человек, у которого…. Впрочем, я не должен это говорить – это слабость. И… я попробую сделать так, как вы говорили. Боюсь только, что некому будет проверить мои результаты.
- Вы сами их проверите. Я думаю, это всё же будет вам по силам.
- Я должен улетать – самолёт, последний самолёт в Берлин отбывает через десять минут. Хха. Строго говоря, я приходил за вами.
- Это – не моя роль. Мне лучше в поле.
- Что ж, наверное, да. Прощайте, Кройц.
- Прощайте, Гельмут.
В последний момент Гельмут фон Шолль обернулся в дверном проёме, услышая не фамилию, не чин – имя. Майор Фридрих Кройц ободряюще смотрел ему вслед.

+2

27

Новый рассказ:

Лица в дыму

Юфи организует Специальную Административную Зону в Японии - небывалое событие для Империи, так неожиданно поставившее партизанскую войну с Японским сопротивлением на колени. Что из этого выйдет? Чем всё повернётся? Читайте уже сейчас:

Начало, часть 1

Лица в дыму.

Весело и празднично начинался тот день. Да и в самом деле, как могло быть иначе: местные получали величайший дар в своей истории. Великодушием принцессы Юфемии одиннадцатые получали назад своё имя, своё право, свою страну. Под протекторатом Британской империи, разумеется, но всё равно. Вот уже больше полувека не бывало такого, чтобы Британия когда-либо отступала в вопросах колониального порядка. А уж здесь, после убийства принца крови, после беспорядков, после неповиновения – Алан был удивлён, очень удивлён, что её высочество принцесса Корнелия не насадила головы бандитов на копья. Образно выражаясь, разумеется.
Город был убран как девушка на выданье, повсюду ленты, флажки, лепестки вишни (как бишь её эти одиннадцатые… нет, уже японцы называют). Для приехавшего в Новый Токио год назад студента город открылся с совершенно новой стороны.
Первое впечатление определяет многое, порой очень многое в отношении. Первое впечатление 17 летнего Алана Гровера было сильно испорчено сперва путешествием на корабле (как же его замучила тогда качка), а ещё больше той встречей, которую оказал ему отец после пяти лет разлуки. Дадли Гровер – старый полицейский пёс никогда не отличался сентиментальностью, но всё равно Алан явно ждал чего-то большего, чем просто “Здравствуй, сын! Хорошо ли добрался?”. Впрочем, большого удивления не было, не было и особенной грусти – он привык, привык жить так, как будто у него нет не только матери, но и отца – больнее уже не будет.
Отец, только в этом уходило равнодушие, живо интересовался успехами сына начинающего медика, но и то, снова по работе. Как де лучше быстро останавливать кровь, как вправлять вывих. Оно конечно, было понятно – ему приходилось не раз проделывать всё это, но боже, как же сухо, официально, строго звучало это в его исполнении. Алан чувствовал себя просто как на экзамене! Голос отца – мощный, громыхающий, как артиллерийское орудие – помнится, он рассказывал, что покойный дед оглох на учениях, когда заряд оказался больше положенного – видимо это было что-то такого рода.
Совсем иное дело голос деда по другой, материнской линии. Из-за него то он и приехал сюда, никак не из-за отца. Дед нравился Алану: и его вкрадчивая вежливая манера говорить, и умение слушать, и тонкий юмор, и его вид от густых белых бакенбард до всё ещё крепко держащих его ног – результат ежедневных пробежек. Да и профессия – архитектор. Это интересно, это респектабельно, это совсем непохоже на работу… держиморды, знающего в лицо всех мерзавцев округи.
Ричард Гернсбек был не то чтобы богат, но и не беден отнюдь. А ещё это был один из самых уважаемых людей города. Ещё бы – ведь он его строил! Формально главным архитектором был сэр Грегор Фоссовей – один из самых известных зодчих Империи, он ещё в строительстве части комплекса Пендрагона, но он числился главным архитектором Нового Токио – но на деле был только автором общего проекта, генерального плана. Непосредственно на месте всем руководил Ричард Гернсбек. И город это помнил.
Когда после войны осматривали то, что осталось от того, старого Токио – дед любил об этом рассказывать, кто-то из адмиралов сказал, что здесь теперь уже точно не будут жить люди и что лучший вариант – установить здесь памятную стелу, символизирующую всесокрушающую силу оружия Британии. И в самом деле, половина города, что примыкала к морю, была просто превращена в пыль чудовищной силы взрывами снарядов главного калибра эскадры линкоров. Остальной, деревянный в большей части, город сгорел чуть ли не дотла. Кроме того, до самого часа капитуляции, и даже некоторое время после в городе продолжались диверсии, японцы уничтожали всё, что могло облегчить высадку и рассредоточение новым британским частям.
Старый Токио стал мёртвым городом, но на его месте решено, всё же было воздвигнуть Новый, похожий на прежний, но уже совсем иной город. Сэр Грегор Фоссовей, говорят, был охвачен энтузиазмом и почти творческим безумием, он исполнил свой проект за неполный месяц, учёл в нём, казалось, всё. Это была лебединая песня мастера. Ноги отказали ему уже за два года до этого, да и не удивительно в 94! Он умрет ровно в 100, сумев всё же приехать в Новый Токио, он будет по его собственной просьбе здесь захоронен, но тогда он был слишком болен, чтобы ехать, и тем более, чтобы руководить. Это сделал за него Ричард Гернсбек. И в реальности всё оказалось куда суровее и прозаичнее. Не хватало всего – строительной техники, квалифицированных рабочих, а главное – времени. И всё же город вырос чуть в стороне от прежнего – почти на пустом месте и в нём было всё: широкие улицы, тенистые аллеи и бульвары, изящное смешение европейского и азиатского стилей в эклектичное, но очень красивое нечто, телебашня, монорельс, пятый во всей Азии по размерам порт, не уступающие в своём великолепии лучшим домам Новой Англии особняки и похожие на муравейники многоэтажки.
Первое впечатление определяет многое. Алан всегда жалел, что не может разделить дедовой любви к этому городу. Тот, казалось, вложил в него душу. Он разрешил даже вековечную, страшную, грозную проблему, беду этого города – землетрясения. Изучив опыт Венеции и каких-то ещё городов, древних, о которых Алан и не знал, Ричард создал не знающий аналогов город на сваях, да не просто сваях, а хитрых, с подобием рессор. Землетрясение в 4 балла, которое раньше вызвало бы немалые разрушения, теперь город мог просто не заметить. 9 баллов не заметить, конечно, было нельзя, но всё равно, не было и речи о тех ужасах, которые раньше знали в этих местах. В 1927 году от землетрясения и цунами в Токио погибло даже больше людей, чем при вторжении…
На улице принцессы Нэн (названной так в честь погибшей в Японии принцессы Наннали)  где находился двухэтажный дом Гернсбеков, в квартале от него вот уже много лет сидел немолодой и вечно хмурый одиннадцатый – чистильщик обуви. Он не любил Белых, он не улыбался со времён вторжения – кто-то тогда погиб у него, но было одно исключение. Деду он только улыбался, но брал с него вполовину меньше и всегда обсуждал с ним (да дед демократичен, может быть даже слишком) последние известия. Интересно, улыбается ли он сегодня – повода лучше трудно будет дождаться на его немолодом веку.
Сам Алан улыбнулся собственному отражению в зеркале – да, он не денди, не богатый жлоб, и не родовитый сноб, но он хорош! Лиза должна будет оценить! Сегодня вечером, сегодня вечером он впервые сможет поговорить с нею начистоту. Не сказать, чтобы Алан уж очень волновался, скорее, испытывал азарт, схожий с охотничьим. Он не любил Лизы, но относился к ней с приязнью. Да бабушке, старой сестре милосердия Саре Гернсбек, всегда было приятно, когда они проводили время вместе - это был её выбор, а она считала, что никогда не ошибается в людях, и они с Аланом, конечно, станут идеальной парой…
Луч солнца скользнул зайчиком по рукаву – да, именно так. Скоро уже он объяснится с ней по-настоящему, сегодня такой хороший день – это не должно совсем уж выбить её из колеи. Алану было немного жаль Лизу – ты была милой, но до Маргарет, конечно, не дотягивала. Та была королевой… Эх, вот бы и она сегодня хотела бы в чём то признаться, может быть даже ему…
Но что же там за постоянный шум за окном – это уже не было похоже на праздничные звуки. Кто-то ругался, орал и сквернословил, а чуть дальше раздавался какой то странный гул. Алан Гровер решил взглянуть… Если бы он включил телевизор, или радиоприёмник, то уже знал бы, что произошло непоправимое, но он не любил СМИ. Его приятель – весельчак и повеса, полупьяница Чак с факультета журналистики слишком хорошо рассказал ему, как там всё делается. И как он может хотеть посвятить всю свою жизнь этому лживому занятию? А как он превозносит того немца с телевидения – Алан мягко говоря не любил тевтонов – одна из немногих вещей в которых они были солидарны с отцом…
За окном творилось странное: около забора дома слева стоял сосед – сэр Арчибальд Дэйтон – пренеприятный тип и громогласно орал. А чуть дальше налево группа из человек восьми дружно била ногами лежачего. Видимо, опять его сынок с компанией травят несчастного одиннадцатого. Да, до такого они опустились впервые. Оскорбления – да, тычки – да, грозное наступление стеной на какого-нибудь несчастного – да, но чтобы вот так измываться над лежачим – так и убить недолго! Совсем распоясался Гарри – ну ещё бы, папа же поддерживает, а он у нас богатенький банкир, у него не менее богатенькие друзья и конечно тебе всё сойдёт с рук… Надо всё же крикнуть ему что-нибудь – нельзя смотреть просто так. Но тут язык Алана, подслеповатого (и всегда этого стыдившегося) Алана Гровера присох к нёбу. Не сойдёт. Ведь это он сам, он Гарри Дэйтон, золотой мальчик золотого папочки лежит на асфальте, а его избивают ногами… одиннадцатые. Алан не верил глазам, а события начали развиваться с калейдоскопической быстротой: сэр Арчибальд развернулся и устремился в дом, двое одиннадцатых отделились от остальных и припустили за ним. Спустя несколько секунд грянули выстрелы. Раздался вскрик, тело вышибло стекло в окне и вывалилось наружу. Сэр Арчибальд появился вновь, держа в руке револьвер. Как вдруг одиннадцатый достал из-за спины пистолет и выстрелил шумному коренастому розовощёкому и одетому в розово-красный халат банкиру прямо в лоб. Тот рухнул отвесно, а японец уже пристрелил и Гарри.
Этого не может быть! Где полиция? Что происходит вообще? Мысли проносились в голове у Алана, но он оставался недвижим. На улице появилась новая группа одиннадцатых, у трёх были штурмовые винтовки. Штурмовые винтовки! И вдруг! Они вскинули их и с лающим звуком принялись разряжать прямо по окнам домов. Алан рухнул на пол как мешок с картошкой, оцарапал обо что-то руку, но, вроде бы, остался цел. Что за безумие! Нужна полиция! Скорее к телефону! Ползком и странными полускачками на карачках Алан добрался до трубки. Номер набран – не сразу, пальцы сделались деревянными. И… гудки, гудки, гудки! И… всё! Но как так? Что же делать? Что-то громко ухнуло, заставив Алана подскочить, ударившись о стену затылком. Взрыв? Проклятый Зеро – это он всё подстроил! Ну конечно! Но как же допустили? Не время думать об этом. Где-то внизу раздавались отрывистые, лающие, похожие на выстрелы голоса одиннадцатых. Они идут сюда! Бежать. Но как!? Чердак, на кухне есть лестница, ведущая на чердак, с него можно выйти на крышу, а оттуда – спуститься по пожарной лестнице с противоположной стороны дома. Бежать! Что-то вновь громыхнуло…
Алан и сам не помнил, как проделал всё это – никогда не считал себя верхолазом, но вот он уже на земле позади дома, тихонько крадётся… куда? К деду. Он не знал почему именно это пришло ему в голову. Эта мысль всплыла из подсознания. Ричард Гернсбек всегда был таким спокойным, таким уверенным, с ним никогда не происходило неожиданностей и безумных вещей. Вот почему он побежал через дворы на два квартала вправо по улице принцессы Нэн, а вовсе не потому, что отел предупредить его, как потом убеждал себя сам. Он бежал, стараясь не шуметь, но шумя страшно – счастье, что вокруг было ещё больше шума. То и дело что то грохотало, Алан чувствовал себя внезапно перевоплотившимся в зайца и теперь улепётывающим во все лопатки от охотников, чьи ружья бах, бах, норовят порвать его в клочья… Смешно. Смешно если бы не было так жутко. Он бежал, он споткнулся о кирпич, чуть не потерял башмак, он бежал, но всё равно не успел. Его остановил, точно ударив о невидимую стену крик его бабушки…

***

+1

28

Часть 2

Дадли Гровер шёл по набережной, шёл хмуро глядя навстречу солнцу, не отворачиваясь, словно пытаясь что-то высмотреть в этой смеси лазоревого и красного. Что? Может быть смысл жизни. Он чувствовал себя усталым. Чувствовал уже давно, но теперь – как никогда раньше. И, что самое обидное, на это даже некому было пожаловаться – никто, в целом свете никто не любил Дадли Гровера. А спрашивается, почему? Не потому ли что, он знает свой долг и честно исполняет свою работу Он коп, он бойцовый пёс, который вцепляется в нечистую руку, чтобы уже не отпустить её… Нет! Это не объяснение! Это объясняет, почему его иные ненавидят, но не объясняет, почему никто не любит. Только Мэгги – она любила его. Или, по крайней мере, очень хорошо притворялась – не всё ли теперь равно. Глупая смерть. Его сына всегда страшно бесило, когда он так говорил, но это была правда, а Дадли Гровер всегда говорит только правду – оттого и страдает, оттого и майор, а не полковник. Что это за смерть? Он был тогда в пекле, боялся за неё ужасно, пытался защитить – защитить от бандитов. От них – удалось, от судьбы –нет. Упасть в  собственной ванной так, чтобы сломать себе шею? Он до последнего уверял всех, а прежде всего себя, что это из-за него, что это – убийство. Но консилиум врачей неумолимо подтвердил – трагическая случайность. Дадли Гровер с тех пор говорил и думал так. Дадли Гровер не обманывает – и других, и себя. Он сбежал тогда в эту треклятую одиннадцатую зону – на край света, к знаменитым якудзам, надеясь подороже продать свою жизнь, стоя на страже закона. Но якудзы оказались не так страшны, преступники, так же, как и в Ливерпуле боялись Гровера, а он… он тоже боялся себя иногда. Что ожидать от человека, у которого нет цели?
Его сын приехал недавно, но кажется, будто уже сто лет назад. И ему явно не понравился отцов приём. Ха! Да он бы и самому Дадли не понравился. Но что он мог сказать ему? Что его папочка только и думал о нём, ужасно скучал и вот теперь окатит его отцовской любовью? Ложь. Или, может быть, что его папочке хочется выть на луну, как волку или псу, с похмелья, что нет ни целей, ни перспектив, а он – он начал верить в судьбу, смешно сказать, он, рациональный и не верящий никому Дадли Гровер стал верить в судьбу….
Поддев ногой камень со злости и сплюнув Дадли в очередной раз поймав себя на этой мысли поклялся искоренить её из мыслительного аппарата навеки. Но что сделаешь с собственной головой? Разве что в печку сунешь…
Хорошо хоть сегодня этот праздник – нет, Дадли Гровера радовали не дурацкие цветы и флажки и не милашка принцесса, и, тем более, не эти глупо улыбающиеся одиннадцатые. Его радовала возможность свалить всю заботу о безопасности Нового Токио, а именно припортового его района на спецслужбы и солдат, наводнивших его участок, а самому уйти в любимую складскую часть доков, где людей мало, а те, кто есть – все знакомые и знают, что лучше сейчас не трогать его по пустякам. Рацию, впрочем, он как всегда взял.
Что же ему делать? Захотелось сделать глупость. В детстве ему не давала делать глупостей няня и бабушка, потом суровый отец офицер, потом – его собственная неусыпная совесть и несносный рацио. Какую глупость? Да хоть полезть и искупаться прямой сейчас – да, в эту грязь, прямо здесь. Уж очень жарко и как то душно. Как перед грозой – плохой знак… Ну вот, опять, знаки, судьба, совсем поехал… И с этой мыслью Дадли прошёл ещё минуты три до окраины города и порта, до песчаной отмели. Там он снял одежду и, пройдя чуток нагишом по пояс в воде, бухнулся туда. Вода была грязная, вонючая даже, но Дадли почему то был только рад этому, единственное что крепко держал закрытым рот, чтобы она туда не попала. Плавал он вроде бы недолго, но когда он влез на сушу, то что-то изменилось в городе. Он и сам не мог понять что именно, но что-то, что-то. Чутьё не подводит старую собаку. А потом затрещала рация, и стало понятно что произошло в Новом Токио, и волосы встали дыбом на спине у Дадли Гровера – город в опасности, полиция в опасности, его сын в опасности, в самой большой опасности за всю его жизнь.

***

Лиза Смит молилась, молилась горячо и истово, жалея только о том, что не может возносить своё моление вслух – на улице было людно и не все бы это поняли правильно. Алан сегодня… впрочем нет, она не смела даже думать об этом раньше времени. Мысли должны быть чисты, она должна быть… она должна вести себя подобающе. Боже, в последний раз она боялась так когда её в 7 лет впервые повели к зубному! Хотя нет, гораздо слабее. Молитва помогала. Но только до тех пор, пока её не толкнул какой-то невежливый господин, стремительно проталкивающийся сквозь толпу.
Тогда Лиза стала смотреть по сторонам: она давно не видела бульвары такими красивыми, людей такими улыбчивыми, даже птицы, казалось, пели веселее, чем всегда, как-то по-особенному. Впрочем, сегодняшний день действительно должен стать особенным – и всё благодаря принцессе Юфемии. Лиза любила её – настолько, насколько можно любить человека никогда не виденного лично. Она была похожа на ангелов с витражей в отцовом храме. И это было не только во внешности, но и в улыбке, в доброте, в сострадании, в призрении к слабым и сирым. Одиннадцатые… нет, теперь уже японцы – тоже дети Господни и они заслужили право на собственное имя. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Лиза так уж любила их – они были странными: их внешность, их привычки, их… да в общем-то всё. Она видела и в отцовском приходе, где они не поддерживали своей постоянной вежливой, но обезличивающей улыбки и не кланялись, когда какой-нибудь большой человек обращал на них свой взгляд. Отец, не раскрывая, конечно, тайны исповеди, рассказывал, что иногда не знает, что и сказать и что посоветовать многим из тех, кто поверяет ему свои тайны в специальной кабинке. Иногда он еле сдерживает непозволительный смех, иногда испытывает жуткий страх и всегда – непонимание, они не такие, совсем не как европейцы. Но значит ли это что они хуже?
Лиза шла как раз в направлении главного стадиона, где и должны были произойти основные события сегодняшнего дня. Там будет принцесса, там будет Зеро. Откуда он взялся? Кто он такой? Чего хочет? Его последователи говорят – справедливости. Но в праве ли он судить? Лиза боялась его. Не сказать, чтобы так уж сильно, но порой ей становилось жутко от мысли, что один из отцовых исповедующихся может быть им, тем самым Зеро. И что он может сказать, рассказать… Но, наверное, такие не ходят на исповедь.
Было довольно жарко, и Лиза подошла к увешанному гирляндами и флажками – британским и старым, полузабытым японским – киоску, чтобы купить мороженное. Улыбчивая японка в будке подала ей эскимо.
- Спасибо. Поздравляю вас.
Это поздравление так её растрогало, что она выронила мороженное, рот открылся… Но нет, это не могло её так удивить. В будке было радио, что-то вещавшее по-японски – что за новость там могла прозвучать, что вызвала такую реакцию.
- Ничего страшного. Не знаю, что вы слышали, но,  видимо, это были плохие вести. Я не в обиде – просто дайте другое.
В ответ японка как то странно исподлобья на неё посмотрела и вдруг кинула прямо в неё белый сливочный шарик с лопатки. Это было уже, конечно, хамством. А платье, новое платье! А Алан! Неееет, только не это. Но как все же странно. Японка в будке зарыдала в голос и раскачивалась взад и вперёд как безумная. Лизе не понравилось, очень не понравилось выражение её лица – на нём была печать отчаяния.
А потом началось настоящее безумие. Со стороны стадиона побежали люди. Они бежали один за одним, толкаясь, с круглыми безумными глазами. Лизу толкнули, потом ещё и ещё. Больно. Она кричала, пыталась спрашивать что происходит. Вместо ответа какая-то немолодая женщина схватила её за руку и с криком “Спасайтесь!” потащила за собой. Лиза семенила, как будто и не сопротивляясь – слишком странно было это всё. Но вдруг – её помощница упала. Лиза остановилась, чтобы помочь ей подняться. Для этого ей пришлось обернуться и вид поразил её: толпа беглецов была огромна, позади валил дым, что то потрескивало, кто-то стонал. Её провожатая вдруг издала крик боли. Да на неё же наступили! На живую, прямо на руку! И даже не заметили этого. Лиза потянулась подать руку помощи, но людской водоворот подхватил её и потащил, потащил за собой, прочь от несчастной.
Он выпустил её только через пару кварталов. Первая мысль была идиотской – она потеряла шляпку. Вторая – куда умнее: что всё же происходит. Лиза была настоящей леди в свои 22 – благовоспитанной и культурной, но когда-то, кажется, в другой жизни она была настоящим сорванцом и любила лазать по деревьям. Узловатый и старый клён не составил большого труда – и вот она в пяти или шести метрах над землёй и может осмотреть окрестность.
Дым. Кругом был дым. Едкий и чёрный. Порой взгляд выхватывал лица, образы, гримассы из этого дыма, но лишь на секунду – потом они пропадали вновь. По настоящему хорошо было видно лишь ближайшие пять или шесть метров. И туда, на этот пятачок видимого пространства выходили люди. Чёрные люди – в чёрных с головы до ног одеждах и с чёрными стволами штурмовых винтовок в  руках. На голове были чёрные шлемы. Периодически они останавливались и стреляли. После большей части выстрелов раздавался вскрик.
Что это? Война? На нас напали? Неужели флот, знаменитый Королевский флот допустил десант? Это немцы? Или нет? Да нет же – язык другой, в немецком нет таких слов. Это… одиннадцатые, это японцы!  Вдруг один из них повернул свою голову в чёрном шлеме и уставился прямо на неё. А потом стал подходить. Медленно, нарочито медленно. Он подошёл, а потом скомандовал что-то – быстро, отрывисто. И двое других подбежали и полезли наверх. Она попробовала подняться выше, но словно одеревенела. Её схватили за ногу, начали тянуть, а вот она уже на земле, её держат под обе руки люди в чёрном, люди без лиц.
- Кто вы? Одиннадцатые?
Удар в живот. Забрало одного из шлемов поднялось – маленькое лицо, раскосые карие глаза. Ей должно было быть больно. А стало почему то смешно: подумать только, минут десять, пятнадцать назад она верила что встреча с Аланом – это самое страшное событие в её жизни. И Лиза Смит захохотала диким и безумным смехом. Японец улыбнулся.
- Смелая, хорошо! – сказал он на ломанном английском.
А потом вновь что-то сказал по своему и Лизу быстро поволокли куда то в дым…

***

Алан Гровер занимался тем, чем он занимался в последний раз лет в 12 или 13 – прятался в кустах. Он боялся, что его найдут, боялся до дрожи, отчего куст легонько подрагивал вместе с ним. Ну конечно его просто не смогут не заметить из-за этой проклятой дрожи! Страх усиливался, а потому Алана, несмотря на всё его желание, не переставало колотить…. Но никто не обращал внимания на какой-то куст – у тех, кто ворвался в дом его деда были занятия поинтереснее. Из дома то и дело раздавались крики и грохот, было такое чувство, что его просто крушат. Однако нет – это всё же было нечто более целенаправленное. Каким-то шестым чувством Алан понял, что дом обыскивается, причём в спешке и абсолютно бесцеремонно. Но зачем? Да, в доме деда были кое-какие ценности, но почти все они были на виду. Как жаль что он не понимает что говорят эти одиннадцатые! Их было не меньше дюжины – у половины импровизированное оружие, вроде ножек от мебели, больших ножей и тому подобных предметов, но у двоих были пистолеты, а как минимум у одного даже был ручной пулемёт – Алану ужасно не хотелось проверять, что и у кого из них есть ещё.
Больше всего Алану хотелось бежать, но он не мог этого сделать: он должен был узнать что сталось с его родными, да и, кроме того – а куда он побежит? В полицию? После примерно пяти минут в своей с позволения сказать засаде он отважился на страшное – достав мобильный аппарат он попытался позвонить полицейским. И снова проклятые гудки. Поднявшийся ветер заставил кусты шевелиться к вящему ужасу Алана, но вроде бы и на этот раз всё обошлось – только в нос ударило запахом дыма. Только тут Алану пришло в голову, что всё происходящее может быть куда масштабнее и куда страшнее, чем он предполагал – не чересчур наглая банда грабителей напала на их квартал и несколько соседних, о нет. Было похоже, что нечто жуткое происходит по всему городу!
Бунт? Немыслимо! Это же столица зоны – здесь гарнизон, не только полиция, но армия, найтмеры, сама Британская львица! А если это всё же восстание? Что тогда? Куда бежать тогда? Алан мысленно стал прикидывать маршруты по которым можно было бы добраться в район порта. Если бы его кто-то в этот момент спросил о том, почему именно порта, то он не смог бы ответить. За размышлениями он несколько ослабил внимание к происходящему, но действительность тут же напомнила о себе самым жутким образом. Из окна первого этажа, с грохотом и звоном выбив стекло, вылетело что-то тяжёлое, грузно шлёпнувшись на землю. Сразу после этого из окна показалась довольная жёлтая физиономия, к полному замешательству Алана заговорившая вдруг на чистом английском, почти без акцента.
- Больше не стоит юлить!
В первый момент Алан был уверен что обращаются к нему, и когда раздался ответ: “Я не могу передать вам этих планов,” испытал огромное облегчение. Однако, уже спустя пару секунд облегчение сменилось ужасом: он узнал голос, он узнал этот почти бесформенный, поломанный и неподвижный куль – это был Ричард Гернсбек, строитель Нового Токио, его дед. Вид у него был ужасный: дородные бакенбарды были всклокочены и, похоже, частично просто вырваны, из большой царапины, почти раны над бровью сочилась кровь, правая рука была странно вывернута – сломана, сходу определил будущий медик, а левая сильно посечена осколками стекла. Алана охватил гнев, ему жгуче, нестерпимо захотелось со всей силы заехать кулаком по улыбающейся физиономии одиннадцатого, но тот вдруг резко перестал улыбаться и спросил ледяным со странной интонацией голосом, которой вновь пробудил в несчастном, таящемся в кустах, молодом человеке весь прежний ужас.
- Где они? Где планы?
- Я уже… сказал вам – я не выдам их. Я не знаю зачем они вам, но вижу, что для чего то ужасного!
Дед говорил с ощутимым трудом, но твердо и гордо, а голос его стал более сильным и звучным, чем Алану когда либо доводилось слышать.
- Глупец! Мы найдём их всё равно! Просто чуть позже. Но время для нас ценно, мы хотим сберечь его… а вы хотите сберечь ваши жизни… Даю тебе последний шанс, старик, где планы конструкции городских опор?
- Никогда, сэр, никогда вы их от меня не получите!
- Ошибаешься! Старуху сюда!
На глазах у Алана из дома двое под руки вывели Сару Гернсбек. Очки её съехали на сторону, платье было порвано, а она сама только бормотала под нос, повторяя на разные лады: “Как так можно? Ну как же так можно?” Японец, ведший допрос, весь в чёрном, на удивление высокий для азиата, молча достал пистолет.
- Твой выбор…
Алан понял что случится сейчас, понял с ужасом осознавая, что он ничем не может помешать этому свершиться. Он готов был взвыть, но понимал что малейший звук – и он погиб, бесславно, ещё горше сделав муку его деда. Он просто закрыл глаза.
- Нет! И так тоже… нет!
Грянул выстрел.
- Теперь ты сам, старик, это твой последний шанс остаться в живых.
Ричард Гернсбек вместо ответа плюнул.
Грянул выстрел.
Упрямый дурак, сказал одиннадцатый, почему то всё ещё по-английски. А потом что-то ещё, уже по-своему, звук шагов, удаляющихся, видимо в сторону дома, а потом, потом Алан открыл глаза. И очень, очень пожалел об этом. То, что он увидел было больно, очень больно, настолько больно, что эта боль убила страх, и он встал во весь рост, и резко повернувшись бросился прочь из кустов, не зная и сам куда. Он бежал, он бежал от собственных мыслей: как он мог, как он смел просто трусливо наблюдать? Но что он мог сделать? На что рассчитывать? Бежать.. Бежать… Но вдруг… он врезался во что-то! Нет в кого-то!!! Страх удушливой волной охватил его, кровь пульсировала в висках, а сбитый им вставал. Это был… чистильщик обуви с того конца улицы. Одиннадцатый. Но без оружия. Что ждать от него?
- Спокойно, Гровер сан. Я не враг вам.
- Да? Ээ, спасибо. Что, что тут творится? Может хоть вам известно?
- Не совсем, Алан сан. Мне известно, что в дом Гернсбека сана ворвались враги, я не знаю зачем, мне известно, что они не одни такие и их в городе много. Это всё.
- Они ведь ваши соплеменники, вы не пытались заговорить с ними?
- Нет. Я спал после работы, шум разбудил меня, Гровер сан. Я вышел и осмотрелся, и увидел вооружённых, и увидел, как выбили дверь в дом вашего деда, и ушёл оттуда тихо, чтобы не быть замеченным бандитами. А потом я увидел других таких же – они скрылись сейчас за углом, а потом меня сбили с ног вы.
- Ясно.
За время рассказа Алан несколько пришёл в себя.
- Я знаю зачем они там: они искали планы, планы конструкции опор города, дедовых ноу хау! Но зачем?
Тут в голове у Алана родилась идея, смелая, безумная идея, но… он должен это сделать, в память о деде, чтобы покрыть свою трусость. Лишь бы одиннадцатый согласился.
- Послушайте, вы – японец, они – тоже, вы для них… ну, может быть не свой, но, похоже, не враг. Поговорите с ними. Как бы случайно, Выясните, что происходит, хотя бы крупицу информации. А я буду ждать рядом, я свяжусь с полицией и буду ждать. Вы согласны?
- Да, Гровер сан, Гернсбек сан был единственным британцем, которого я мог бы назвать… другом, я согласен.
И вот, спустя несколько волнительных минут, Алан вновь занял не столь давно покинутую позицию в кустах. На трупы родных он старался не смотреть. Его же союзник робко и острожное пошёл к дому, говоря что-то по-японски. Что? Наверное “не стреляйте”? А внук владельца разгромленного дома лихорадочно стал набирать номер. Ну же, ну же… Гудки, опять, опять чёртовы гудки! Где же полиция! А вдруг её больше нет?! Алан уже был мягко говоря не в восторге от своего смелого плана – самым разумным было бы найти какой-нибудь подвал и затаиться там до прихода помощи. Не может же Империя их так бросить! Он уж было собрался так и поступить, но совесть остановила его. Им, той помощи, что несомненно прийдёт, тоже будет нужна информация, а ещё он мог бросить своего союзника. Вот уж кто настоящий храбрец! Но что-то его всё нет. Уж не сталось ли с ним дурного.
А, да вот же он! Но что это? За ним шёл, спокойно и уверенно, убийца в чёрном. Он не может идти к нему, нет, только не это. Нет!
- Выходите, Гровер сан, не к чему больше прятаться.
- Предатель!
- Не совсем, Гровер сан. Вы послали меня узнать что случилось, и я узнал. Ваша принцесса Юфемия сегодня должна была дать нам свободу и достоинство. Вместо этого она повела нас убить. Всех. Жертвы были неисчислимы! Но и у нас нашёлся заступник: орден чёрных рыцарей. Зеро! Он поднял восстание, он ведёт нас на борьбу! И вы, Гровер сан, теперь его пленник.
- Но как, что…
Сильный удар рукояткой пистолета по голове положил конец вопросам Алана Гровера.

***

+1

29

Часть 3

***

Дадли Гровер считал себя талантливым копом, но одна вещь всегда давалась ему с трудом – скрытность. Да и в самом деле: это он – закон, а прятаться должен преступник, укрывающийся от правосудия. Однако, сейчас играть в прятки всё же приходилось. Судя по тому, что Дадли услышал, дело было очень плохо. Взволнованный и потрясённый голос из рации поведал майору Гроверу, что в городе бунт, что всюду снуют разъярённые банды одиннадцатых, предводимые профессионалами в чёрном – рыцарями Зеро, что, по всей видимости, город уже не спасти и нужно искать пути для эвакуаци, потому, что их – тысячи и тысячи, а военные отступают к дворцу генерал-губернатора. Дадли был не склонен к панике, бежать не собирался, но кое что в рассказе рации (кто именно говорил он так и не опознал) ему очень не понравилось. По словам его неведомого информатора всякие переговоры с местными бессмысленны, так как они утверждают, что их обманули и предали, что солдаты Британской армии расстреливали всех одиннадцатых на стадионе и в центре города до того, как прибывшие чёрные рыцари остановили их. И, по имеющимся данным, информация японцев была правдивой. Как? Как это было возможно? Они что там, с ума все сошли? Ответа на этот вопрос Дадли Гровер не знал. Но верил что скоро узнает.
Он направлялся к полицейскому участку – своему участку, где, как он надеялся, удастся покончить с этой безумной неопределённостью. А ещё, возможно, наконец, принести некоторую пользу, а не просто жаться к стенам и тёмным углам, как напуганная крыса. Сам подобный способ передвижения усиливал страх – это способ передвижения беглеца, жертвы, добычи, так, по крайней мере, казалось Дадли. 
Впрочем, не  страх, вовсе нет, другое мучало его куда больше. Сын. Где он в этом бедламе? Что с ним?  Дадли Гровер никогда не был мастером долгих светских бесед, не отличался вежливостью, говорил правду в лицо, а потому друзей не нажил. Жена – ту он любил и любил всем сердцем. А Алан… его он тоже любил, но словно бы не мог показать. Не шептать же ему это на ухо, право слово! Ему, старому бульдогу, были незнакомы слова любви. Да он и вообще невысоко ставил слова. Дела – вот что чего-то стоит, вот что определяет, что за человек. И он делал… как умел: он не лез к сыну с нотациями и нравоучениями, не мешал ему жить и идти своим путём, регулярно высылал деньги на обучение. Немного, да, но, вроде бы, не так уж и мало. И всё же он явно ощущал себя задолжавшим сыну, задолжавшим по многим позициям. И, кто знает, если он сейчас продолжит свой путь в сторону родного участка, увидит ли он Алана когда-нибудь ещё?
Меж тем пейзаж вокруг Дадли Гровера менялся самым драматическим образом – если в доках следов происходящих в городе событий было не видно, то чем дальше, тем больше становилось битого стекла, выбитых дверей, луж какой-то жидкости, пятен крови, а ещё дыма, дыма, дыма. От него щипало в глазах. У Дадли пошли слёзы. Он подумал зло и раздражённо: “Ещё наплачешься, дурак, а сейчас только не хватало не заметить из-за этого в дыму чёрных рыцарей.” Но ему везло – за весь путь – лишь пара банд слишком занятых грабежом, да и вооружение их состояло в основном из ножей и дубинок – лишь у одного была в руках винтовка. Дадли подумывал даже выхватить свой пистолет, положить одного для острастки и начать вкрадчивый допрос, но раздумал – из них всё равно вряд ли много информации вытянешь, а шум выстрела мог привлечь внимание более крупной рыбы…
Вот знакомый магазин Джэймсона, торгующий зонтами и тростями – ещё один квартал, поворот – и он достиг цели. Ещё не повернув, ещё не увидев той печальной картины разгрома, которая открылась ему спустя несколько секунд Дадли уже понял что дело плохо. По звуку. А вернее по его отсутствию: участок всегда шумел, шумела площадь, но теперь – ни приказов, ни выстрелов, ничего, совсем. Только кровь и огонь.
Здание полицейского управления пылало, но как то невесело, тихо, уже догорая. Над площадью кружились обгорелые остатки бумаги: листы дактилоскопии, досье, дела – сгорело всё. Весь его труд обращён в золу, понял Дадли. Без злости даже, с покорностью, немой глупой покорностью осознал, что преступники – на свободе, гуляют по городу, а всё, что может указывать на них, изобличить их – всё стало прахом. Как стали прахом и его место работы, и, похоже, его товарищи, если, конечно, они у него когда-то были. Дадли медленно приближался к пепелищу. Только тут он заметил, что к узорчатому чугунному забору прислонены фигуры – одна, две, три. Прикованные, прикованные наручниками к прутьям мертвецы по большей части продолжали стоять, но несколько прогорело настолько, что кости проскользнули сквозь стальной обруч – они сидели. Дадли Гровер молча и с поражающим его самого безучастным спокойствием прошёл медленно вдоль строя покойников, стараясь узнать каждого в лицо – это было нелёгкой задачей. Маус, Кемпбелл, Смит.. или не он, слишком мало осталось, чтобы разобрать… Здесь были все. Все… нет, а где же шеф, где полковник Клеймор? Дадли завертел головой – вот же он, висит на дереве, тоже обгорелом, повешен на праздничной гирлянде с флажками – странно, что часть из них не сгорела. Шаг, ещё шаг – стоит, наверное, снять его… Вдруг где то сзади, за спиной у Дадли Гровера раздался взрыв –негромкий, но отчётливый хлопок. Из окна третьего этажа вырвался язычок пламени и вылетел кусок какой-то деревяшки, красиво искря в полёте, и ещё какие-то обломки. Дадли развернулся и пошёл к ним. Зачем? Трудно сказать. Он был по-прежнему спокоен – за жизнь он повидал всякого, а покойники, которых он находил на службе, были не лучше и не хуже этих, да. Апатия – вот то чувство, что владело им. Он посвятил свою жизнь гиблому делу – установлению порядка, искоренению зла – в лучах пламени это казалось таким глупым.  Что теперь, Дадли Гровер, куда пойдёшь? Побежишь, как советовала рация? Зачем? Чтобы стать противной самому себе бесполезной обузой? Что-то звонко хрустнуло под сапогом – стекло, рамка с небольшой фотографией. Похоже, она вылетела из окна третьего этажа, выброшенная силой взрыва.
С фото на него смотрели глаза, удивительно знакомые, родные, любящие глаза. Лиза! Его жена! Это же было окно его кабинета! Из него взрывом выбросило фото, что стояло на тумбочке слева от стола.
- Лиза, Лиза, ты со мной, в этот час!
Дадли Гровер не верил в Бога, презирал суеверие, но здесь – поверил, что это знак свыше. Эти глаза – у их сына такие же. Алан. Вот то, что осталось после Лизы, вот то, что останется после него. Он – сыгранная карта, пустая скорлупа, старый бойцовый пёс, он и чувствовать как человек, похоже, разучился, судя по реакции на трупы коллег. Алан – живой, Алан молодой, вроде бы даже влюблённый (вроде бы – как же стыдно стало Дадли Гроверу, что даже этого он не знал наверняка). И его судьбы должна быть другой.
Дадли вытащил пистолет, снял предохранитель. Он найдёт сына, найдёт и спасёт его! Огонь смыл всё лишнее, цель его ясна. Это теперь смысл его жизни.

***

Лиза Смит была романтичной натурой: ей нравились романы о Средних Веках, о прекрасных девушках, громадных драконах, ну, и конечно о галантных кавалерах, побеждающих любых монстров и уносящих своих леди на руках из темниц и замков. Так что с этой точки зрения она попала в сказку: её несли на руках двое рыцарей, вот только это, вероятно, была самая страшная сказка на свете. Лиза не знала куда её тащат, а когда попыталась спросить, то получила звонкую пощёчину. А потому она молчала. Сбежать было невозможно – её силы ни за что бы не хватило, чтобы справиться с двумя крепкими мужчинами, но, даже если бы вдруг – что дальше. Их главарь со злобными глазами и визгливым голосом просто повернётся в её сторону и выстрелит. И не будет Лизы Смит на свете… А что будет? Лиза была дочерью священника, и себя тоже считала верующей, исполняла обряды, держала посты, помогала отцу в храме, но… была червоточинка в её душе. Червоточинка в которой она сама себе боялась признаться.
Бог – он Всесилен, Бог – он Всеблаг, он любит чад своих и ведёт их к спасению. Отчего же столько ужаса в мире? Отчего отец после иной исповеди бывает бледен, словно полотно, почему сейчас творится вокруг весь этот кошмар? Содом и Гоморра были покараны Господом, сокрушены стены Иерихона, Моисей раздвинул воды моря Его именем. Почему сейчас, когда проходя мимо несчастной девушки её лет, которую прямо посреди дороги насиловало двое одиннадцатых разом, когда она молилась, истово и горячо, как, может быть, никогда в жизни, спасти её, покарать надругающихся, не случилось ничего? Почему по пути из ниоткуда в никуда она увидела даже не одну, а две горящие церкви, у одной из которых рухнула крыша и погнутый посеребрённый крест валялся в грязи и пепле? Говорят, что Бог помогает праведникам и карает грешных, но в чём был грех валяющегося в луже собственной крови мальчика лет восьми, за что и кто карал его?
Ей хотелось закрыть глаза, хотелось не смотреть – но она не могла. Кругом был дым, едкий дым пожарищ, такой, что даже её пленители порой начинали надсадно кашлять, глаза Лизы слезились и болели, но она не могла закрыть их. Словно бы кто-то там, наверху приказал ей посмотреть всё, запомнить всё, не пропустив ни малейшей детали. Но зачем? За что, Господи? Лиза не считала себя неженкой, но от увиденного любая леди давно бы уже упала в обморок, а она смотрела, не понимая, откуда в ней на это силы. 
Один из черных рыцарей нёс в левой руке маленький радиоприёмник, то и дело разражавшийся резкими гортанными тирадами на японском. После одной из них всё вдруг резко остановились, словно по команде, руки с оружием пришли в движение. Лизе, пожалуй, следовало бы бояться, но она смотрела на это ровно так же, как и на всё остальное – не вдумываясь – запоминая, словно вызубривая наизусть. Руки вскинуты, всё стволы разражаются очередями в воздух, кто-то что-то кричит, а один из них вдруг подскакивает в воздух с безумным блеском в глазах и вдруг обращается к ней на неплохом английском, проглатывая, впрочем, от волнения буквы.
- Она мертва! Мертва! Лживая сучка! Кровавая принцесса мертва! Мы идём на штурм! Да! И ты увидишь, как Япония станет свободной! Да! Ты увидишь!
- Увижу. Я всё увижу и всё запомню. Навсегда.
Лиза и сама не поняла, зачем так ответила – быть может, она просто произнесла в слух собственные мысли? Но одиннадцатый странным образом успокоился. И даже сказал зачем-то.
- Мы скоро прибудем на место, уже немного.
Вдруг, чуть впереди послышались выстрелы. Всё вновь встали, настороженно переглянулись, после чего по сигналу старшего трое пошли вперёд. Вернулись они быстро, но сразу вперёд отряд не двинулся – чёрный командир достал рацию и что-то раздражённо в неё проорал. Не дождавшись ответа он обернулся назад – к ней и ещё пяти пленникам.
- Сейчас вам нужно будет бежать. Быстро. Кто будет бежать медленно – умрёт. Кто будет бежать слишком быстро, кто попытается уйти – умрёт. За мной!
Лизу вдруг разом отпустили обе руки, и она упала, лишившись опоры. “Не хочу умирать,” – пронеслась мысль в голове. Как в ней всё же мало веры! Почему она так боится? Ведь её ждёт счастье, её ждёт лучший мир… Лиза Смит бежала, не вполне понимая куда бежит, клочья дыма вертелись вокруг, клочья мыслей проносились в голове. Но вот – площадь, на которой люди, много, сотни людей. Она бежит туда? Да, она бежит туда. Бежит прочь от смерти, прочь от… Бога, навстречу людям.
Впереди её охранники достигли края площади, их пропустили похожие на них как две капли воды фигуры в чёрном, а вот вбежала и она, задыхаясь, кашляя, врезавшись в несчастную старушки и сбив ту с ног. Бежала ли она слишком быстро? Наверное нет – ведь таких, как было сказано, убьют. Лиза встала, пошатываясь, вернее, только начала вставать, когда раздался гром…
Нет, громче чем гром – иерихонская труба. Позади неё рушился город. “Мы опускаемся в преисподнюю,” - пронеслось перед глазами видение дантовского Ада. Земля тряслась, кто-то, падая, схватил её за руку. А у неё на глазах осыпались дома, складывалась, словно карточный домик целая улица.
Лиза ожидала увидеть ужас в глазах одиннадцатых – их город уходил в небытие, но там была лишь мрачная радость. Протрубила труба. Раздались выстрелы в воздух.
- Лиза, это ты?! Ты цела? Прости, что чуть не повалил на землю – тяжело разглядеть лица в дыму.
- Алан, это ты?!
- Да. Это я.
Это действительно был он: потрёпанный, без очков, со всклокоченной шевелюрой и большим кровоподтёком, но живой!
- Алан, как я рада, - прошептала Лиза.
- Вот зачем они ворвались к деду, - сказал он, заламывая руки.
- Кто ворвался, одиннадцатые? – зачем то спросила она об очевидном.
- Они искали планы подземных опор. Они хотели выпытать у него, на чём стоит город. Он не сказал! Но они нашли… Эти ублюдки всё равно нашли! Лиза, они обрушили половину города с двадцатиметровой высоты, подорвав заряды на сваях!
Грохот обвала начал немного стихать, когда снова звонко пропела труба и раздались японские кличи.
- И вострубили в трубы, и раздались воинственные кличи народа, идущего на приступ. Стена города рухнула до основания, и войско вошло в город и взяло его, - процитировала Лиза знакомые строки. Что же мы будем делать, Алан? Что же теперь делать?

***

Алан Гровер стоял посреди толпы и думал о том, как ему не хватает очков! Видел он слабо, а теперь, после этого чудовищного обрушения в воздухе летала мелкая пыль, и приходилось то и дело щуриться, что сводило обзор до минимума. А посмотреть было на что. Когда Алан только пришёл в себя после страшного удара (чудо что он остался жив – удар пришёлся в висок) он тут же понял, что оказался в эпицентре. В эпицентре чего? Трудно сказать точно, но то, что это – глаз бури для него было очевидно. Люди, много людей было на площади: молодые и старые, богатые и знатные и бедняки, мужчины и женщины, дети, объединяло их только одно – всех их привели сюда силой. Сам Алан не знал как именно оказался здесь, а голова по-прежнему слишком сильно болела, чтобы соображать, посему он просто смотрел. Увиденное ужасало, но, одновременно и восхищало: мимо площади, где, словно овцы в загоне копошились загнанные британцы, шли одиннадцатые. Это было похоже на парад – иногда гремела песня, то и дело трубила труба, но и парадом это нельзя было назвать по-настоящему. Черные бойцы с хорошим оружием шли, не держа строя, но всё же явно организованно, а за ними… это было похоже на вавилонское столпотворение – нескончаемыми рядами шли одиннадцытые. Или правильнее будет назвать их японцами? С ружьями, с катанами, с ножами, с дубинами, с бутылками зажигательной смеси, с длинными бамбуковыми шестами, с голыми руками – шли, шли и шли. И не было им конца. “Миллион!” – подумалось Алану.
Вдруг в их сторону полетел кусок кирпича, а за ним ещё и ещё один. Кто то закричал от боли, некоторые стали отбегать прочь, началась толкотня. И тут ему стало страшно. Так страшно, что он едва не намочил штаны. Он понял – всё пропало. Никому не остановить эту людскую лавину, она сметёт, снесёт, сотрёт тех, кто станет у неё на пути. Она не спросит имён, не пожелает слушать оправданий, не знает что такое милосердие. Она размажет его – маленькую подслеповатую козявку и он исчезнет, а они и не заметят этого.
Раздались выстрелы – Алана сильно толкнули в плечо, он пошатнулся, чуть не рухнув с ног. “Конец!” Но это был не конец – стреляли в воздух чёрные охранники. Раздался неодобрительные свист, гул, резкие выкрики – вероятно ругательства. Но вот – стихло. Толпа пошла своей дорогой. Куда? Алан не знал – главное что не на него.
- Слава Всевышнему, - пробормотал он.
Как вдруг земля затряслась. Будто Бог услышал его и решил проявить свою силу наглядно. В глаза ударил солнечный луч – странно, вроде бы только что площадь была укрыта от солнца тенями, отбрасываемы окружающими домами. Резко заболела голова, и Алана повело в сторону, всё вокруг плыло, и он не мог сказать от того это, что он сам шатается, или это весь мир сошёл с ума и пустился в пляс, не подумав о бедных людях, что подобно муравьям ползают по его лицу. Он падал и лихорадочно схватил кого-то за руку...
Когда он понял что это Лиза, то обрадовался как ребёнок, получивший долгожданный подарок на рождество. Она была такая… обыденная, такая милая и привычная, что его мозг схватился за неё, как хватается за спасительный трос утопающий, чтобы побороть ощущения сюра, безумия, разболтанности мироздания. Алан стал даже твёрже стоять на ногах, голова стала меньше болеть – он не был в этом уверен, но будто бы даже и страх стал сходить на нет.
Рассудок, вернувшись в свои права, стал сопоставлять факты. Почти как по наитию, как  будто вспышка пришло понимание что произошло. Что заставило почву под ногами дрогнуть. Что заставило дрогнуть весь Новый Токио. Что заставило дрогнуть его душу.
- Они взорвали опоры! Лиза, ты слышишь, эти мерзавцы взорвали опоры! Вот зачем они пришли к деду, вот что они искали! Но он же не стал им помогать! Почему? Почему они всё равно преуспели!? Это же…
- Алан, успокойся. Хотя, как тут успокоиться, - сказала Лиза, грустно улыбнувшись.
А по лицу Алана Гровера потекли слёзы. Он учился на врача. Не сказать, чтобы с большим энтузиазмом – рутина и зубрёжка убивают его, но с верой в то, что он идёт по правильному пути. И вот сейчас он столкнулся с тем, что всегда удивляло его, но сейчас… До чего всё же хрупок человек! Упади с высоты своего роста – можешь получить перелом. Попади под проезжающий автомобиль – счастье, если останешься в живых. Хищные звери и электрический ток, пули и яды, алкоголь, даже лишний вес – всё норовило убить человека. Но раньше Алану казалось, что это равная борьба: на каждую болезнь можно было подыскать лекарство, на каждый выпад Смерти следовал контрудар Жизни. А сейчас… Сколько людей было в тех домах? Что они почувствовали? Поняли ли что-нибудь? Наверное, нет. Но, если поняли, то, каково это – рушиться со всем окружающим в пропасть, зная, что ни врач, ни учёный, ни даже волшебник не спасёт…
Алан Гровер почувствовал себя маленьким. Очень маленьким. Он представил себе, как кто-то идёт по улице и, даже не специально, не задумываясь, просто потому, что он оказался на пути давит жука или муравья. Обычная история. Вот только жук – это он сам. Что у него осталось? Мать уже давно мертва, сегодня погибли дед и бабушка, как погибло ещё множество людей в этом проклятом городе, а он, Алан Гровер, не смог сделать ничего. И он тоже погибнет – просто потому, что какому-нибудь одиннадцатому захочется кинуть камнем или проверить остроту меча. По чьей-нибудь прихоти, без цели и смысла. Слабак! Отец никогда бы не оказался в подобном положении. Он умеет постоять за себя, он самого дьявола не боится, он видел такое и таких, что иные на его месте поседели бы или сошли с ума, а он только дёргал себя иногда за ус и совершенно спокойно сообщал преступникам: маньякам, убийцам, грабителям, что они арестованы…
Алан внезапно для самого себя понял, что думает об отце с восхищением. Он ведь никогда не любил его… Но уважал всегда! Трудно любить стальную стену, а Дадли Гровер был именно таким. И всё же… Вот бы отец… Но нет, нельзя так думать! Что он может сделать один в такой ситуации? Как он будет спасать своего непутёвого сынишку? Да и наверняка сейчас у него есть дела поважнее, чем это. Он, наверное, сейчас во главе целого отряда…
В задумчивости Алан стал немного отодвигаться назад от Лизы, словно та могла прочитать его не вполне уместные мыли, когда его вдруг с силой толкнули вперёд. Удержаться на ногах он не смог и плюхнулся носом прямо о мостовую, больно ссаднил  локоть, чуть не сбил с ног Лизу и с немалым трудом вновь поднялся. Последние лучи заходящего солнца уже успели скрыться за горизонтом и вокруг царил густой сумрак, а Алан Гровер был лишён столь необходимых ему очков. Потому, когда он повернулся лицом к обидчику, ему почудилось, будто это какой-то британец в цилиндре и фраке. В реальности перед ним был мародёр из одиннадцатых, успевший поживиться всем этим в одном из домов по всё той же улице принцессы Наннали. Знай это Алан сразу ничего подобного он, конечно, совершать бы не стал, но здесь...
- Сэр, я понимаю в каком мы все находимся положении, но я настаиваю чтобы вы извинились!
Японец не придал ни малейшего значения возгласу какого-то из пленных – что с них взять, как вдруг ему прилетела звонкая пощёчина. Это вывело его из равновесия столь сильно, что он едва не свалился с ног. С секунду или даже две он стоял, ошарашенно глядя в лицо британского сопляка, что осмелился на удар, а потом со всей силы ударил его кулаком в нос…
Алан сам не знал что происходит с ним, но одно он понимал чётко – в обычной жизни он никогда не сумел бы ничего похожего. Вероятно, копившееся нервное напряжение искало своего выхода… и нашло. Помнится, именно это отец называл состоянием аффекта. Удар не только не повредил Алану, но, словно, подстегнул его. Алан стал наносить один удар за другим. Его враг осел. И тут же получил ещё. А потом ещё хук слева под челюсть. Кто-то сзади закричал что-то ободрительное. Упавший японец отчаянно голосил. И это нравилось Алану! Он сам поразился себе, а потом… Потом удар настиг его сзади. Это был мощный удар твёрдого предмета, чудо что череп выдержал подумал Алан отвлечённо. Боль пришла чуть позже. А вместе с ней стала возвращаться ясность сознания. Но было уже поздно…
Японские бойцы подбежали с трёх сторон. Они не просто били – они убивали, наседая сверху, используя приклады, ноги, целя туда, где было всего больнее. Мир для Алана Гровера словно исчез. Он не видел ничего, не слышал ничего, только чувствовал. И только мечтал о том, чтобы не чувствовать. В голове глупо крутилась одна и та же мысль: “Вот что чувствует раздавленный муравей!” Алан был уверен, что это конец, агония, что он умрёт. Он хотел вспомнить молитву, но в голове вертелась только идиотическая сентенция про муравья. Исчезла она только тогда, когда он понял, что его куда-то потащили. Тогда он открыл глаза. Вернее, глаз – другой так заплыл, что видел только маленькую полоску. Он увидел рыдающую Лизу, что висела на руке одно из одиннадцатых, увидел что у нее тоже кровоподтёк на щеке – уж не по его ли милости, а ещё он увидел, что медленно приближается к краю. Краю чего? Краю мира, краю жизни? К краю пропасти. Той самой, что зияла на месте рухнувших кварталов Нового Токио. Его сбросят туда! Страх сковал всё его существо. Алан почувствовал, что непроизвольно намочил штаны. Он пытался затормозить ногами и едва не взвыл от боли – правая была явно сломана. И всё же он цеплялся за землю под ногами, цеплялся за жизнь. Муравей не хочет умирать! На неумолимый рок подтаскивал его всё ближе. Вот он уже почти здесь, почти на краю. Он хотел закричать, но смог только застонать, когда внезапно увидел её. Она стояла чуть слева с широко раскрытыми от ужаса глазами и смотрела точно на него. Маргарет. Его любовь.
- Маргарет! – прохрипел он. Это я. Это Алан Гровер. Скажи им, что я не хочу умирать.
Зачем он её попросил? Он не знал и сам. Она казалась ему ангелом. Существом из иного мира. Даже здесь, даже сейчас она была потрясающе красива. Это Бог послал её, как знак спасения. Как иначе могла она оказаться здесь?
Маргарет Темплтон была дочерью, пожалуй, богатейшего человека одиннадцатой зоны. Адам Темплтон был главным владельцем всей горнорудной промышленности бывшей Японии, а прежде всего – сакуродайтовых приисков. Этот образовывавшийся под страшным давлением и на чудовищной глубине, в толще магмы сверхпроводник обладал поистине волшебными свойствами. Вот только на поверхности почти не встречался. Однако в бурлящей и кипящей вулканами одиннадцатой зоне сакуродайт был. Темплтон держал в своих руках 85% его добычи. А раз так, то держал он в своих руках и всю одиннадцатую зону, о чём сам раньше любил говорить. Больше про Темплтона отца Алан ничего не знал, да и кому он интересен, когда единственное, что в нём по-настоящему важно это то, что с недавнего времени он стал выводить в свет свою дочь! Да… Алан увидел её, когда дед взял его с собой на торжественные скачки. Это было так недавно, а кажется уже так давно. Алан не помнил ни повода ни итогов, ни победителей, ни проигравших – только её с длинными каштановыми волосами, алыми полными и чуть припухлыми губами, глазами василькового цвета, точёной фигуркой, её маленькую шапочку с перьями райских птичек и высокие сапожки, её улыбку. Он помнил всё и мечтал с тех самых минут, нет, с тех самых секунд, когда впервые её увидел. И он познакомился с ней! Да! Он познакомился с ней, пусть это был и быстрый разговор, пока обменивались любезностями её отец и его дед, но он был! И это было лишь начало… Он думал о ней с того дня, думал вчера, сегодня, пусть теперь кажется, что то было в другой жизни. И вот она здесь. В самом безумном месте на земле.
Один из японцев понял к кому обращается Алан и, резко бросив его руку, отчего та ударилась об землю, безвольно упав, словно плеть, широкими шагами подошёл к девушке.
- Он тебе дорог, красавица? – спросил он осклабившись. Что ты можешь нам предложить, чтобы мы не отправили его учиться летать, а?
На лице у Маргарет застыло одновременно выражение испуга и брезгливости. Немудрено! Он мог себе представить, как всё это должно выглядеть для неё – богачки и аристократки. Но что она ответит? Алан не знал что в такой ситауции можно ответить, но почему то у него на душе стало почти спокойно. Ангел распростёр над ним крылья и не отдаст его в обиду.
-  Ну, чего молчишь? Может быть подсказать? Что девушка всегда может дать мужчине… - японец громко засмеялся.
- Нет. Я не… я не знаю этого человека. Я не хочу. Этого не будет!
- Вот как. Ну ладно, - сказал оданнадцатый. А вообще я сегодня добрый. У нас сегодня праздник, так что я сделаю тебе скидку, почти подарок: его жизнь за один поцелуй.
Алан смотрел во все глаза. Японец был немолодой, лет за пятьдесят, коренастый, с сильными волосатыми руками и грудью колесом – вероятно из портовых грузчиков. Волосы у него были какого-то странного рыжевато-ржавого цвета и торчали из макушки редкими, но густыми клочками, нос был кривой, явно перебитый, на правом глазу – бельмо, зубы жёлтые и кривые. Маргарет смотрела на него как на таракана. Вот сейчас она решится. Сейчас. Сейчас она спасёт его, она. Как же просто! Сейчас…
- Нннет. Я не буду. Я… - Маргарет Темплтон капризно закатила губу. Выбросите его. Я его не помню. Мне нет дела до всяких… Я не стану.
Алан вдруг понял что он плачет, что слёзы душат его и капаю прямо на руки одного из его пленителей. Этого не может быть! Этого не должно быть! Нет!
- Хорошо красавица, он умрёт. И не помешает нам! Неужели ты подумала, что я вот так просто отпущу такую красотку сегодня?! Я хотел подарить тебе его жизнь.  Ты отказалась. Мне плевать – я своё возьму всё равно, - с этими словами японец стал заламывать Маргарет руки.
Та взвизгнула, царапнула его лицо острыми ноготками, получила сильный удар в живот и больше не сопротивлялась.
- Этого тащите к краю, - скомандовал одиннадцатый тяжело дыша. Я скоро сам займусь им. Он у меня полетит.
И снова его тащат, как мешок, как неодушевлённый предмет. Шаг, ещё шаг. Алан слышал позади какие то стоны и ему даже хотелось побыстрее оказаться на краю – там все другие мысли, кроме мысли о смерти исчезнут. Ангел упал.
Но вот он и на краю. Высоко. Его взгляд искал за что зацепиться внизу, но не находил – провал был тёмен, похож на глотку огромного чудища. Стало вдруг на удивление тихо. Вдруг – тишину прорезал резкий звук, умноженный эхом, а в следующую секунду один из тех японцев, что держали его руки, дернулся вперёд и рухнул в провал с пробитой насквозь грудью. А вот полетел и второй, чья голова превратилась в красную кашу. Алан повернулся уже даже не особенно резко – устало и увидел знакомое лицо.
- Отец! Неужели это ты?!

***

+1

30

Часть 4, Конец

***

Дадли Гровер твёрдо знал теперь – провидение существует. Именно по его воле он отыскал его, отыскал Алана. Когда около часа назад под стеной сожжённого участка он решил отыскать сына, то сразу же оказался в тупике. С чего начать? Новый Токио огромен, отыскать в нём что-либо трудно, а уж в этом хаосе… Дорога же была каждая минута! Проще всего было бы искать его дома на улице принцессы Нэн, вот только Дадли готов был биться об заклад – его там уже нет. Он всё же двинулся от пожарища влево – в сторону дома. Как оказалось и в этом небеса проявили потрясающую заботу о старом никчёмном бульдоге – вся площадь провалится в тартарары спустя каких то двадцать минут! Но главное было не это – выходя из-за угла некогда нарядной девятиэтажки окна которой теперь были нещадно побит, Дадли Гровер заметил, что прямо наперерез ему движется отряд, именно отряд, а не толпа – это было видно по организованности, по вооружению, а больше всего по той тишине, с которой он перемещался, состоящий из чуть более чем дюжины бойцов в чёрном.  Но кроме них было ещё три человека. Одного несли, один передвигался на своих двоих, но с явной неохотой, а ещё один шёл довольно бодро и даже весело, но не походил на чёрных бойцов – по-видимому, тех самых Чёрных рыцарей, о которых им так много в последнее время говорил покойный ныне шеф, производя регулярное намыливание шей подчинённых. Дадли Гроверу казалось, что его лицо, а это был немолодой уже одиннадцатый, ему смутно знакомо. Он старательно пытался рассмотреть его получше и припомнить, как вдруг голова несомого неуклюже дёрнулась при несколько более резком чем обычно шаге носильщиков и Дадли увидел его лицо. Алан!? В первую секунду ему едва удалось вовремя подавить в себе желание потрясённо воскликнуть. Как? Бывает ли подобное в жизни? Он собирался искать иголку в стоге сена на время, а вместо этого она сама нашла его!
Впрочем, радость быстро сменилась испугом и озабоченностью: куда его тащат, что с ним сделали? Если в начале Дадли хотел просто достать пистолет и перестрелять этих мерзавцев… да их много, ну и что? Он был более чем уверен в себе – сейчас он никому не советовал бы встать у себя на пути, да и за себя он не боялся. Но теперь он решил, что придётся вновь таиться в тени – слишком велик риск для Алана. Дадли залёг, пропустил отряд вперёд, а затем медленно пошёл следом. Дадли Гровера трудно было назвать грациозным, но и неуклюж он не был. А главное – он любил тишину и умел не нарушать её. Медленно, шаг за шагом он преследовал отряд, но всё же понимал, с ужасом понимал что начинает отставать! Чёрные рыцари двигались довольно быстро, а он никак не мог угнаться за ними, по-прежнему не производя шума. Чёрт! Дьявол! Дадли ругался про себя самыми грязными ругательствами. А потом…
Потом одиннадцатые бросились почти бегом. Вокруг стал нарастать какой-то нехороший гул, поднималась пыль. Тут уже излишняя осторожность могла всё погубить и вот 110 килограммовый крепыш Дадли прыгает, будто заяц. И не зря! Сама земля стала уходить из-под ног. Бабах! В квартале от Дадли Гровера обрушился… да сам квартал и обрушился! Полностью! Словно в земле разверзлась пасть самого Вельзевула и поглотила его в один присест.
И всё же он отстал! На мгновение Дадли даже показалось что он потерял их, но нет –впереди была переполненная народом площадь – они там, определённо там. На то, что осталось позади, Дадли предпочитал не смотреть. Он запыхался, его мучала отдышка, в глаза насыпало какой-то треклятой пыли, но к счастью дальше двигаться было не нужно, а шум толпы скрывал его тяжёлое втягивание воздуха носом и ртом. И всё же нужно было думать – ещё чуть-чуть и его заметят. Этот странный катаклизм (Землетрясение? В жизни он не видел подобного!) заставил охранников отвлечься, но долго это продолжаться не могло.
На своё счастье Дадли обнаружил опустевший и завалившийся на бок киоск из числа тех, что ставиил по случаю праздника. Тот ещё вышел праздничек! Но ему киоск подошёл как нельзя лучше – на него никто не смотрел, ему же напротив открывался сравнительно неплохой обзор. Проблема была только в том, что сооруженьице лежало явно непрочно, и Дадли больше всего боялся, что одного неловкого движения будет достаточно для того, чтобы он покатился вместе с ним. Отттуда он видел как бешено крутит головой его сын: дезориентированный, не черта не видящий без очков, смотрящийся до колик в животе смешно и глупо, но живой и в сознании! Рухнул ещё один квартал – теперь справа от площади. Что за безумие!
А потом Дадли увидел всё. Увидел все, что эти ублюдки делали с его сыном. Он скрежетал зубами от бессильной злости так, что боялся, что это его выдаст. Нужно было что-то делать. Но что? Мыслей не было. Нужен был план. Вот его подтаскивают к краю. Но вдруг – остановка. Неужто передумали? Там была какая-то девушка. И одиннадцатый – он обращался к ней. Нет! Они вновь двинулись! Вот Алан уже на краю! НЕТ! К чёрту план! Дадли Гровер достал пистолет и выстрелил – раз, другой, третий! Метко.
Когда двое конвоиров рухнули, в провал Дадли бросился вперёд. Это было глупо, это было бессмысленно – но это было именно то, чего ему сейчас хотелось больше всего на свете. Алан окликнул его! И он не мог не броситься на зов: в несколько прыжков, которые сделали бы честь кенгуру, Дадли Гровер оказался рядом с сыном. Когда он обнял его, то тот скривился и вскрикнул от боли. Старый дуралей – у него же рука сломана! Дадли не понимал, почему по ним ещё не открыли огонь, но вскоре понял, в чём дело: почти вся охрана была с противоположной стороны площади, что и не мудрено – с этой её стороны кроме отвесно уходящего вниз обрыва осталась только маленькая тропинка, идущая прямо по его кромке. Многим по ней было не уйти.  Кроме того, вероятно именно с той стороны от площади находился фронт. Что-то громыхало там вдалеке. Сражение ещё идёт! Ещё не всё потеряно! Эта мысль приободрила Дадли, а кроме того это оказалось ещё и полезно – надо думать именно из-за грохота разрывов одиннадцатые не услышали его выстрелов…
И тут на него со страшным криком набросился японец. Он был страшен, а одежда и даже лицо у него были забрызганы кровью. Наверное, тот, что забавлялся с девушкой успел определить Дадли наводя пистолет. Он был уверен в себе – ему доводилось сталкиваться с намного более страшными вещами, чем перекошенная от злобы уродливая физиономия. Именно в неё он направил ствол пистолета. Щёлк! Осечка! Дьявол! Японец врезался в него, как гипопотам, повалил и стал со страшной силой бить по руке. Пистолет выпал и Дадли понял – дело плохо. В руках одиннадцтого обнаружилась сатанинская сила. Дадли Гровер был крепышом, не боялся рукопашной и не из одной вышел победителем. Но здесь всё случилось слишком внезапно. Сгруппироваться он не успел, а японец насел на него сверху. Вот его руки сомкнулись на горле. Дадли отчаянно сопротивлялся, но толку было мало. Воздух! Воздух! В глазах заплясали круги. Он двинул враг левой в бок, но тот только покачнулся, а хватки не ослабил. Дадли забился, будто выброшенная на берег рыба – он не раз видел несчастных летучих рыб, что оканчивали свою жизнь в порту подобным бесславным образом. Неужто конец? Как вдруг хватка ослабла, душитель стал оседать в сторону. Алан! Это он! Он ударил его пистолетом по затылку! Впрочем, это был не конец – желтокожий чёрт быстро приходил в себя.
Дадли откатился в сторону, а когда его оппонент неловко дёрнулся вслед за ним сумел резко ударить его под колено. Мощный удар обеих ног по упавшему заставил его прокатиться несколько метров, а затем со страшным воем рухнуть вниз, в обрыв. Победа!
- Алан, как ты? Ты можешь идти?
- Да, полагаю да.
Только как бы не так! Попытавшись встать его сын громко закричал и сел снова, держась за ногу. “Эээх!” – с этим громким кличем Дадли поднял его, как поднимал лет пятнадцать назад, когда тот был ещё малышом и понёс на руках. Раз – два, раз – два! Очень уж быстро идти не получалось – Алан был довольно тяжёл, нести его надо было осторожно, кроме того Дадли понял что его малость помяли в драке. Но он шёл! Раз – два, раз – два! Вот они уже выходят на тропинку, уводящую с площади. На тропинку в безопасность. На тропинку над пропастью.
- Ух!
- Поставь, отец, я всё же сумею сам!
Дадли не был уверен что это хорошая мысль, но поставил сына на землю со всей возможной осторожностью. И тот пошёл! Странно, смешно, будто танцуя, но он заковылял. Сам!
- Молодец, Алан! Так держа…
Пуля попала ему прямо в ногу. “Снайпер!” – успел подумать Дадли Гровер. Он рухнул ничком, но всё же удержался чтобы не скатиться вниз.
- Уходи, Алан!
- Отец, нет!
- Уходи! Я прикро…
Ещё одна пуля угодила в живот.
- Отец!
- Уходи Алан. И я хочу чтобы ты знал – я всегда любил тебя. Просто я это плохо умею. Не суди строго старого бульдога.
Дадли Гровер был спокоен. Он не знал почему. Боль слабела, как притуплялись и все другие чувства. Последним что он увидел, было лицо его сына. Потом была тьма.

***

Алан Гровер закрыл отцу глаза, а потом закрыл их сам. Ему не хотелось ничего видеть. Отец велел уходить, но как только он умер силы окончательно покинули ноги Алана. Он сел рядом. Он знал, что в его сторону идёт погоня. Ещё не видел, но уже знал. И ему было наплевать. Он потерял всё. За один день. Нет, за несколько часов! Дом, вера в собственные силы и значимость, деда и бабушку, любовь, а теперь и отца. У него не осталось ничего. Бежать не было смысла. Бегут или к чему то или от чего то. Но то, что могло быть впереди, уже не манило Алана Гровера, а то, что было позади, уже не могло его напугать.
Да… Вот они, Чёрные рыцари, он ждал их почти как старых знакомых. Его грубо схватили за руки и потащили назад, на площадь. Не убили сразу? Странно. Хотя нет, наверное из него решили сделать показательный пример для остальных пленных. Ну что ж, пускай! В груди а Алана Гровера что-то закипело, стало расширяться, будто и в самом деле горячий пар, ощутимо потеплело. Он решился! Только вот мозг никак не мог подобрать достойного… Ах, да, конечно, это подойдёт.
Его поставили на край, на самый край, так что пятки уже висели над бездной. Чёрный, что был чуть повыше ростом, чем прочие поднял руку и о чём-то пошептался с тремя другими. После чего Алана отпустили, перед этим заставив подняться. Трое отбежали чуть поодаль и подняли штурмовые винтовки, а другой, вероятно главный, начал было говорить. “Да они почти что судебный процесс решили мне устроить! Где мой адвокат!” – весело подумал Алан. Что ж, тем лучше!
- Орден Чёрных рыцарей защищает всех без исключения, но этот британец своими действиями…
И тут Алан начал. Это стихотворение очень любил дед, он иногда повторял его. Его написал в прошлом столетии знаменитый Диккенс.  Ричард Гернсбек и в молодости и в старости, к слову, весьма походил на него внешне – потому и заинтересовался его творчеством. Алан, конечно, больше любил его сказки: про Маугли, про Слонёнка, которые дедушка читал ему в возрасте лет шести-семи. Алан никогда не любил стихов – ни в детстве, ни теперь. Но это стихотворение он помнил твёрдо – он выучил его наизусть, потому что он было любимым у деда.
-Бремя белого человека! – громко сказал он.
-Что? – раздражённо повернул голову японец.
Неси это гордое Бремя -
Родных сыновей пошли
На службу тебе подвластным
Народам на край земли -
На каторгу ради угрюмых
Мятущихся дикарей,
Наполовину бесов,
Наполовину людей.
Одиннадцатый смотрел на него как на умалишённого широко открытыми глазами. Получалось у узкоглазого плохо. “Надо же – он может даже шутить!” – подумал Алан. Он не боялся нисколько, больше того, он был спокойнее и довольнее, чем когда-либо. Это от близости смерти. Всю свою жизнь Алан боялся и ненавидел её, как и положено человеку. Даже больше – он был врачом. А теперь близость её ему почти нравилась: она одновременно щекотала нервы и остужала страхи. Алан Гровер стал в эти секунды самым свободным человеком на свете. Он мог делать что хотел. В самом деле, чего бояться, если его всё равно сейчас убьют? Разве что пыток… Но он всегда успеет спрыгнуть в обрыв. Просто податься назад и… 

Неси это гордое Бремя -
Будь ровен и деловит,
Не поддавайся страхам
И не считай обид;
Простое ясное слово
В сотый раз повторяй -
Сей, чтобы твой подопечный
Щедрый снял урожай.
- Ложь! – крикнул одиннадцатый. Перед экзекуцией он снял маску и теперь Алан видел, что тот пошёл красными пятнами. Было от чего: все окружающие уже смотрели на них. И смотрели совсем не так, как хотелось бы чёрному – со страхом и покорностью. Они смотрели с сочувствием Алану, сочувствием его вызову, а у многих из них этот самый вызов появлялся в глазах. Алан понял, что сейчас в эту секунду его поддерживают, мысленно и шёпотом приободряют, хвалят и желают, безумно желают ему удачи больше людей, чем в любой другой момент за 18 лет его жизни. Минута славы, звёздный час! Когда и уходить со сцены, как не после бенефиса и под град аплодисментов?
Такие мысли были совсем на него не похожи, будто принадлежали кому-то ещё – может отцу, а может деду, может какому-то прославленному герою прошлого, но не ему – почти мальчишке 18 лет, всегда считавшему себя робким. Похоже, что от всего случившегося Алан Гровер уже умер и его голосом заговорил некто иной… От этой мысли стало ещё спокойнее…

Неси это гордое Бремя -
Воюй за чужой покой -
Заставь Болезнь отступиться
И Голоду рот закрой;
Но чем ты к успеху ближе,
Тем лучше распознаешь
Языческую Нерадивость,
Предательскую Ложь.
- Замолчи! – заорал одиннадцатый. Замолчи! Ты умрёшь! Ты враг, ты лжец, ты проклятый дикарь-гайдзин! Мы сегодня победили вас, сегодня день нашей славы! Мы пролили кровь, мы встали как один! Мы уничтожим Британию! Зеро…
- Вы уничтожите Британию?
Он сказал это с таким сарказмом, что в толпе грянул смех.  Это хорошо. Это очень хорошо – он убивает страх. Одиннадцатый затравленно оглянулся.
- Да ты боишься! Уж не меня ли!? Что же ты скажешь, когда имперские войска придут сюда?
Нет, это всё же он, он – Алан Гровер. Это он говорит всё это, он смеётся врагу в лицо и заставляет смеяться других. И он всегда был таким – просто сам не думал… не замечал… не был готов поверить в это. Но теперь… Спасибо тебе, отец!

Неси это гордое Бремя
Не как надменный король -
К тяжелой черной работе,
Как раб, себя приневоль;
При жизни тебе не видеть
Порты, шоссе, мосты -
Так строй их, оставляя
Могилы таких, как ты!
- Ты думаешь, что ты оратор? Ты пленник! Ты почти мертвец – это зависит только от моего слова. Каждый британец здесь – мертвец. И только я стою между ними и смертью. Слышите! Между тобой и смертью!
- Так отойди!
Снова раздался смех. Говорят что стыд – самое страшное для японца…

Неси это гордое Бремя -
Ты будешь вознагражден
Придирками командиров
И криками диких племен:
"Чего ты хочешь, проклятый,
Зачем смущаешь умы?
Не выводи нас к свету
Из милой Египетской Тьмы!"
- Ну хорошо, гайдзин! Вот! – с этими словами чёрный достал пистолет и выстрелил. “Жаль”, - успел подумать Алан – “Я не успел закончить”. Но нет. Не его жизнь оборвалась в ту секунду. С коротким полу-криком, полу-всхлипом на землю упала женщина.
- Я буду убивать их, слышишь, ты! Я буду убивать их после каждой строчки!
- Хватит, - сказал вдруг другой из бойцов в чёрном. Британец ведёт себя как самурай. Ты не должен мешать ему умирать с честью.
Одиннадцатый опешил. Он был похож на тонущего в водовороте, ещё не верящего что тонет, ещё только начинающего борьбу за жизнь, но в глубине души уже понимающего, что из этого омута ему не выплыть.
- Ты не сможешь заткнуть мне рот. Даже чужой кровью не сможешь его залить! Трус!

Неси это гордое Бремя -
Неблагодарный труд, -
Ах, слишком громкие речи
Усталость твою выдают!
Тем, что ты уже сделал
И сделать еще готов,
Молчащий народ измерит
Тебя и твоих Богов.
- Нет! Нет! Ты не можешь победить! Только не теперь! Это наша победа, наш триумф! Нет!
Одиннадцатый стал похож на собаку, что ловит собственный хвост. Он потешно крутился на месте – его перестали бояться. Даже барышни и ребятишки показывали на него пальцами и смеялись. Да, над ним хохотала вся площадь, все те несколько тысяч человек, которые были его господами раньше, и над которыми, как он думал, он стал сам господином сегодня. Над ним хихикал в рукав даже один из черных солдат – тот, что стоял ближе всех к Алану.
- НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТТ!
Раздался выстрел. Тело японца рухнуло, в какой-то странной, смешной, неестественной позе. “Я убил его!”, - подумал Алан Гровер – “Я убил его, не тронув и пальцем!”

Неси это гордое Бремя -
От юности вдалеке
Забудешь о легкой славе,
Дешевом лавровом венке -
Теперь твою возмужалость
И непокорность судьбе
Оценит горький и трезвый
Суд равных тебе!
Он помолчал и повторил ещё раз: “Суд равных тебе!”.
- Ты храбр, гайдзин. Ты честно исполнил свой долг. Но мы теперь должны исполнить свой, - сказал со вздохом один из чёрных бойцов. Все разом они подняли штурмовые винтовки.
- В этом нет нужды, - сказал Алан Гровер, улыбнулся, сделал короткий шаг назад и исчез в пропасти.

***

Лиза Смит едва могла вздохнуть. Он ушёл, упал, погиб. И он сделал это сам! “Это было самоубийство, это грех!” – твердило что-то настырно в голове. Нет! Не было! Они всё равно… А как он говорил! Его слова всё ещё звучали у неё в сердце. Обычно голос у Алана был мягким и немного неровным, но сейчас – сейчас он буквально гремел над площадью, слышный каждому, доходящий до каждого. Он, словно говорил со всеми одновременно… И замолчал. Навсегда.
Лизу Смит всю жизнь пугало это слово “навсегда” даже когда относилось к чему то хорошему. Останется ли хорошее хорошим, если оно навсегда? К счастью, в её жизни было очень мало таких вещей. Навсегда – это слово Бога, слово Библии, слово отца, когда он начинал рассуждать о подобных материях. Ей всегда было трудно понять и представить как это. Теперь она не только представляла, она чувствовала. Больно.
Казалось бы, тут бы ей и отчаяться, ей, леди, папиной девочке, трусихе – она всегда себя считала трусихой. Она боялась мышей, пауков, а когда была маленькой, то боялась ураганов и гроз, потому что думала, что ветер унесёт её, как ту девочку из сказки про волшебную страну. Но нет! Алан на последок успел что-то зажечь, что-то поселить в её душе, горячее, отказывающееся отчаиваться. И всё же было тяжело. А что она всегда делала, когда ей было тяжело? Молилась.
И она попыталась молиться, но слова путались в голове, мысли всё время сбивались на Алана, а какая-то мерзкая червоточина в душе всё время повторяла “Самоубийца! Самоубийца! Самоубийцы попадают в ад, их даже хоронить нельзя как обычных людей”. В десятый раз попытавшись мысленно начать и вновь сбившись Лиза огляделась по сторонам. Она не знала сколько была погружена в себя – наверное не так уж долго, потому что в окружающих всё ещё чувствовалось то напряжение, то напряжение, которое дал им Алан. На те мгновения что он говорил, все поверили в себя, в свою силу, в нашу победу, пока он говорил от его слов бежало отчаяние…
А сейчас Лиза видела как потухают глаза, как было проступившие улыбки стираются с лиц, как распрямившие плечи вновь клонятся к земле. Алан сделал что мог… А теперь должна она! Это было подобно удару молнии. Она должна закончить то, что начал он. Почему? Потому что она его любит, любит больше всего на свете,  знает, что он не самоубийца. Его смерть не была напрасной . Но что она может? Молиться? Всем ли даст сил её молитва, да и сама она всё никак не может её произнести… За горизонтом раздавался грохот орудий – борьба ещё идёт, сражение ещё идёт… Лиза и сама не заметила как начала петь гимн. Негромко, удивительным образом в её устах гордый и победный он стал похож на тихую молитву… Которую стали подхватывать. Похоже, что даже не задумываясь: вот запел пожилой джентльмен в белой рубашке, вот женщина с бледным лицом, вот звонко подхватил мальчишка. Это было похоже на волну, она охватывала одного за другим, звук нарастал и креп, это стало похоже на пение огромного церковного хора, вроде того, что поёт на пасху. А там, вдали, словно услышали их – шум битвы стал, кажется, приближаться. Медленно, но неуклонно, словно идя на зов.
Одиннадцатые по периметру засуетились. Лизе не было ясно что послужило причиной: приближение ли боя, их ли пение, или, быть может сообщение, которое получил по рации один из них – оно явно повергло его в ужас, она это заметила. А впрочем, так ли это важно. Лиза Смит испытывала то чувство, которое любила более всего – единение. Она была одна с этими сотнями и сотнями незнакомых ей людей. А они были вместе с ней, они пели её песню. Вдалеке небо порозовело. Зарево пожаров? Отблески взрывов? Нет! Это занимался рассвет.
Одиннадцатые забегали, но теперь они не были ей страшны, они были будто сердитые чёрные жуки, бегающие вокруг гиганта, вокруг ставшего единым тела толпы. Они кричали, размахивали руками, пытались выхватить кого-то из общей массы, стреляли в воздух, били несчастных кулаками и прикладами. Ничто не менялось. Толпа даже не удостаивала их ответом. Гул нарастал. Он был уже почти здесь.
Похоже, они пытаются нас куда-то увести, поняла Лиза. Но безуспешно. Им даже не удавалось отделить от общей массы сколь либо заметной части. Несколько чёрных бойцов вошли в неё и растворились, будто сахар в чае. Тогда они начли стрелять! Несколько человек рухнули мгновенно, а потом ряд за рядом стал падать, будто колосья под ветром. На Лизу напал ужас, но, что потрясало её больше всего, ни она, ни кто другой не прекращали петь… Взрыв! Группу одиннадцатых разметало им во все стороны. Она не верила своим глазам: в их сторону, громко голося, бежали люди, а за ними… да, это был найтмер. Это был стандартный армейский Сазерленд. Шум достиг их, бой достиг их и обрушился сразу и повсеместно. Тогда они побежали… все, разом, не сговариваясь. Побежали вперёд, навстречу шторму, сквозь битву, к своим. И Лиза Смит бежала вместе со всеми. Некоторые падали, но редко. Над ними проносились самолёты, один, второй, третий – десятки. Японцы бежали. Она уже видела ряд британских солдат, знамя, знакомый до боли Юнион Джек, видела отдававшего команды офицера, когда прямо перед ней появился японец. Он выглядел даже не злым – отчаявшимся. Он наставил на неё ствол пистолета.
- Ты, это ты начала! Ты привела их!
Лиза хотела сказать что нет, но потом поняла, что это будет неправдой. И она промолчала. Она просто приготовилась умереть. Злые глаза сошлись у неё на лбу, пистолет поднимается вверх, выстрел...
Она не сразу поняла, что осталась жива, а когда поняла, то не поверила. Перед ней больше не было японца – он лежал в метре или больше слева, а она смотрела на молодого британца. Он был рыжий и веснушчатый, а глаза у него были большими и голубыми. Он улыбался, а на его лицо светило солнце.
- Солнце взошло! – сказала Лиза зачем то.
- Да! – ответил он, ещё шире улыбнувшись.
- Тьма ушла. Скажи мне это, ты ведь понимаешь…
- Мы победили, мэм! Мы победили!

***

Эпилог

Мэтью Мармелл шёл на это интервью не без страха. Тому было несколько причин: во-первых, дела у их канала были не очень, грозило сокращение, уж никак нельзя было подвести, а во-вторых, во-вторых клиент сложный – вроде известный, но не так как стандартная знаменитость. Какие вопросы прикажете задавать руководителю благотворительного общества? Вернее, ясно, конечно, какие – скучные, да затёртые до дыр. Ну а в третьи – банально было страшновато. Выглядел клиент после недавних ещё в общем печальных событий неважно: лицо в шрамах, глаз иногда дёргается, двух пальцев на левой руке нет, а вместо правой ноги – протез. Прямо франкенштейново чудище! Вроде он и сам то доктор – неужели не мог подлатать себя получше!
Но вот, он здесь. Спокойно! Главное правило профессионала – спокойствие и ещё раз спокойствие. Нажимаем на кнопку звонка слева от тяжёлой тисовой двери. Не стушеваться только, когда он откроет…
- Здравствуйте, вы с телевидения? Мы вас уже полчаса ждём!
- Простите, мэм, пробки и раньше были бичом города, а уж теперь, при нынешних разрушениях…
- Понимаю. Да вы заходите, не стойте, время дорого. Мой муж хоть и на протезе, однако везде успевает, не в пример другим. Он вас ждёт.
Хорошо же что ему открыла леди Лиза! Так её все звали. Тоже в своём роде знаменитость, пусть и не настолько, насколько муж… Сколько ступеней в этой лестнице, никак не кончится, а вот..
- Добрый день мистер Мармелл!
- Добрый день сэр. Вы знаете моё имя?
- Да, мне сказали, когда я звонил в редакцию.
- Ну что ж, хорошо. Тогда давайте начнём. Вы готовы?
- Вполне!
- Итак. Мистер Гернсбек, до недавних печальных событий малоизвестный холостой студент, приготовляющий себя к карьере терапевта, с последнего времени – выдающийся филантроп, пощник сирых и убогих, вместе со своей женой Лизой Гернсбек основавший “Общество помощи”. Ещё в трудный час испытаний, который выпал нам всем во время бунта Зеро вы проявили себя героем и…
- Не будем об этом. Я не был героем. Я был отчаявшимся человеком. И сейчас я делаю всё как раз для того, чтобы никто не отчаивался так, как я тогда. 
- Вы выжили. Вы выжили тогда, когда никто другой не смог бы, вы…
- Только благодаря Лизе.
- Да уж. До сих пор вижу по ночам, как я буквально силком заставляю того солдата спускаться в эту яму, хорошо хоть уже было светло. Мы едва не свалились… Я  едва не свалилась, хорошо. И я никогда не забуду тот ужас когда мы тебя нашли…
- Ну да, я был не в лучшей форме, немного покорёженный, но с кем не бывает. Неужели я был так уж страшен? Ха-ха-хха! – он закашлялся.
- Он зацепился ногой за кусок арматуры, сам без сознания, ободранный, кровь течёт. Но он дышал! Тот солдат, Боб, кажется, даже не желал верить, что ты жив. Говорил, что так не бывает. Я пригрозила ему, что потащу тебя наверх сама – только тогда он мне и помог…
- Да, а потом была больница, было ужасное чувство когда очнулся… Нет, вру, сперва, конечно, я был безумно счастлив – я жив, я жив! И Лиза рядом – я тогда понял что никого другого и не нужно было. Свадьбы была как только я снова научился стоять – а было это совсем не так скоро, как мне бы хотелось.
- Да, мистер Гернсбек, спасибо за эти интересные подробности, но не могли бы вы немного сказать о том, как началась ваша благотворительная деятельность.
- А вот тут рассказывать почти нечего: я получил всё, что оставили отец и дед – не столь уж много, но хватило, чтобы начать организовывать работу. А потом мне стали помогать. Зачастую те люди, что увидели меня в ту самую ночь… И вот теперь всё так, как есть. И это мне очень нравится.
- Вы оказываете помощь раненным, больным, родственникам погибших, это великая честь, это очень большое дело, но некотороые наши зрители интересуются почему вы помогаете обеим сторонам, почему…
- Почему я помогаю и одиннадцатым?
- Потому, что они тоже люди, потому, что если мы не хотим повторения того, что было нам ни в коем случае нельзя об этом забывать. Это наш долг, наше бремя, если хотите… И мы будем нести его, так Лиза?
- Да!
- Столько, сколько потребуется.
- Для чего, мистер Гернсбек?
- Для мира.

Конец.

0

31

Новый рассказ, который будет идти параллельно событиям предыдущего:

Знамёна в дыму.

То же событие - другие герои. От случайных участников Лиц - переходим к основным героям сериала: Юфи, Корнелии, Далтону, Шнайзелю, Сузаку и многим другим. Как они запомнят кровавую резню Административной Зоны? Что будет предшествовать этому, как они будут вовлечены в эти события? Читайте:

Начало, часть 1

Знамёна в дыму.

- И всё же, Ваше Высочество, почему вы не скажете всё прямо?
- Хайрам, я, кажется, уже объяснил – у меня мало времени. Я не хочу повторять два раза то, что лучше и понятнее сказать один в присутствии всех, кто заинтересован в его судьбе. Я знаю, что Сузаку Куруруги – ценный элемент в боевом комплексе Ланселот, но сейчас появились и более важные материи. Ваша машина прошла лучшую проверку из возможных – проверку боями, в которых показала себя блестяще. Полагаю, что вы выиграли пари, господин генеральный конструктор – Ланселот пойдёт в серию.
- Благодарю вас, Ваше Высочество, но дело уже не только в этом…
В этот самый момент раздался робкий стук в дверь. Хайрам Ллойд-Асплунд понял – это она пришла, вот и началось.
- Господин премьер-министр, второй принц Британской империи, вице-наместница Зоны 11 Юфемия Британская прибыла по вашей просьбе, - всё это было произнесено голосом одновременно взволнованным, звонко-радостным, но в то же время без всякой интонации, словно заученный кусок стихотворения.
- Войди, Юфи. И совершенно нет нужды представляться так формально – мы одна семья, одна фамилия, пусть на некоторых официальных мероприятиях мы и должны держать необходимую для достоинства дистанцию, но отнюдь не в тот момент, когда старший брат приглашает свою сестрёнку поговорить и выпить чашечку чая.
- Прости, брат Шнайзель, я… я недавно научилась правильному обращению…
- И я даже знаю, кто тебя учил, - принц улыбнулся уголками губ, а затем, указав рукой на небольшое, обитое красным бархатом кресло около орехового столика, за противоположной стороной которого располагался сам, - садись сюда. Кэнон, принесите чаю, пожалуйста.
Молодой помощник принца с поклоном вышел.
- Спасибо, - сказала Юфи чуть слышно, поправляя на себе платье.
- Не стоит так волноваться: да, дело, которое я позвал тебя обсудить, довольно серьёзное, но скорее приятное, чем наоборот, - произнёс принц со слегка лукавой улыбкой, - я говорил, что твои слова и желание помочь не останутся без внимания, а теперь, пожалуй, жалею, что не сделал раньше того, что собираюсь сделать теперь.
- Я понимаю…
- Это, - принц одними глазами обвёл стоящую чуть поодаль, в углу около картины с морским пейзажем и небольшого бюро, фигуру Хайрама Ллойд-Асплунда, главный конструктор Ланселота и…
- Друг Сузаку! Я знаю.
- Вот и отлично. Значит, его присутствие не будет тебя смущать. И хорошо, что ты вспомнила о Сузаку Курурги – прежде чем мы начнем, я хочу тебя спросить, что ты думаешь об этом человеке?
- О Сузаку?
- Да. Он – твой рыцарь, которого ты сама выбрала, причём, насколько я знаю, вопреки рекомендации Корнелии. Мне хотелось бы знать почему, что ты увидела в нём?
- Сузаку… Он, - Юфи стала сидеть как то излишне прямо, лицо её стало напряжённым и чуть бледным, а вот щеки напротив залил румянец, она чуть покручивала кончик ниспадающего на плечо локона, а потом вдруг прыснула смехом, он смелый, он добрый, он… немного не верит в себя, словно бы сам себя боится, но он очень сильный. Не в смысле крепких мускулов, конечно, хотя он и в этом отношении… Ой, я запуталась… Он честный, он всегда держит своё слово.
- Всегда?
- Всегда! Я выбрала его, потому… что… когда мы познакомились, то он показал, что у него сердце, которое может сопереживать тем, кто попал в беду. А рыцарь – ведь это же не только воин, не просто воин, а защитник слабых и поборник справедливости.
- Похоже на слова из какой-нибудь поэмы средневекового менестреля или миннезингера.
- Может быть, но, разве он не доказал, что всё это правда? Там, на Кюсю…
- Думаю, что майор Куруруги доказал там свою преданность и продемонстрировал боевой талант, это верно. А ещё – известную стойкость. Насколько я знаю, во время этих боёв ему довелось услышать одно признание…
- Да! – Юфи вдруг встала из за столика, глаза её широко распахнулись, а голосок вдруг стал звенеть, как маленький, робкий, но всё же горн.
- Ты сказала много такого, что не может быть сказано просто так, Юфи. Он теперь даже несколько больше, чем просто рыцарь, нет так ли?
- Так! Я призналась… призналась что люблю его! И, скажи мне, брат Шнайзель, разве это неправильно? Почему я не могу полюбить… Он – настоящий мой защитник, он… ведь именно так оно и бывает во всех…
- Сказках?
- Со счастливым концом. Я… не знаю, но мне кажется, что это не должно никому повредить. Любовь вообще не должна никому вредить! Когда я смотрю на него, на его лицо, на эту его белоснежную машину, - с этими словами Юфи чуть склонила голову, явно адресуя это Хайраму – до чего же приятное чувство, словно тёплый медовый настой разливался внутри! – то чувствую что счастлива. Это ведь хорошо, правда?
-  Да, это сказочная история. А в сказках нередко бывает так, что случаются чудеса и открываются удивительные тайны. Что ж, в этой истории своя тоже есть – Сузаку Куруруги более примечательный человек, чем и без того мог бы показаться…
- Что ты имеешь в виду?
- То, что может стать спасительным залогом счастья для вас обоих. А ещё – большой удачей для Британии. Рядовой, майор, рыцарь – по этому пути он шёл сам, но есть и ещё то, что могло ему дать только право рождения. Сузаку Куруруги – сын последнего императора Японии – Гембу. И скоро это станет известно всем на этих островах, а я найду людей, которые будут способны это подтвердить.
В первое мгновение личико Юфи вытянулось, став похожим на мордочку какого-нибудь пушного зверька, потом она просияла и даже захлопала в ладоши, но и это быстро прекратилось в тот момент, когда она серьёзным, даже чуть срывающимся голосом спросила:
- А почему он не рассказал мне? У него… есть тайна? Хорошо, пусть тайна! Он не верил мне? Что я смогу сберечь…
- Думаю, что майор Куруруги ещё совсем недавно просто не смел рассказывать об этом кому бы то ни было, а потом – пожалуй, нужно сказать, что он сам не слишком гордится этим своим происхождением, стесняется его в каком то роде.
- Это потому, что он остался один, что больше нет его семьи?
- Может быть, можно сказать и так. А тайны… Юфи, тайны есть у всех – так уж устроен наш мир. Это не хорошо и не плохо – просто нужно знать о них в те моменты, когда это важно. Неужели у тебя нет небольших секретов?
Лоб принцессы чуть сморщился, будто она припоминала что-то, а в следующее мгновение – слишком быстро, чтобы это не смотрелось немного подозрительно, она уже сказала:
- Нет. У меня нет.
- Прости, сестрёнка, но в этот раз я тебе не поверю. Впрочем, сейчас речь не об этом. О, благодарю, Кэнон – на ореховой полированной поверхности появился небольшой изящный чайник, два блюдца с чашками и золочёное витое ситечко.
Принц медленно отхлебнул, чуть прикрыв глаза, а затем лёгким движением поставив чашку обратно на место, сказал:
- Вот, Юфи, взгляни на этот чай. Сам по себе он отнюдь не плох, скорее наоборот – удовольствие, польза, тепло – всё это можно получить от него. Но если быть неосторожным, то можно и пребольно обжечься. Так и со многими вещами на свете. Нужно найти свой подход – аккуратный, подходящий сути вещи, после чего недостатки станут почти незаметны, дав возможность вам пожинать плоды достоинств. Япония – удивительная земля. И на ней живут весьма примечательные люди. Азиаты, да, но не варвары. Побеждённые за считанные дни, но вот уже больше десятка лет не желающие окончательно покориться. Не похожие на нас – и на этом мы уже не раз обожглись. Что можно сделать с ними? Можно продемонстрировать силу и упорство, непреклонность и волю цивилизованной и могучей державы, не терпящей беспорядка, сокрушающей противников – и это было сделано.  А теперь настало другое время – нужно извлечь выгоду, а для того – облечь всё в наиболее удобную форму. 10 лет назад, Юфи, Японская империя – напомню, что до того много лет она была нашим союзником, решила изменить свою судьбу, тайно повернуться к нашим врагам, на самом деле общим, стала козырем в их руках. У нас не было выбора, кроме как нанести свой удар до того, как это стало бы по-настоящему страшной угрозой. Мы уничтожили их военную мощь, разрушили столицу, чтобы отстроить собственную, казалось, угасла их династия, но с тех пор многое успело измениться, не так ли? Сейчас, в момент недавнего вторжения, большая часть островов была под полным контролем Британии, почти никто не пошёл под знамёна Армии Японской империи в изгнании. Солдаты из одиннадцатых сражались вместе с британскими гражданами… С другой стороны, есть Организация освобождения Японии, есть Чёрные рыцари, есть Зеро, повинный в смерти Кловиса… Что ты думаешь, Юфи? Ты представилась, входя сюда, вице-наместницей Зоны 11 так что они – твои люди, твоя ответственность. Знаю, что для тебя такое непривычно и не может быть просто, но скоро, очень скоро, ты станешь настолько взрослой, что окружающие будут смотреть на тебя с надеждой – они уже и сейчас так смотрят, с внутренним трепетом и ждать твоих решений. Тогда надо будет сообщать их им. А сейчас я хочу, чтобы ты сказала мне – как нам поступить с Зоной 11?
- Они… Я уверена, что мы можем жить вместе, в мире. Ведь мы с Сузаку, например… Они действительно отличаются, но они тоже люди, а все люди хотят жить в мире и любви. Они были обижены на нас, не верили нам, а мы и не искали с ними дружбы – только послушания. Я многого не понимаю, у меня нет ни опыта, ни такого ума, как у тебя, ни особенной смелости, но мне кажется, что если я что и могу, то это понимать что чувствуют другие. Японцы чувствуют себя униженными. Они бояться нас, а своего страха стыдятся. Думаю, что нам нужно протянуть им руку – мы же сильные, а сильный должен быть снисходительным к другим. Если мы попробуем поверить им, то и они могут попробовать поверить нам. Но для этого нам нужно говорить… как бы это… как друзьям, а значит как равным. Я думаю, что так будет правильно. Хотя, конечно, это всё – слова, а как всего этого добиться я не знаю. Иногда я кажусь самой себе страшной эгоисткой: мне нравится Сузаку, я ему верю, а потому мне кажется, что и все мы – британцы и одиннадцатые можем жить друг с другом так же… Это всё очень важно, а я говорю… ну, то что думаю…
- И это превосходно – откровенность сейчас это редкость, а искренность – талант. А еще я думаю, что ты очень во многом права. Некоторые вещи остаются неизменными просто по инерции, потому, что так принято, что кем то и когда то это было признано правильным, а теперь ни у кого не хватает духа это изменить. Здесь пришло время для перемен. Я думаю, что для Британии будет полезнее сильная и союзная Япония, чем подавленная, озлобленная и готовая к бунту. То, что император Гэмбу решил изменить нашей многолетней дружбе, было трагической ошибкой, но сыновья часто должны исправлять ошибки отцов. Юфи, я хочу, чтобы вы с Сузаку, вместе, как пара, встали во главе возрожденной Японии. Десять лет назад наши фамилии уже вели переговоры об альянсе: тогда это было лишь средством затянуть время для Гэмбу, а мы потеряли Лелуша и Наннали, но теперь колеса истории сделали свой поворот, чтобы вернуть все на круги своя.
Во время этой последней фразы на лице принцессы промелькнула тень улыбки, тут же сменившаяся напряжением и даже страхом, что не укрылось от внимательного взора Белого принца.
- Тебя что-то встревожило, сестренка, хочешь о чем то сказать?
- Нет. То есть да... То есть... А что будет с Зеро? С Черными рыцарями?
- Хороший вопрос, Юфи - они станут не нужны, излишни, если угодно. Их сила – в неуловимости, в том, что они могут где угодно и кем угодно, но всё это – результат известной народной поддержки. Мы дадим всё, за что они борются, то, о чём они едва смеют мечтать даром, без кровавой платы, прямо здесь и сейчас. Япония вернётся, а это значит, что либо им придётся признать её, а в этом случае само продолжение  существования Чёрных рыцарей становится бессмысленным, либо отвергнуть её, но тогда большая часть тех, кто симпатизирует им, от них отвернётся. Кроме того, есть и материальный аспект. Меня, не скрою, даже немного удивило то, что Чёрные рыцари не подержали всеми своими силами вторжение, а по некоторым сведениям и вовсе помогали отдельным нашим операциям. Возможно, они осознали ту простую истину, что после возвращения власти Империи в изгнании на острова они станут бесполезны, возможно, трезво оценили шансы, в полной мере познакомившись с военной мощью Британии, они могли осознать бесперспективность высадки, возможно, они исходили из целого комплекса причин, но, так или иначе, это на них скажется и очень скоро. По итогам нашего соглашения с немецким статс-секретарём можно ожидать, что в ближайшие годы Рейх не будет вмешиваться в здешние дела, а значит этот канал поставок оружия и средств для сопротивления перекрыт. Есть так же и местные силы – в основном связанные с Киото, но мы уже довольно много знаем о них, так что скоро они окажутся перед выбором – принять новые условия, поддержать к полной своей выгоде, воссоздание Японии, или быть обвинёнными в мятеже, терроризме и целом ряде других преступлений и погибнуть. Чёрные рыцари в самой ближайшей перспективе ощутят свою слабость – мало оружия, мало денег, мало укрытий, мало рекрутов. Зеро, если мои наблюдения верны, довольно быстро поймёт, что стратегически загнан в угол и лучшим вариантом для него будет красиво выйти из игры, пока ещё есть возможность. Дело не в Чёрных рыцарях, Юфи, гораздо более важное дело – в тебе. То о чём я говорю, не только на долгие годы определит судьбу Японии, но и твою собственную судьбу, крепко свяжет их одну с другой. Ты станешь императрицей, возможно, главным, самым надёжным залогом дружбы и мира между нашими странами. На тебя будет смотреть весь мир, на тебя будут смотреть миллионы людей. Смотреть и ждать решений. Тебе придётся за считанные дни отбросить всё, что ещё недавно было обыденностью, тканью жизни. Да, ты была принцессой, но, буду откровенен, довольно далёкой от претензий и перспектив в отношении трона. Теперь ты займешь его, пусть и не британский. Готова ли ты на годы, на десятки лет связать свою жизнь, мысли, будущность с этой землёй, которая была к тебе, прямо скажем, не слишком гостеприимной? Тебя никто не бросит здесь, не оставит без помощи, совета, дружеского родственного слова, но и только.
- Да. Я буду вместе с ним… вместе с Сузаку, а с ним мне ничего не страшно. Я люблю его, а значит, я смогу полюбить и то, что дорого его сердцу. Уже сейчас я смогла проникнуться жалостью ко многим из здешних людей. Это… наверное… Я только… - внезапно на только что освещённом радостью лице Юфемии Британской отразилось сомнение.
- Что?
- Я думаю, что нужно посоветоваться с сестрой. Корнелии может не понравиться…я не могу не сказать Корнелии что…
- Я поговорю с ней об этом, но, Юфи, пора тебе понять, что ты и только ты можешь принимать такие решения. Твоя сестра… наша сестра – человек огромной храбрости, стального чувства долга, многих других талантов, но она не может всегда закрывать тебя от мира щитом. Кроме того, и она тоже может ошибаться: она ведь не хотела, чтобы ты назначила Сузаку своим рыцарем?
- Но, она не знала…
- Зато ты знала. Это – твоё решение, Юфи, только твоё.
- Я согласна. Мы с Сузаку… я думаю, что мы поговорим и можно будет всё объявить сегодня же!
- Сегодня же… - принц подавил смешок, - нет, не думаю.
- Почему? – спросила Юфи робко и сконфуженно.
- Такие вещи не могут делаться в одночасье – постепенность будет залогом прочности. Большие события, даже и радостные – это потрясения, а потрясения сейчас могут стать провокацией, могут привести… к совершенно не нужным последствиям. Вот, - с этими словами принц взял с маленькой тумбочки с витыми ножками книгу.
- Что это?
- Труд одного итальянского философа, историка и теоретика… власти – Макиавелли. Он даёт много мудрых советов правителям, а один из них звучит примерно так: не стоит давать подданным благодеяния разом – так они не смогут распробовать ценность каждого из них и проникнуться должной благодарностью к Государю.
- Я не очень понимаю…
- Поймешь со временем. Нет, начать следует с того, что на территории Зоны 11 будет создан особый район, или что-нибудь в этом роде, где японцы получат назад своё имя, где они будут иметь полностью эквивалентные британским гражданам права, где они смогут начать налаживать самоуправление – не только в экономике, но и в политике. Так в сердцах у многих будет поселена надежда, а с ней и вера в иное будущее для себя, так наши действия получат опору, базу, кадры, которые станут основой для структуры власти. У нас есть император и императрица – это хорошо, но этого мало для империи. Кроме того, есть и ещё кое что – сам Сузаку. Он пока ещё ничего не знает обо всём этом.
- Я скажу ему…
- Нет, Юфи. Я скажу ему. Он… человек, который боится самого себя, своих возможностей, своих желаний, своего прошлого. А ещё он очень низкого мнения о себе, хотя и не лишён своего особого рода честолюбия. Но если ты предложишь ему сейчас свободу Японии, руку и корону, то он не примет этого – он сочтёт себя недостойным. Нужен пример, нужно показать, что уже сделаны шаги по пути, что есть масса людей, которые готовы идти по нему – тогда он не решится на отказ, боясь подвести их… Не торопись, Юфи, в подобных делах вредна спешка. И есть ещё одна вещь, которой нам следовало бы избежать. Одиннадцатые не доверяют нам, а потому, если в наших действиях будет виден глубокий и долгосрочный план, то это может спугнуть их. Будет лучше ,если всё это будет выглядеть как…
- Подарок?
- Очень хорошо, ты схватываешь налету. Нечто в этом роде, словно бы спонтанное – тогда это станет выглядеть для них иначе.
- Я… я, кажется, знаю, где и как это можно сделать.
- Вот как?
- Да.
- Тогда удачи тебе, потому что с этого шага начнётся очень многое.
- Ты не спросишь меня, что я придумала? – голос Юфи звучал чуть-чуть обиженно.
- Нет. Потому что скоро кроме самой себя тебе не перед кем будет отчитываться – ты должна к этому привыкнуть. Я верю в тебя, Юфемия, этого довольно.
- Тогда хорошо, только… ты обещал поговорить с Корни! Я…
- Я дал тебе слово.
Когда принцесса ушла, Шнайзель Британский поднялся со своего места, молча подошёл к окну, посмотрел в него несколько мгновений:
- Что ж, я полагаю, что теперь вы понимаете, почему майор Куруруги не может больше оставаться в вашем распоряжении, Хайрам. У нас на него большие планы.
- Да. Похоже, что ему скоро придётся управлять чем то даже более мощным и важным, чем мой Ланселот. Он… был отличным пилотом, идеально подходил к машине, впрочем, если теперь она пойдёт в серию, то испытательный период можно считать оконченым… - Хайрам Ллойд-Асплунд помолчал. Принц не торопил его.
- Вы уверены в этом?
- В чём именно?
- В том, что он справится. Пилотировать найтмер и управлять государством – я боюсь, что это не одно и то же. Возможно… не стоит менять блестящего пилота на сомнительного императора? Я наблюдаю за ним уже довольно существенное время – не думаю, что он хорошо примет власть.
- Власть – относительное понятие, друг мой. Только в технике всё происходит так – ты дёргаешь рычаг, или нажимаешь на кнопку и машина, верная твоей воле, начинает своё движение. Здесь – иначе. Неужели вы думаете, что он будет действовать так, как ему заблагорассудится? Первое, что сделает император Сузаку, будет подписание серии договоров с Британской империей, как публикуемых, так и тайных: о дружбе и сотрудничестве, о границах, о военном союзе и взаимопомощи, о режиме наибольшего благоприятствования в торговле, о гарантиях прав собственности и владения для британских подданных на островах. Юфи сказала, что Сузаку – человек слова. Я склонен согласиться с этой оценкой, но даже если это вдруг окажется и не так, то мы будем готовы к этому. Он будет управлять машиной японского государства, но направление ей зададим мы.
- И какое же, Выше Высочество?
- Направление на их давнего соперника и ту страну, или, скорее, землю, в отношении которой недавние договоры развязали нам руки – на Китай.

***

0

32

Часть 2

***

- Эй, Джонни!
Рядовой Джон Чиверс оглянулся на оклик. Сразу понять, кто именно прокричал из целого отряда, приближающегося к складу, около которого он стоял в некоем странном подобие караула – склад был уже почти пуст, тяжёлая амуниция и боеприпасы грузились первыми, он не смог. А потому только когда крик повторился вторично, Джон заметил Майка. Майк, как и всегда, был похож на странную помесь бульдога с поросёнком: его лицо, толстое, с маленькими глазками и двойным подбородком вечно было красным, он пыхтел, когда уставал, или когда занимался чем либо с полным сосредоточением, у него был довольно высокий и писклявый голос, но при всём этом он был намного сильнее, чем мог бы подумать посторонний человек. Большущий, высокий, он имел коротковатые, но очень цепкие и сильные руки – не зря именно Майк Пламм был неизменным победителем соревнований по армрестлингу, которые они проводили на спор, или даже на небольшой куш в моменты отдыха.
- Чего тебе, тебя подтолкнуть, старина?
- Нет, - он сосредоточенно запыхтел.
Джонни не стал сбивать его с мысли и помолчал.
- Ты это… молодец в общем. Я и раньше хотел сказать, да всё эта спешка, парад, конвоирование пленных, транспортировка, а теперь… Думаю, что нам всем надо тебя поздравить – не каждый день получаешь Орден Британской империи. Когда эти жёлтые дьяволы пошли в атаку тогда… это было чистое самоубийство, да! Они же совершенно безумные, не бояться смерти. Я тебе честно скажу – чуть сам не наложил тогда в штаны от страха. А ты взял, да и спас командира. Как это было: он такой на тебя идёт, мечом своим размахивает – вроде как самый сильный, а ты раз – и промеж глаз, да!
- Спасибо, конечно, но – это же дело прошлое. Сейчас всё уже позади, а мы скоро отправимся домой. Да и не было в этом ничего такого – долг есть долг, да и что бы мы делали, если бы у нас командира зарубили? Это был бы конец.
- Всё то ты скромничаешь! Джонни, чёрт тебя раздери, да ты понимаешь, что ты теперь рыцарь по статусу!? Что ты можешь претендовать на место в Королевском бронекорпусе, можешь стать пилотом найтмера, и будь я сотню раз проклят, если они тебе откажут!?
- Понимаю, Майк. И  именно поэтому я должен подумать. Это же значит стать воином, настоящим, на всю жизнь. А я привык к нашей ферме, к нашему солнцу, к кукурузе, к… Да ко всему я привык. Опять же – матушка не знает. Вот переплывём океан, вернёмся сейчас к нам обратно, я приеду к себе, осмотрюсь, пообвыкнусь – вот тогда и выберу.
- Да, наверное, ты прав, - сказал Майк сконфуженно, - а всё равно поздравляю. Я вот сам не ждал бы ни минуты.
- Ты? Да ты в кабину не пролезешь!
- А вот это было обидно!
- Ладно, не дуйся. Лучше скажи – ты же у нас всё вечно знаешь – долго нам ещё сторожить эти склады, когда погрузка?
- Склады – это ещё полбеды. Вроде как погрузка должна бы была начаться уже через два дня, да вот только…
- Что только? И чего ты вдруг умолк?
- Ну, это вроде как, секретно.
- И когда это тебя останавливало? Только не говори мне, что здесь что-то реально серьёзное – кто бы тебя в это посветил?
- Ну, наверное, тайна и впрямь небольшая. Слушай: через несколько дней, около пяти, как я понял, что-то крупное планируется, вроде церемонии. Нас, скорее всего, поставят на охрану. Отбудем это – тогда можно будет уезжать.
- А что за церемония? По случаю победы? Вроде ведь был уже импровизированный парад в Фукуоке? Ааа, понимаю – наверное, всяческие шишки из столиц и разный нобилитет с длинными фамилиями и носами решили примазаться к победе нашей Львицы, так?
- Вроде нет. Это… ну, это не как парад. Сказано же – охрана мероприятия.
- Мы не полиция, Майк, это не наше дело.
- Прикажут – будет наше. Ты спросил, а я ответил.
- Ладно, не дуйся. Время покажет.

***

Площадь перед дворцом генерал-губернатора немного напоминала гигантскую шахматную доску: почти квадратная, располосованная белыми линиями, облегчающими построение частей, а прямо сейчас на ней в два ряда через один располагались айтмеры, напоминая циклопические фигуры. Рядом с каждой машиной навытяжку стоял её пилот. Трудно было дать точное и корректное название этой церемонии: слишком маленькая, быстрая и немноголюдная, чтобы именоваться парадом, слишком масштабная, чтобы быть разводом караула в действительности она была подобна возвращению флотской эскадры из дальнего похода в родную гавань. А навстречу этой флотилии сухопутных странников вот-вот должен был выйти Белый принц.
Только что отгремели бои на Кюсю – сложные, упорные, но в конечном итоге увенчавшиеся убедительной победой. Корнелия вспомнила в очередной раз, словно бы быстро повернув калейдоскоп, отдельные картины из этого альбома сражений и атак: вот момент высадки, ответного десанта британских войск, шквальный огонь их всех стволов с самоходок по ту сторону пролива со стороны Хоккайдо, вот найтмеры в первых рядах, чья инструкция предельно ясна - скорость, манёвр и натиск, вот на борт эсминца Ардент поступают первые рапорты с сообщениями об успешном и стремительном продвижении вперёд, вот и она сама в своей боевой машине ступает на землю, которую попытались отобрать наглые немцы (это сомнений уже не вызывало). А вот и тот момент, который смутил её, почти испугал, больше, чем любая вражеская контратака – донесение о том, что позиции передовой базы врага и склады в Фукуоке атакованы не только этим безумным Куруруги, наводящим орудия Аваллона, но и Чёрными рыцарями. Даже потом, когда все японские попытки вырвать инициативу разбились о стойкость быстро налаженной британской обороны, рассеялись под стремительными выпадами найтмеров, когда пошли в отчаянный прорыв немцы, когда, наконец, мир и капитуляция Армии империи Восходящего солнца в изгнании не положили всему конец, она не могла не думать об этом. Победа получила отвратительный привкус недоделанности, неопределённости, неокончательности. Зеро. Что на уме у этого человека!? Чего он хочет? За что борется и на что надеется? Она не понимала его и раньше, но поверила, убедила саму себя, что не обязательно понимать, чтобы победить, что сила, навык, талант, помноженные на упорство неизбежно приведут к тому, что шаг за шагом этот чёрный лис будет загнан, пойман, а уж потом, с него можно будет сорвать маску и покров тайны. Это обернулось ошибкой, почти насмешкой, серией славных побед, в то же время не сдвигавших дело и на дюйм. Потом был немецко-японский десант, а с ним новая надежда на победу, на окончательную, убедительную победу, которую можно будет одержать, отрубив руку закулисного кукловода японского сопротивления, которая, как казалось, держала и Зеро. И вот – свершилось: она принимает парад прямо посреди разрушенного почти под ноль сверхтяжёлыми снарядами линкора центра Фукуоки, она принимает решение, что бойцы-японцы, брошенные за ненадобностью немецким союзником, получат возможность рассчитывать на долю военнопленных – горькую, но явно отличную от доли террористов и изменников. Они не присягали Британии, а потому не изменяли ей, они взяли в руки винтовки, но стреляли из них в готовых к бою солдат под знаменем Юнион Джека, а не в гражданских, на поле битвы, а не из-за угла. Они проиграли, они вынуждены будут покориться, но вправе рассчитывать на снисхождение. Они. Но не Зеро. Некоторым это даже показалось странным – её перемена, ожесточение по отношению к этому врагу теперь, когда вместо того, чтобы быть источником бед, он оказал столь внезапную помощь. Однако она ясно видела то, чего многие не замечали, или, скорее, предпочитали не замечать – победа, выстраданная, купленная кровью, как и любая другая, опять была неполна. Этот человек без лица, и, как теперь это было видно, и без принципов, вновь исчез, ушёл в тень, во тьму вместе со своим воинством. Пусть бы он был их врагом здесь! Пусть бы ввязался в бой! Это увеличило бы сложности – но в том и состоит их долг и их опыт, чтобы преодолевать преграды. Зато в этом случае наградой войскам и жителям, наградой всем стал бы подлинный покой, а не вечное пугающее ожидание новых шагов, новых выступлений, новых диверсий и атак врага. Именно врага! Дешёвая хитрость, подлый приём – ударить побольнее своего собственного поверженного союзника-господина, чтобы прикинуться не противником, а лишь вынужденной помехой планам, почти другом. Старая, очень старая римская максима – враг моего врага – мой друг. Но если Зеро рассчитывал, что это позволит ему перевести дух, избавит от преследования, даст шанс снова обрести покровителей и поднять голову, то он, наконец, допустил ошибку! Не будет ему паузы, не будет места! Потому что теперь он стал более опасен, чем когда-либо – непредсказуем и не скован интересами патрона, близкий к отчаянию, а значит готовый на всё.
Именно эта мысль - не останавливаться на достигнутом, довести дело до конца, понемногу вытеснила из головы Британской Львицы то отвратительное чувство, которое овладело ею при известии об атаке Черными рыцарями Фукуоки. Только оно, это решение, притупившее немного требовательный зов долга, дало возможность, словно, оглянуться вокруг. А там было много примечательного: план атаки полностью оправдал себя, враг поспешно бежал, а она смогла внутренне позволить себе искренне радоваться своей победе. Своей и всего британского оружия. Победе над врагом опытным, умелым, технически развитым - победе над равным, тем более многообещающей по этой причине. Она не по необходимости, но искренне, поблагодарила за мужество ряды пропыленных от праха городских развалин бойцов, смогла, как когда-то в Аравии, произнести тот от раза к разу, от войны к войне, от полководца к полководцу почти неизменный набор фраз так, что в усталых глазах перетерпевших огонь и воду разделяющего острова пролива бойцов зажглось что-то яркое и всепрожигающее, заставило их клясться, что если потребуется, то они пойдут куда угодно, а ее собственные щеки розоветь от гордости. Строго говоря, парада в Фукуоке и не планировалось, они просто должны были занять его и проследить за эвакуацией последних немцев и разоружением последних японцев, но солдаты решили, что они могут и должны снова пройти по этой земле как хозяева и не желали и слушать, чтобы кто-либо другой, а не Корнелия Британская, вел их. Возгласы приветствий раздавались порой и от пленников, среди которых уже давно прошел слух, кому они обязаны жизнью, ведь террористов ждала бы петля. Даже легкий дождь немого тогда ничего испортить - он прибивал пыль, омывал лица, вдалеке сверкала зарница, а она шла в окружении двух стен штыков... Победа. Словно глоток свежей воды в том удушающем чаду атмосферы вечных подозрений, напряжения и ожидания всё новых, будто из-под земли вырастающих угроз, которую создал на островах Зеро. Она, те тысячи бойцов, что прорвались от пляжей через весь остров, разрезав его надвое и окружив врага, все же заслуживают это заветное слово и чувство. Победа! Но не конец...
Не конец, а она так хотела, вернувшись к Юфи, сказать, что всё в прошлом, что брат отмщён, что обретено спокойствие, что… С самого момента того безумного известия о Чёрных рыцарях, выступивших против немцев, она начала бояться. Бояться - непривычное, гадкое, давно уже не посещавшее её чувство, что это – отвлекающий манёвр, заранее оговоренный и разыгранный, ложь, призванная усыпить бдительность, а потом ударить в самое уязвимое место. Она была скованна боями, была далеко, слишком далеко, чтобы в случае необходимости повлиять на ситуацию. Да, в Новом Токио был Дарлтон, она оставила его, со стыдом признаваясь самой себе, что личных опасений в этом было, пожалуй, больше, чем военной необходимости, а ведь настоящий полководец должен в любой ситуации быть спокоен и способен к разумному рассуждению. Но точно ли его опыта превосходного бойца, солдата, мужественного, умелого, но совершенно не склонного к хитрости, будет достаточно? Каким огромным облегчение стала новость, что Шнайзель решил остаться во дворце генерал-губернатора, не выезжать к фронту! В его уме, в том, что ему под силу переиграть Зеро она не сомневалась. И всё же Корнелия ловила с особенным вниманием каждую радиограмму с отчётами о мерах, предпринимаемых против отряда немецких диверсантов на Хонсю. Всё же она, сразу, не делая пауз, без секунды промедления, погнала войска, невзирая на усталость, из под Фукуоки, из Китакюсю на север настоящим марш-броском. Передовая колонна подошла к городу рано утром, около 5 часов – никаких бурных приветствий, никаких флагов, камер, цветов, девушек с кружевными платками. Наверное, многие из солдат предпочли бы увидеть всё это, но для Корнелии много более отрадной была картина тишины, лёгкого рассветного тумана, птиц, чертивших в воздухе странные фигуры, потягивающихся и просыпающихся от шума котов – картина покоя и безмятежности, окончательно развеявшей мороки, поселившиеся в её сердце тогда, сразу после высадки. Генерал Дарлтон встретил её по поручению принца ещё на подходе, мрачный, но быстро просиявший при виде Гластонских рыцарей – целых и невредимых. Они почти не успели ничего друг другу сказать, скорее лишь обменяться взглядами, как-бы говорящими “всё в порядке”. Единственное, что кроме незначительных организационных деталей они успели обсудить, было то, что Шнайзель желает о чём-то переговорить с нею наедине, сразу после встречи. Корнелия смотрела в лицо генерала и видела, что он, пусть и почти неуловимо, изменился. Шнайзель… он умеет менять не только обстоятельства, но и людей исходя из своих планов.
Но вот они здесь, на расчерченном белыми линиями плацу. Не все, разумеется – наиболее отличившиеся из пилотов, получающие в награду возможность того, что могущественный премьер-министр, окинув их беглым взглядом, может выхватить из строя и запомнить чьё-либо лицо. Напряжение ночного марша и ожидания, значение той личности, которая через считанные минуты должны была появиться здесь – всё это сделало лица солдат каменными. Лишь стоящие немного впереди по обе стороны от неё Гилфорд и Дарлтон выглядели достаточно спокойно.
Шнайзель не заставил себя ждать – быстрые, широкие, уверенные шаги, неизменная улыбка, кажется, почти заставляющая вас чувствовать себя бодрее.
- Подумать только, ты с войсками вернулась с Кюсю за одну ночь! Силы под твоим командованием всегда действуют впечатляюще, что в сражении, что на марше.
- Вы мне льстите. Ничего особенного, а что касается впечатляющих действий, то должна сказать, что Аваллон потрудился на славу – Фукуока надолго останется напоминанием о грозной мощи британской армии. Эта победа восстановила и упрочила наш престиж. Кроме того, мы смогли проверить в реальном бою ряд новых идей, а доблестные Гластонские рыцари получили боевой опыт.
- Разумеется. Её значение велико и в делах политики и дипломатии. Захваченные тобой пленные, документы, сведения, разгромленные вражеские части – всё это дало мне несколько существенных преимуществ на переговорах с послом Германии. Мы получили многое, перед нами открыты большие перспективы. Прежде всего, в Китае. Я смогу использовать временную слабость Рейха и его союзников, чтобы Британия получила необходимый перевес. Я сделаю эту победу основой для целого ряда новых успехов. Про каждого солдата, погибшего в одиннадцатой зоне, можно будет сказать, что он отдал жизнь не зря.
Всё же Шнайзель действительно умеет чувствовать, что от него хотят услышать люди. Или, возможно, он и сам сейчас ощущает то же самое, что и она? Что вся это кровавая каша, которая кипела в Зоне 11, должна послужить чему-то, должна стать большим. Корнелия Британская почти машинально произнесла, глядя Шнайзелю прямо в глаза:
- Прошу, будьте так любезны.
- Какая честь - меня о чем то просит сама принцесса Корнелия - Британская львица, которой нет равных на поле боя.
Неожиданный комплимент смутил её. Шнайзель знал, что такое галантность, он, в отличие от неё самой, вращался в светских кругах, в Пендрагоне, давно уже освоил все тонкости и полутона этого искусства, в то время как его сестра училась военной, спартанской лаконичности – каждая секунда дорога в бою. Второй принц Империи не мог не почувствовать, что сейчас, перед всем строем, перед десятками пар ловящих каждое их слово и жест глаз, эти слова прозвучат неудобно, неуместно…
- Пожалуйста, не дразните моего самолюбия.
- Но это истина. В сражении ты сверкаешь гораздо ярче любого цветка или бабочки на балу. А потом пламенной яростью обрушиваешься на врагов, подобно Вспышке.
Слова Шнайзеля заставили ее вздрогнуть и пристально посмотреть на ничуть не поменявшегося в лице брата. Всё та же сияющая улыбка, всё тот же вид, словно воплощающий надёжность, благородство… Слова Шнайзеля всегда значили для неё много – ведь он никогда не бросал их просто так. С самого детства брат стал тем, кто заслуживал доверия, уважения, внимания. Услышать от такого человека, как он, подобные вещи, а ещё больше одобрения, почти нежного, увидеть в его глазах было лестно, приятно, но сейчас… Вся эта похвала, все эти эпитеты - она была смущена, но все же было еще одно, куда более важное обстоятельство. Вспышка. Все еще застывшие ряды пилотов вряд ли услышали в этом произнесенном принцем слове иной смысл, кроме его прямого значения, но только не Корнелия. Вспышка - так звучал позывной, ставший так же прозвищем, урожденной леди Марианны Ламперуж - ныне покойной британской императрицы. А еще человека, оказавшего совершенно особенное влияние на Корнелию Британскую, о чем Шнайзель не мог забыть. Как и о том, что с того самого черного дня в Семье не одобрялось вспоминать о ней и ее имени - отец воспринимал это на удивление болезненно и приучил к этому всех, кто его окружал. Зачем же оно прозвучало теперь? Вряд ли только для того, чтобы смутить ее еще больше... Она не заслужила этих слов. Во всяком случае, не заслужила их сейчас, когда Зона 11 все еще не достигла мира. Когда Зеро не был обезврежен, а Кловис – отомщён. А может быть и вовсе не заслуживает их никогда.
- Пожалуйста, не говорите обо мне такого. Я всего лишь... Да, а куда могла подеваться Юфи? Неужели она не пожелала встретить меня, а вас проводить?
- Я говорил с Юфи прошлой ночью.
- Прошлой ночью?
- Да. Я поблагодарю бойцов, а потом нам стоит кое-что обсудить...
Пока Шнайзель обращался к пилотам, которые, не шелохнувшись, внимали его словам о той признательности, которую испытывает по отношению к ним вся Британия, а он, премьер-министр, получил возможность от всего сердца ее выразить, пока награды находили своих героев, пока вместе с Дарлтоном, занявшим место по его правую руку, Белый принц разговаривал с Гластонскими рыцарями, Корнелия думала, думала и вспоминала.
Леди Марианна, Вспышка... Девушка из Квебека, француженка по родному языку, происхождения вроде-бы дворянского, но столь незначительного, что, кажется, их семья и сама об этом забыла. Мать - летчица, отец... кажется, археолог. Стремительная, яркая, беззаветно смелая - действительно подобная вспышке, она пошла по стопам матери, стала пилотом, чтобы потом напроситься в экспериментальный отряд испытателей графа Артура Эшфорда - отряд найтмеров. Единственная женщина там, по-сути, вероятно, тоже своего рода эксперимент, она скоро стала лучшей. Не удивительно, что когда испытательный отряд после принятия первых найтмеров на вооружение британской армии, был представлен отцу, то сэр Эшфорд не мог не отметить Марианну Ламперуж. И император не остался равнодушен. Затем преобразования отряда в Королевский орден рыцарей Круглого стола при имперской гвардии, где она скоро получит статус первого рыцаря, тем самым уже обратив на себя внимание как восторженных глаз, так и завистников. И, что куда важнее, все больше внимания со стороны Его Величества: разговоры, совместные прогулки, особенно верхом (тогда отец еще частенько приказывал седлать лошадь). А потом - сенсация, настоящий взрыв: объявление о свадьбе, о том, что Марианна Ламперуж станет Марианной Британской, императрицей. Никто не посмел спорить с решением отца, хотя уже и без того постепенно возраста вешая неприязнь высшего нобилитета к "выскочке" сменилась настоящей ненавистью, которая, конечно, и привела все к тому кровавому финалу... Семьи герцогов столь долго и сложно ведшие борьбу за то, чтобы именно их представительница стала бы новой императрицей, остались ни с чем. А леди Марианна и не думала осторожничать: смелые суждения, смелые слова, найтмеры с которыми она не рассталась даже став императрицей - все это было невероятным и новым для двора. Будучи женой монарха, она оставалась воином, оставалась Вспышкой. И в этот же самый момент она была чуть ли не единственным человеком, с которым отец был по-настоящему нежен и получал любовь и нежность в ответ.
Отец... Император Чарльз... Корнелия любила его, но, скорее так, как верный подданный любит монарха, олицетворяющего величие и славу целой фамилии и всего государства. Иначе было трудно, а может быть и невозможно - император всегда помнил о той дистанции, которая отделала его от других, превратив ее в настоящую стену. Достоинство, почти отрешенное спокойствие, требовательность, равная благосклонность и равная строгость для всех. И еще очень быстро прививаемое им всем окружающим сознание долга и ясное понимание своего места. Корнелия была принцессой и, как и другие дети Чарльза, очень рано поняла как много это значит. Поняла и довольно быстро стала тяготиться этим…
Впрочем, тяготиться – не вполне верное слово. Просто… когда убелённые сединами генералы, дипломаты, министры, вели себя самым почтительным образом с маленькой ещё девочкой, когда в яркой круговерти жизни Пендрагона после непременных здравиц и од в адрес отца, в почти столь же возвышенном духе начинали говорить о его детях – ей всегда казалось, что всё это – на вырост, всё это – что-то вроде аванса, который со временем она должна будет сполна вернуть и оправдать. Если Гвиневра была счастлива любым вниманием к своей персоне, быстро освоила в обращении (хотя, конечно, не со всеми) слова “повелеваю” и “желаю”, знала сотню сплетен и придумывала тысячу, то младшая её сестра совершенно не находила во всём этом вкуса и даже смысла. Корнелия училась довольно хорошо, хотя и явно не столь блестяще, как старший брат - Шнайзель. И Юфи и Лелуш были настолько крохотными тогда, что скорее напоминали кукол-пупсов. Корнелии было скучно, словно день за днём ей приходилось играть в одной и той же пьесе, с расписанными раз и навсегда ролями, простыми и не терпящими новых толкований. И пусть декорации были роскошны, а успех – неизменным, но всё это меркло перед одним лишь эпизодом, нечаянно, как бы по недосмотру вклинившемуся в её жизнь.
На одном из приёмов – теперь уже и не вспомнить каком из пёстрого их множества, да это и не важно, она по случайности услышала разговор мальчиков, несколько её старше. Кажется, там был племянник графа Аксбриджа, сын герцога Сеймура… нет, больше имён не отложилось в памяти, но сам короткий диалог их она помнила превосходно. Это был полу-спор – полу-обмен мнениями о будущих занятиях, профессиях, должностях. Карьера военного прельщала одного, другой намеревался довести до ума отцовские владения, став лендлордом, умножить машины, завести новые культуры и процветать на фоне сельской пасторали. Гордые, хитрые дипломаты, которые готовы в любой стране и точке мира отстаивать интересы и достоинство Империи, ораторы в парламенте, даже учёные – вслед за входящим в силу и моду сэром Эшфордом здесь видели острие жизни и прогресса – у всех была своя мечта, цель, перспектива! Корнелия же знала – она принцесса, была ею с самого рождения, не сделав выбора, не приложив усилий, ею останется до самой могилы. До трона (это ей тоже уже давно дали понять и заставили затвердить) было далеко – брат Одиссей, брат Шнайзель, Гвиневра.
Вспышка быстро стала примером, образцом, символом надежды – молниеносная в бою она и в жизни ни секунды не тратила зря, больше того, быстро и полно живущая сама, она будто бы убыстряла каждодневную заезженную пьесу Пендрагона, вносила в неё то одну, то другую яркую и неожиданную краску к вящему ужасу привыкшего ко всегда известному распорядку нобилитета. Она умела искренне смеяться, не боялась говорить то, что думала, а на вопрос о том, какой танец она предпочитает более всего отвечала – вальс найтмеров. Не боящаяся ни сплетен, ни пересудов, фехтующая не хуже мужчин, лучше всех во всём Пендрагоне умевшая ездить на лошади, она могла так посмотреть на какого-нибудь зарвавшегося придворного, что тот начинал, заикаясь, оправдываться за собственные ещё даже не высказанные вслух мысли – вот какой была леди Марианна. Впрочем, она могла быть и настоящей леди, особенно когда того хотел отец. А ещё именно она подарила Семье Лелуша и Наннали…
Не то чтобы они были очень близки, но со временем Корнелия всё более сближалась со Вспышкой, становилась на неё похожей – не в силу копирования или подражательства, но потому, что глядя на нее, не боялась сама проявлять свои истинные мысли и склонности. Назначение на пост руководителя личной охраны императрицы – это было как праздник тогда, хотя, конечно, в этом было больше ребячества, больше игры, в которую ей дозволили поиграть. Никто и помыслить не мог, что грозной Вспышке, императрице, в самом сердце Британии, под охраной гвардейских полков, секретной службы, рыцарей Круга – всех, может грозить опасность. Все ошибались… Чёрный стыд сковывал ум и память Корнелии Британской всякий раз, когда она вспоминала о том дне. Да, это она сама, сама Марианна приказала в тот день убрать охрану. Но можно ли это считать оправданием? Она не спорила, не предприняла мер предосторожности – просто исполнила. И в тот же самый день Марианны Британской не стало, Наннали превратилась в калеку, она и Лелуш лишились матери! Кто знает, как всё могло бы обернуться, если бы на месте Корнелии, который было тогда всего 17 лет, во главе охраны стоял бы опытный профессионал!? Семья тогда получала один страшный удар за другим: смерть Марианны тяжело сказалась на отце, а строгость императора послужила началом цепочки решений и событий, из-за которых Лелуш и Наннали оказались в Японии в тщетной попытке через узы династий вернуть дружбу и альянс с Империей Восходящего солнца. Там они и сгинули, пропали бесследно во время боёв то ли утопленные, то ли зарубленные и закопанные мстительными последователями императора Гэмбу. Это время стало временем горькой скорби, но и тем моментом, когда Корнелия окончательно решилась. Решилась покинуть Пендрагон, оказавшийся ничуть не более защищённым от зла и смерти, чем любое другое место на свете, погрязший в интригах, самолюбовании, но внутренне пустой. Все прежние сомнения показались мелочами, каждый зал дворца был полон людей, которые при жизни ненавидели Марианну за то, что она расшевеливала это болото, а потом лицемерно грустили и восхваляли достоинства умершей, а верней убитой – все они стали вызывать приступы омерзения. Что ж, напоследок она удивила их, попросив у отца дозволения стать офицером в действующей армии и получив его вместе с чином полковника (самой её показавшимся тогда незаслуженно высоким). Впереди её ждали обучение, выбор своего рыцаря, битвы в самых разных уголках Земного шара и Империи, над которой никогда не заходит солнце ,но уже тогда она поклялась стать защитницей Британии. А ещё – поклялась стать защитницей Юфи, маленькой, наивной и невинной, так недавно игравшей с Наннали и Лелушем, которых теперь не увидит уже никогда…
Всё эти воспоминания, тяжёлые лоскуты прошлого не отпускали Корнелию вплоть до того самого момента, когда следуя за братом они, недолго проводив взглядом колонну боевых машин, получившую по завершению всех формальностей и церемоний приказ отбыть в места постоянной дислокации, вошли в генерал-губернаторский дворец. “Зачем же ты потревожил её имя? Что ты хотел сказать?” – она ждала того момента, когда Шнайзель наконец начнёт разговор. Вот они вошли в кабинет – её кабинет, вот Шнайзель сел за знакомый тяжёлый, покрытый зелёным сукном стол. Но то, о чём он рассказал, ни словом не упоминало о Вспышке Марианне, однако, скоро заставило Корнелию и вовсе забыть о кратком эпизоде на плацу…
- Я против.
- Но почему?
- Почему? Потому что это – ненадёжно. Потому, что мы сражались не за это! Потому, что Кловис останется неотомщенным, а Зеро – безнаказанным! Потому что Британия не должна отступать, не должна спускать флаг там, где он был поднят, а это слишком похоже на поражение, на постыдное бегство. Потому, что мы подвергнем Юфи страшному риску, оставив её один на один со всеми этими людьми, со всеми теми угрозами, которые мы не смогли добить, с Зеро и Чёрными рыцарями! Этих причин достаточно?
Она говорила громко, резко, подчёркивая каждое слово – совсем не так, как обычно со Шнайзелем. Но вся эта идея, вся эта безумная идея с независимой Японией! Десять лет назад армия Британии показала всему миру мощь и смелость, покарала и предупредила готовящуюся измену, в кратчайшие сроки завоевав Японию. Два члена императорской семьи, их со Шнайзелем семьи при этом расстались с жизнью на этих островах тогда. На них же погиб и Кловис – чудовищная, рекордная жатва смерти на этих утлых клочках земли, скалах и вулканах, выступающих из моря. На них был дан отпор германцам, на них повсюду были следы британской доблести, кровь погибших, но на них же Британия и продемонстрировала свои возможности создавать, отстроив заново по своим проектам, своими инженерами новые города. Как уйти отсюда теперь!? Внутри что-то закипало и восставало от этой мысли. Что при этом сказать солдатам, которые только что вернулись из жаркого боя за эту самую землю, о чём объявить Империи и миру? Там, где был поднят флаг Империи, он опускаться не должен: это - принцип, это – закон, иначе не будет места, где он будет держаться прямо и твёрдо! Она знала и чувствовала это.  Как объяснить, что тот человек, та чёрная тень, которая открыто бросила вызов Великой Британии, сможет жить, сможет помахать с берега последнему уходящему кораблю с британскими бойцами, сможет торжествовать?
Но не меньше этого вызывало внутренний протест другое. Юфи. Неужели он хочет оставить её здесь? После всего, что произошло на этих проклятых островах? Это даже представить было трудно, чужеродно звучало в мозгу. Императрица Японии, жена Сузаку… Что они, в сущности, ещё знают об этом человеке? Храбр, да, верен, возможно, но в тот момент, когда он станет императором, у него появятся свои подданные, своя ответственность и долг… да и сможет ли он распорядиться такой властью? Пилот, солдат, рыцарь – человек, который исполняет приказы, а не отдаёт их. Управлять Ланселотом совсем не то, что управлять государством, а цена ошибки неизмеримо выше, ценой может стать и судьба той, что прочат ему в жёны. Остановится ли Зеро? Примет ли он эту Японию? Не похоже, чтобы это могло быть правдой. Он будет делать всё, чтобы снова создать хаос, но в этом случае кто будет ему противостоять? Что скажут обычные японцы, когда узнают о предлагаемой им братом роли тарана для установления гегемонии британцев в Китае и Азии? Слишком много неизвестных, слишком велик риск. И если Шнайзель готов на него пойти, оперируя большими числами и вещами в масштабах всей Империи, то она здесь видит, как много можно потерять.
- Я против, - она повторила это, ещё тверже, чем в первый раз, глядя Шнайзелю прямо в лицо – спокойное, улыбающееся.
- Что ж, причины твоего ответа мне ясны. И я, не скрою, ожидал чего-то в этом роде. Ты не была бы собой, если бы не сказала мне этих слов – в них отзвук долга, отзвук благородства. А теперь позволь мне убедить тебя, что, несмотря на это, на возражения, что прозвучали, план хорош, идея верна и её следует претворить в реальность. Ненадёжность, говоришь ты, но разве наше нынешнее положение на островах надёжно? Оно крепко, но крепко только нашими штыками, твоими войсками, но мы не можем держать их здесь вечно. Эти силы заслужили боями статус элитных – мы не должны свести их задачи к гарнизонной службе в 11-й Зоне, как не можешь здесь оставаться и ты – Британия зовёт вас к большему. Нам нужна верность, нам нужна стабильность, нам нужен союзник. Сама война, которая привела сюда тот самый британский флаг, о котором ты упомянула – она была результатом попытки – неверной, неосмотрительной, предательской, разорвать этот многолетний союз, но настало время вернуть всё на круги своя. Ты говоришь об уходе – я говорю о наступлении, о великом приливе с океана, который скоро придет в Азию: в Китай, возможно в южные архипелаги, где всё более дряхлеет голландское господство. В этом приливе никакая помощь, никакая дополнительная сила не станет лишней. И, при всём этом, британский флаг не опустится и здесь – британские корабли будут стоять в здешних портах, британские компании продолжат царить в экономике, на троне будет урождённая британская принцесса – Юфемия. Попробуй понять, увидеть перспективу – Юфи станет императрицей, она получит возможности, о которых сейчас было бы невозможно и помыслить, она навсегда  избегнет перспективы стать украшением и орудием чьих-то планов и интриг при дворе в Пендрагоне – как ты того и хотела. Она будет любима – и народом, которому подарит то, о чём они едва смеют мечтать, и человеком, который готов отдать за неё жизнь и уже доказал это делом. Она станет матерью, станет соосновательницей новой династии. И она сама хочет этого – весь этот план, вся эта идея – она настолько же моя, насколько и её. До нашего разговора я никогда не стал бы форсировать события, принуждать, заставлять её, но мы быстро поняли насколько схожи здесь наши мысли. Корнелия, ей уже 17 – один шаг до совершеннолетия. Ты не сможешь охранять её, прикрывать её, всю жизнь. Отпусти нашу дорогую райскую птичку, ей уже пора полететь – не задуши её до первого полёта. Тебе же самой пора принять тот пост и ту ответственность, о которой мы говорили перед твоим прибытием сюда. Твои войска проявили себя превосходно, новые победы займут своё место в анналах истории. Я связывался в день подписания мирного соглашения с начальником Имперского генерального штаба – фельдмаршалом Робертсом, и мы всё оговорили. Он давно уже мечтает об отставке – шутка ли после стольких лет на службе, но теперь мы оба сошлись на той мысли, что в Империи есть достойная кандидатура, способная его заменить, способная его превзойти. Кому, как не Британской Львице, любимой солдатами, известной в Европе, Аравии, Индии, Японии, встать во главе британской армии? Бумаги уже готовы и будут подписаны в тот день, когда ты прибудешь в Пендрагон.
Шнайзель умолк. Спокойный и уверенный, похоже, считающий, что он смог исчерпать все вопросы. Но нет… Он умеет убеждать, умеет говорить красиво, но нет…
- А что Кловис? Он погиб просто так? Что Зеро?
- Кловис погиб. Это уже не исправить ни местью, ни чем-либо иным. Что же касается того, за что он погиб, то я скажу так: он погиб за Британию, за её интересы – именно так можно будет сказать, когда императрица Юфемия вместе с мужем под наполненными скорбью и сочувствием взглядами толпы возложат цветы к монументу, который возведут на месте убийства. Он будет стоять тогда в Японии мирной, дружественной, полезной для Британии. Если же нет, то всё, с чем мы имеем дело сейчас, продолжится. Хаос будет нарастать. Зона 11, несмотря на сакурадайт, уже требует значительно больше средств, чем приносит. В каком же случае Зеро добьется своей цели? В первом, или во втором? Что же касается его самого, то скоро он станет бессильнее, чем когда либо. Он лишён внешней помощи, провозглашение Особой административной зоны начнёт выбивать почву поддержки низов у него из под ног, сильнее и сильнее с каждым днём. Кроме того, мы нашли способ лишить его и внутренних японских ресурсов – известия о некоторых наших планах многое всколыхнули в здешних переделах, плюс работа секретной службы – одни словом, нам известно теперь какие семьи и кланы, какие силы – прежде всего в Киото, финансировали и снабжали подполье. Разумеется, скоро это окончится раз и навсегда. Мы арестуем изменников в нашей собственной администрации, а тех господ заставим нам помогать.
- Предательство не должно прощаться!
- И не будет, но сперва мы получим от них всю возможную пользу. Единственное, дело необходимо поручить человеку, который сам отличается верностью, который…
- Думаю, что генерал Дарлтон справится с этим поручением.
- Дарлтон?
- Да. Я доверяю ему в бою свою спину, он исполнителен и не склонен вдаваться в детали или принимать во внимание чьи-либо хитрости, он не станет и слушать о деньгах или иных благах, которые могут посулить – он просто выполнит порученный приказ.
- Что ж, полагаю, он может быть подходящей кандидатурой.
- А ещё он будет точно и достоверно сообщать мне обо всём. Я услышала ваши доводы, господин премьер-министр, я подчинюсь решению, но я его не одобряю. И буду готова к тому, чтобы среагировать, если что-то пойдёт не так.
Шнайзель впервые нахмурился за время разговора. Повисла пауза.
- Хорошо. Но только ответь на один вопрос – не мне, себе: осталось бы неизменным твоё мнение, если бы здесь не была затронута Юфи?

***

0

33

Часть 3

***

Эндрю Дарлтон в очередной раз покосился на адмирала Бартли, но вновь так и не решился задать мучившие его вопросы, а тот в свою очередь не заметил или не счёл нужным замечать признаков любопытства, которые отражались на лице у идущего по левую руку от него коллеги. Уильям Бартли явно был не настроен на беседу – он думал. Лицо его при этом приобрело словно бы немного сонное выражение, усы изредка подергивались, как если бы он принюхивался, подобно собаке-ищейке. Впрочем, нет, на собаку спутник Эндрю не походил – это и раньше вызывало некоторое удивление у генерала, тот факт, что человек, знающий массу секретов, имеющий свои ресурсы, надо полагать, осведомителей, целую систему, направленную на то, чтобы сберечь тайны Британии и раскрыть тайны её врагов, имел лицо торговца-колбасника. Коренастый, полный, то ли начисто облысевший, то ли на лысо выбритый, отдышливый и обильно потеющий, тем не менее, именно он раскрыл этих изменников, как и именно он был тем человеком из них двоих – руководителей этой импровизированной операции, который реально понимал хоть немного во всём этом деле.
Нет, Дарлтон отлично помнил всё – и свой вызов в кабинет генерал-губернатора, и те инструкции, которые были ему даны относительно его действий в ближайшие несколько дней, и те, надо сказать, чертовски неожиданные сведения о будущем Зоны 11, или, наверное, надлежит уже говорить Японии… Но всё это совершенно не отвечало на главный вопрос – почему он? Он был готов выполнить любой приказ, он не секунды не колебался относительно необходимости взять под стражу изменников и обойтись с ними по всей строгости закона, он был польщён тем доверием, которое вот уже не первый раз оказывали ему столь высокие персоны, как премьер-министр принц Шнайзель, или, разумеется, Её Высочество Корнелия, но всё же – почему он? Он – воин, солдат, жизнь и опыт заставили его более или менее разбираться в военной науке. Он не хватал с неба звёзд, не был гением, новым Александром, или Бонапартом, но всё же понимал, что и в какой ситуации следует делать, а чего делать ни в коем случае не следует, понимал и готов был принять ответственность, как за успехи, так и за неудачи.  Здесь же он почти физически ощущал себя не в своей тарелке. Он не создан для этого – для деликатных, особых поручений, он готов вступить в единоборство с тигром, но скорее всего не сможет ничего противопоставить змее…
Однако же, они уже пришли – быстро, впрочем, неудивительно – им вообще не потребовалось покидать пределов комплекса резиденции генерал-губернатора, их цель находилась там же, только в другом крыле! Большая с двумя створками дверь  несла на себе табличку, обозначавшую приёмную заместителя генерал-губернатора, министра финансов Зоны 11 сэра Эдуарда Хоппа, и была плотно затворена. Эндрю Дарлтон собирался уже было распахнуть её, когда адмирал знаком показал, что следует подождать, после чего самым беспардонным образом прильнул ухом к замочной скважине. Генерал не верил своим глазам – немолодой толстый, вроде бы как заслуженный офицер, Ульям Бартли подслушивал, как мальчишка. Тем не менее ,он дал знак десятку солдат, следовавших за ними, остановиться и ничего не предпринимать. Адмирал стоял в столь неудобной и сомнительной позе около двух минут, изредка причмокивая губами и чуть слышно бормоча: “Интересно. Очень интересно. Отлично… большая удача.” Что именно ему удалось услыхать, тем не менее, было непонятно. Дарлтон стоял, краснея, и всё более теряя терпение – неужели нельзя просто основательно их допросить!?  Адмирал неожиданно резко выпрямился, отошёл на шаг назад, зачем то нацепил монокль, а затем почти синхронно они нажали на обе створки и, широко раскрыв их, прошли внутрь.
Там их ждало целое собрание – что-то около десятка человек, совершенно, на быстро брошенный профессиональный взгляд Дарлтона безобидные – клерки ,чиновники , но никак не террористы и не бойцы. Оружие он заметил только у одного джентльмена, который и не подумал его использовать в тот момент ,когда зычный голос генерал пророкотал: “Господа, по приказу премьер-министра и именем закона вы арестованы по подозрению в государственной измене!” Эффект был оглушительный. Было видно, что их появление прервало некое оживленное обсуждение (то самое, которое и подслушал Бартли), но теперь все собравшиеся стали воплощением немоты. Это было даже довольно забавно – молчаливые исполненные самых разных чувств, относящихся в основном к многообразным степеням и проявлениям страха, изредка мигая, смотрят на них. Солдаты вошли и одного за другим начали обыскивать сидящих, после чего поднимали, разворачивали и по одному выводили в коридор, где скоро стал раздаваться металлический лязг наручников. Никто даже и не пытался протестовать. Дарлтон смотрел на всё это не без удовлетворения, но не смог не задать становившийся все более и более актуальным вопрос:
- Господин адмирал, какова моя роль теперь?
Бартли угрюмо посмотрел в его сторону, словно на записного глупца, после чего неожиданно доброжелательно ответил:
- Смотреть. Слушать. Запоминать (чтобы затем точно передать тем, кто от вас этого потребует). И задавать вопросы, если, конечно, сочтёте нужным.
Эндрю кивнул, а его собеседник отдал команду повременить с арестом джентльмена, сидевшего у дальнего конца стола. Тот был еще относительно молод – по крайней мере моложе и самого Дарлтона и, тем более, Бартли. Хороший костюм, уверенный, хотя сейчас и будто бы замороженный вид, волосы, напоминавшие цветом крем-брюле – желто-бежевые, соединённые с усами пышные бакенбарды, прикрывающие, впрочем, довольно безвольный подбородок.
- Полагаю, вам пока следует остаться с нами, господин Хопп. Мы с вами хорошенько побеседуем, - Бартли произнёс это с самым довольным видом и грузно сел на освободившееся место рядом с допрашиваемым.
Эндрю ожидал, что сейчас начнутся резкие, как щелчки, вопросы, сбивчивые быстрые ответы, но вместо этого, напротив, на лице у Эдуарда Хоппа появилось некое подобие улыбки:
- Похоже, сэр, сам известно ещё не слишком много, если вы хотите беседовать с такой скучной персоной, как я?
- Не так много, как нам бы хотелось, но достаточно для того, чтобы на долгие годы отправить вас в отпуск, дорогой сэр, а может быть и повязать вам новый галстук – уверен он отлично пойдёт вашей физиономии.
- Понимаю. Значит ли это… значит ли это, что мои слова сейчас…
- Да. От того, что вы сейчас расскажете, зависит вся ваша будущность. Никогда ещё сказанные вами слова не имели такой важности и веса, уверяю вас. Может только “я согласен” в ответ на вопрос священника, - адмирал рассмеялся коротким чуть хриплым смешком.
- Я не женат.
- Этим фактом, сэр, вы уберегли какую то леди от многих слёз, которые она могла бы пролить, глядя на ваше положение. Но к делу – время не ждёт.
- Да, да. Я… признаться, даже и не знаю с чего начинать. Это зависит от того, что вы уже знаете…
Тут с лица адмирала сошла всякая весёлость, он приподнялся над столом на руках, будто бы став ещё больше, а затем процедил:
- За кого вы меня принимаете? За идиота? За новичка!? Хотите, чтобы я открыл вам все карты, да выложил их на стол!? Рассказывайте с самого начала, всё, подробно, Хопп, иначе вы узнаете, что такое настоящий допрос, а не это подобие дружеского чаепития.
- С начала… с начала, да… Что ж, тогда, наверное, следует сказать, что всё это имеет свои корни ещё в тех временах, когда на территорию этих островов только высаживались первые британские солдаты во время вторжения.
- Вот как?
- Да. И… вы, конечно, считаете иначе, вы думаете, что у всего этого есть иная более высокая и благородная подоплёка: стратегический баланс сил, честь нации, месть за вероломство, но я со своих позиций – позиций экономики, финансов могу сказать, что война велась за сакуродайт – главную, а на самом деле и единственную ценность Японии. Надеюсь, нет нужды объяснять почему он так важен? Революция, связанная с ним, продолжается и сейчас, но тогда она только начиналась и сразу взяла такой разгон, что уух! Он, этот волшебный проводник, требовался всем: военным, запускавшим массовое производство найтмеров, учёным для сложных приборов, энергетикам, производителям электроники – всем. До войны только Япония – место, где он был обнаружен впервые, смогла наладить его промышленную добычу. Шахты, переработка, сложные процессы очистки породы – всё это едва не было уничтожено на корню.
Тут Эндрю решил впервые вмешаться – не потому ,что его вопрос казался ему действительно таким уж важным и серьёзным, а потому, что продолжать просто стоять и молчать становилось слишком уж глупым:
- Позвольте, но почему? Ведь бои завершились очень быстро. Разрушения были велики в Токио, в нескольких других крупных городах-портах, но в целом по стране мало что успело пострадать. Тем более, никто не стал бы разрушать столь ценные объекты.
Министр финансов Зоны 11 вдруг как то некрасиво хихикнул, а затем сказал:
- Боюсь, что их хотели разрушить не британцы. За месяц с небольшим до войны император Гэмбу приказал заминировать все шахты. Он был параноик, да. Но упорный и обладающий огромной властью параноик. Он тогда, естественно, еще не думал о поражении, но, как бы ни повернулся ход событий, не желал, чтобы хоть что-то из богатств его страны досталось завоевателям. Всё было сделано быстро, в обстановке глубокой секретности: были заложены мины, радиоуправляемые фугасы, которые при получении условного кода одновременно взорвались бы по всей стране. Код был известен императору, начальнику штаба армии и министру экономики и промышленности. Одно короткое радиосообщение и всё – заряды были установлены таким образом, чтобы шахты – а это, напомню, сложнейшие шахты глубокого бурения – сакуродайт имеет магматическую природу и залегает очень низко, кроме как в районе действующих вулканов вообще слишком низко, чтобы можно было вести речь о добыче, так вот – эти шахты завалило бы на сотни метров, больше того, основную их часть ещё и залило бы водой – грунтовой или океанической.
- Почему же этого не произошло?
- Отличный вопрос сэр. Потому, что мы сумели договориться. Начальник штаба японской армии погиб в первый же день атаки – попадание линкоровского снаряда в пытающуюся смыться из города машину – без шансов. Затем – самоубийство Гэмбу. Итак, как можно видеть, остался только один – министр экономики и промышленности. Надо же случиться такому совпадению, что именно он стал тем человеком, которые от имени поверженной Японии договорился об условиях капитуляции!
- Постойте, кажется, я сам припоминаю… Кирихара, Тайзо Кирихара.
- Верно. Сбежавшие из страны солдаты, офицеры и чиновники во главе с премьер-министром – те самые, что недавно с таким шумом 9и немецкой помощью) попытались вернуться, прозвали его Кирихара Предатель, а между тем ему удалось добиться кое-чего почти невероятного…
- Чего же?
- Вы когда-нибудь задумывались о том, почему было позволено создать особую экономическую зону Киото? Почему после феноменально быстрого и полного разгрома, появляются какие-то уступки проигравшей стороне? Все очень просто – Кирихара пригрозил, что взорвёт шахты. Напротив, по достижению договоренностей, он своей информацией помог очень быстро и без излишних приключений их разминировать. Таким образом, сакуродайтовая промышленность, вместо того, чтобы быть полностью уничтоженной, даже почти не останавливала своей работы. Довольно быстро большая её часть перешла в британские руки – в частности известному промышленнику сэру Адаму Темплтону, а Кирихара в свою очередь стал главой гражданской администрации в Киото и негласным лидером финансово-промышленной группы, известной как Шесть кланов Киото – в общем каждый получил своё…
- Это всё очень любопытно, но имеет мало отношения к делу, мистер Хопп. Неужели у вас нет ничего более нового и насущного, что вы могли бы нам сообщить в своих же интересах? – адмирал прервал рассказ своим вопросом, особенно нажимая на словосочетание “свои же интересы”.
Хопп же вновь немного улыбнулся:
- Прошу прощения, сэр, но здесь я, несмотря на осознание всей тяжести моего положения, не могу с вами согласиться – это самые насущные факты, именно с них и начинается в действительности вся моя история, как и история множества здешних злоключений. Итак, около года Японией управляла временная военная администрация, а затем введено стандартное колониальное управление. Японию, ставшую Зоной 11, нужно было восстанавливать, нужно было развивать, причем так, чтобы она включилась в общебританскую экономическую систему. И всё это было сделано: разрушенное -  восстановлено, уничтоженное – отстроено заново, вознёсся почти из ничего Новый Токио, выполненный по самым передовым и поразительным архитектурным проектам. Вы никогда не задумывались – откуда деньги на всё это? Центральное правительство не давало нашей жалкой колонии почти ни гроша, а она строилась и крепла. Почему? Сакуродайт! Бум тогда был в самой полной силе, кроме того, события войны всколыхнули рынки – он страшно подорожал тогда, а потом продолжил дорожать из-за неизменно широкого спроса. Добыча компаний со смешанным частно-государственным капиталом ,налоговые отчисления, косвенные инфраструктурные вложения – дороги, дома для рабочих, склады для продукции ,порты для вывоза – всё это подняло Японию. Но всё это не могло длиться вечно…
Я прибыл в страну пять лет назад. В это время место генерал-губернатора занял принц Кловис и господа из министерства по делам колоний решили, что это хороший повод обновить кадры. Не думаю, что вам будет интересен мой предшествующий послужной список – скажу только, что я получил высшее экономическое образование, успел поработать в нескольких крупных бизнес структурах, потом подался на государственную службу, где смог довольно быстро найти подход к нужным людям и получить это назначение на достаточно высокий пост сюда. Я думал что еду в сущий рай, в место, где условия таковы, что не будь я только совсем уж последним дураком и лодырем – и с финансами Зоны всё будет в полном порядке. Каково же было моё удивление и разочарование, когда я узнал, что мои данные выходца из метрополии были сильно устаревшими. На самом деле всё последнее время  мои предшественники лишь поддерживали иллюзию благополучия, но вот уже почти год, как экономика начала стагнировать, больше того, назревал тяжелейший кризис!
- Почему?
- Потому что сакуродайтовый бум стал сходить на нет. Он… он как золотая лихорадка, такое не может длиться вечно с такой интенсивностью как в первые дни и месяцы. Мало того, начали развиваться производства в других регионах с соответствующей геологической обстановкой – в рамках Империи, например, в Андах, на Гавайях, в некоторых других регионах с вулканизмом. Цены, взвинченные ещё войной, начали падать – угроз добыче нет, всё спокойно и стабильно. В общем, не изменись ничего, цены упали бы не в два раза, как в реальности, а не меньше, чем в десять. Это был бы полный крах – и для экономики Зоны 11, которая просто рухнула бы, там одних долговых обязательств и кредитов было для этого достаточно, а потом – для меня, которого во всём этом непременно обвинили бы. Нужно было что-то делать, что-то срочно решать, я вертелся даже не как белка в колесе, а много хуже, но ничто не помогало. Цены падали, такова была вся конъюнктура и моя жалкая игра на ввозных и вывозных пошлинах, перекредитовка и прочее и прочее были лишь паллиативами, временными мерами, которые лишь оттягивали неизбежное, не отменяя его. Я почти отчаялся…
- А знал об этом Его Высочество? – Дарлтон, кажется, понемногу стал улавливать нить и смысл рассказа.
- Знал ли Кловис? Хха! И да и нет, господа. Я докладывал не раз и не два, но… мы словно бы в разных мирах жили. Впрочем, почему словно – так оно и было. Мои цифры и выкладки навевали на него скуку. Он был… творческой натурой, любил всё, что относится к сфере искусства: живопись, музыку, поэзию, скульптуру. Он любил таинственные, романтические материи, любил выступать на публике, объявлять об успехах, не столь уж важно кем и как полученных – позднее это сослужило мне службу. А вообще… Вообще вам лучше знать, господин адмирал, что он знал и чего не знал, каким он был и каким не был – это же вы были его советником и конфидентом, а не я. Это вы вечно подсовывали ему какую-нибудь очередную свою загадку, куда как более занимательную, чем наши столбцы, дебет и кредит, не так ли? Если кого и спрашивать о принце, так именно вас.
Дарлтон заметил, как лицо у Бартли наливается кровью, сжимаются кулаки. На мгновение ему показалось, что адмирал Уильям сейчас ударит Хоппа, а то и что похуже. Этого не произошло, но сам взгляд исподлобья был таким красноречивым, что с их собеседника мигом слетела тень непринужденности  - он почти дрожал, сжался на стуле и робко спросил:
- Надеюсь, сэр, я не позволили себе ничего лишнего? Я не хотел… я ни в коем случае не хотел! Вы позволите мне продолжить?
- Позволю ли я вам? Да, черт дери! Но имейте в виду, Хопп, говорите строго по делу. И не переступайте черты – последствия вам не понравятся.
Разумеется, сэр. В общем, принц был в курсе наших проблем, но не… мог ничем помочь. Вот тогда то я и встретился с ним, с этим проклятым стариком, а он предложил, не сразу, конечно, ту идею, которая всё и перевернула…
- Больше определённости, Хопп! С кем?
С Тайзо Кирихарой. Это была обычная деловая встреча – я пытался изыскать “внутренние резервы” в экономике Зоны, объяснить, что если произойдёт худшее, то его это затронет в первую очередь. Он понял меня с полуслова. Потом мы говорили о цене, о ценообразовании, о спекуляциях на бирже, которые сверх всякой меры раздули её раньше. Я… он увидел, что я в отчаянии – наверное, именно поэтому так осмелел. Мы говорили о том, что стабильность в добыче, спокойствие и мир тоже сильно бьют по ценам. Тогда он сказал – это можно исправить. Я не понял. Он продолжил – что если в Зоне 11 возникнет сила, которая будет дестабилизировать обстановку, которая станет бороться с властями, производить диверсии, в тех же портах, например – ведь цены отреагируют немедленно. А если ещё при этом своевременно сделать соответствующие ходы на бирже, то выгода может быть огромной. Я согласился (и как я мог не согласиться, если это была чистая правда), но сказал, что это очень быстро закончится – полиция, а если будет надо, то и армия быстро переловят и уничтожат бунтовщиков. Он ответил, что этого не произойдёт в том случае, если у мятежников будет доступ к информации о предпринимаемых британскими властями мерах, если их будут прикрывать изнутри самой той структуры, которая будет их преследовать. А затем… затем он сделал мне своё предложение… стать этим человеком.
- И вы, надо полагать, согласились?
- Не сразу, но аргументы Кирихары оказались очень убедительными…
- Небось, ещё хрустели такие убедительные, не так ли? Или всё было без наличных? Ну разумеется, банковские счета…
- Нет, нет, он действительно говорил очень… разумные вещи. Он сказал, что через месяц не более Зона 11 станет банкротом, что это будет катастрофа, причём катастрофа огромного масштаба не только в смысле достаточно условных цифр финансовых потерь, но и в самом буквальном – тысячи, сотни тысяч людей окажутся без работы и за чертой бедности. И что они предпримут – одному богу известно. Сопротивление в Японии – оно было и до этого – слабое, способное разве что прижать в переулке какого-нибудь британца, избить его и ограбить – вся разница с обычными бандитами в том, что при этом будут произноситься патриотические фразы. А вот когда вся социальная сфера полетит к чёрту, когда людям будет нечего есть, не на что надеяться – вот тогда всё может очень быстро принять угрожающие формы, вплоть до высадки японских эмигрантов под восторженные крики и при поддержке местных… То что он предлагал – это был выход, пусть необычный, пугающий, но выход. Он создает под своей эгидой и на деньги Киото организованное сопротивление, снабжает его оружием, дает ему координаты каких-то горных оборонительных сооружений, которые готовились ещё до войны, они начинают действовать, а я снабжаю их информацией. При этом их основной целью станет транспортная и припортовая инфраструктура, что сразу создаст потенциальную угрозу вывозу сырья, а я от лица правительства предприму ряд интервенций на рынке ценных бумаг, что усилит панику. При этом всё будет находиться под полнейшим контролем: насколько мы не были намерены позволять немедленно подавить подполье, настолько мы не собирались и позволять ему слишком много, напротив… Это… представьте себе паровой котёл – что будет, если из него не выпускать пара? Избыток давления, а потом, пусть не сразу, но взрыв! Мы могли контролируемо стравливать уровень недовольства низов ради общей пользы! Ведь всё оправдалось полностью, до точки! Доходы пошли вверх со скоростью экспресса, мы достроили несколько новых районов, почти полностью расчистили от завалов и руин территорию в районе старого поселения, мы добились уровня социального обеспечения и гарантий не уступавших уровню довоенной Японии ни в чём, а во многом его превосходившего! Господи, да мы даже находили средства на все чудачества и прихоти Его Высочества – на археологические раскопки, на новый ипподром, на художественную галерею, на… Поймите, господа, я… я не стану лгать, тем более, что вы всё равно узнаете  – тут была и моя личная выгода – результаты были превосходными, я стал на твёрдую ногу на службе, мне увеличила жалование, а я сам очень недурно играл на бирже при своём уровне осведомлённости, но это не было единственной причиной, нет! И…
Всё это время генерал Эндрю Дарлтон молчал. Он был охвачен… нет, даже не гневом – это было слишком простое название для той комбинации ненависти, презрения и недоумения, невозможности понять, которые единым потоком клокотали у него в груди. Для него было отвратительно уже то, что сам тон беседы после признаний Эдуарда Хоппа ничуть не изменился – адмирал не выглядел ни поражённым, ни возмущённым, не изменился в лице и не повысил голоса. А сам Эндрю… Он вдруг почувствовал себя устаревшим, эдаким реликтом, почти атавизмом – в его голове просто не укладывались эти слова, это преступление нового времени. Можно… украсть миллион, или… убить богатого дядюшку, который что-то уж очень зажился на свете и не желает оставлять богатое наследство – это он ещё мог понять. Но как понять высокопоставленного негодяя, который ради личной, частной наживы, толкал народы к войне!? Как понять человека, который сейчас, глядя в глаза ему, боевому генералу, в глаза и говорит о том, какие многочисленные плюсы были у его предательства, когда Дарлтон лично отправлял солдат в бой у гор Нариты, видел эти искорёженные тела, с глазами, полными ужаса, а ртами – земли после рукотворного оползня!? Как можно понять человека, который сам сообщал террористам сведения, по которым они безнаказанно подрывали, убивали, захватывали в заложники!? У Дарлтона стало даже темнеть в глазах, и он выхватил пистолет, приставив его точно между глаз Хоппу. Министр финансов осёкся на полуслове, адмирал резво повернулся и неодобрительно посмотрел на Эндрю, но, прежде, чем тот успел что либо сказать, Дарлтон почти прорычал:
- ТЫ, ЖАЛКАЯ ДВУРУШНАЯ ДУШОНКА, ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ШКУРА!!! ТВОЯ ЖИЗНЬ НЕ СТОИТ И НЕСКОЛЬКИХ ГРАММОВ СВИНЦА, НО Я СДЕЛАЮ ДЛЯ ТЕБЯ ОДОЛЖЕНИЕ, ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ СКАЖЕШЬ, КТО ТАКОЙ ЗЕРО! – с этими словами он одним движением снял оружие с предохранителя.
- Я не знаю этого, сэр, - сказал Хопп на удивление спокойно.
Эндрю не сразу решил, что сказать на это, а его собеседник тем временем продолжил:
- Я не знаю, кто он, но твердо знаю, что именно он нас и погубил. Он выскочил, как черт из табакерки, не учтенный фактор, х! До самого момента его появления все было просто, почти надежно: я и Кирихара обладали полнотой информации о действиях друг друга и в случае необходимости друг друга выручали. Когда у него в движении стал назревать путч замаявшихся без "настоящего дела" (это при том, что в действительности настоящее дело стало бы для них и последним) старых офицеров, то я быстро находил им место и возможность, чтобы спустить пар. Когда же его бойцы слишком зарывались, то он сообщал мне места расположения конспиративных квартир, схоронив оружия и тому подобного... я наладил контакт с несколькими руководителями в полиции - все происходило быстро и четко. Главным во всем этом было не привлекать излишнего внимания, не допускать вмешательства внешних сил. В тот момент, когда все началось, цены стали немного снижаться, и мы решили, что следует малость повысить градус, что нужно что-то большее, чем очередной взрыв, или атака полицейского участка. Я слышал (вы же знаете, когда принц говорил о чем то, то он хотел, чтобы его услышали) про ту лабораторию, пропади она пропадом, про какие то военные исследования, которые...
- Это мне известно. Дальше, - властно сказал адмирал.
- Я решил, что она станет достаточно важной мишенью, чтобы вызвать некоторую напряженность. Боже, как я был прав! Кирихара сказал, что у него как раз есть ячейка, которая преодолела какие-то сложности - кажется, там лидер сменился или что-то в этом духе, которая с готовностью за это возьмется. Они взялись, а потом начался хаос и кошмар. В самом начале при атаке погибло несколько больше людей, чем я предполагал - это уже было неприятно, это повышало риски, но когда через час с небольшим после этого вся зона встала на уши, когда наш августейший художник вдруг поднял в ружье солдат, а потом сам повел их на Синдзюку, когда там началась эта операция, больше похожая на бойню... Боевой газ, да, Бартли? Вы, однако, игрок по крупному! Если бы эта дрянь вырвалась...
- Молчать! Вы отвечаете на вопросы, а не задаете их! - голос адмирала звучал грозным и раскатистым басом, но почему то Эндрю на несколько мгновений показалось, что в нем проскальзывает явное облегчение. Что ж, похоже в этом их паучьем мирке свои тайны есть у всех. И все же лично он, генерал Дарлтон, не собирался давать этому спуска:
- Хопп, как вы смеете говорить об этом!? Как вы смеете говорить о рисках, об опасной игре, когда именно вы ее затеяли? Именно благодаря вам, из-за вашей подлости над Новым Токио нависла чудовищная угроза, именно на вашей совести все жертвы того дня!? Вы убийца и...
- Я в жизни никого не убил, сэр, я даже вид крови то переношу с трудом. Я не нажимал на курок, я не отдавал приказ, я не знаю никого из тех, кто это делал. Я всего лишь подсчитываю цифры и помогаю им становится больше...
В этот момент в Эндрю окончательно сорвало с резьбы что-то - он молча, быстро, без патетических фраз и размышлений ударил сидящего рукоятью пистолета в нос. Брызги крови, жалкая, скорчившаяся на полу фигура, которая стонала, взывала к гуманности и цивилизованности, что-то бормотала о славной и доблестной армии, а еще то и дело произносила "за что?". Это самое "за что" почти привело Дарлтона в исступление, в настоящую, достойную древних скандинавских берсерков ярость. Он был даже благодарен адмиралу за то, что тот без напора, но твердо взял его за плечо.
- Я думаю, что больше у нас не будет... Инцидентов и мы можем продолжить. А еще, Хопп, прекратить скулить - я не одобряю методов моего коллеги (сейчас, во всяком случае), но вы сделаете нам большое одолжение, если перестанете пытаться изображать невинную травоядную козочку. Итак, что было дальше?
- Дальше, как я уже сказал, было что-то чудовищное. Уже сама в высшей степени нервная реакция на атаку на лабораторию была вне наших планов, но убийство принца...
- Значит, вы отрицаете свою причастность к смерти Его Высочества Кловиса Британского?
- Отрицаю ли я? Разумеется! Это было худшее, что могло случиться! Кловис был едва ли не главным условием для успеха в нашем предприятии: он не пытался ревизовать наши источники дохода (а перед центральными ведомствами я всегда мог из обрести правдоподобную историю), а с другой стороны не был сторонником политики насилия и подавления, иными словами, нам не грозило введение военного положения в ответ на наши действия с перспективой ввода на территорию Зоны десятков тысяч солдат, а что еще хуже - ищеек секретной службы. Смерть же Кловиса немедленно поставила нас в центр всеобщего внимания. Тут просто не возможно было представить, чтобы что-то не было предпринято. И еще, поймите, это было для нас полной неожиданностью. Это... это... это как если бы вы сами себе построили дом: нашли инженеров, материалы, украсили фасад, обжили его, а потом, вдруг, гуляючи, обнаружили в нем тайную комнату, да еще такого размера, что в ней слона можно поместить! Это было шоком. А ещё – угрозой. Но если бы это было всё!
- Ещё раз, чтобы внести полную ясность: вам не известно кто скрывается под именем Зеро?
- Нет, не известно.
- А вашим контактам из Киото? Кирихаре?
- Полагаю, что нет. Я… я не думаю, что он когда либо был полностью откровенен со мной, но это… Поймите, это как если бы в сантиметре от вашей головы просвистел меч. Ведь всё не ограничилось убийством, как будто его было мало, нет! Потом было это представление – намеренная игра на публику, которая окончательно приковала к нам внимание уже не только руководства Британии, но всего, чёрт бы побрал, всего мира!  После этого исчез всякий шанс, что дело может окончиться быстро и сравнительно тихо. Это был громогласный вызов и ответ на него, чтобы быть равнозначным, должен был стать не менее громогласным – это было понятно. В Зону тут же понаехало журналистов, солдат, сыщиков, прибыла принцесса Корнелия, известная своей бескомпромиссностью и умением доводить до конца дела. Она воин, не детектив, но детективов и без того было достаточно, а уж потом, после раскрытия, её твёрдость гарантировала бы нам дорогу в один конец до виселицы... Какаю удача, что всё произошло во время пребывания здесь Его Высочества Шнайзеля! Я почти не надеялся, что нам удастся продержаться столь долго.
Мерзкое подозрение родилось в уме у Эндрю Дарлтона, подозрение, которое он поспешил убить, задавить и задушить на корню решительной фразой, которой он, громким басом и резким наклоном фигуры почти вдавил арестованного в стул:
- Уж не думаете ли вы, что для вас что-то действительно может измениться? Предательство никогда не получит прощения, а что до принца Шнайзеля… я не могу судить и знать его политических расчётов, но вот что я знаю, ибо видел своими глазами, после успешного завершения дела мусор непременно убирается, Хопп. И уж во всяком случае, весь этот разговор будет до последнего слова передан Её Высочеству, а она не потерпит, чтобы тот, кто обманывал её, изменял прямо под носом, подставлял солдат и жителей под огонь, смог кончить иначе, чем верёвкой.
- Генерал, я ценю ваш… праведный пыл, но сейчас нам нужно добиться результата, нужно получить максимум возможной информации. Хопп – конченый человек – он и сам понимает это лучше всех, а вот мы должны ещё многое сделать на этих островах, чтобы, как вы выразились, убрать мусор.
- Да… вы правы, - сказал он сквозь зубы.
- Что вы предприняли в результате? Каковы были ваши действия?
- Залечь на дно. Установить режим максимальной тишины, прекратить почти все сообщения, кроме личных, а их лимитировать. Медленно, аккуратно, убрать следы.
- Каким образом?
- Уничтожить кое-какие документы, обеспечить молчание нескольких персон, которые знали часть истины. Сегодня, к слову, я как раз этим и был занят, пока вы нас не прервали, - Хопп криво улыбнулся.
- Не слишком правдоподобно – слишком уж активизировалась деятельность японского подполья, чтобы поверить в то, что вы решили просто тихо отсидеться… Кроме того, меня всё ещё интересует Зеро – по нашим сведениям основу его организации – Ордена чёрных рыцарей, составили именно бывшие бойцы сопротивления. Значит контакт всё же был?
- Ну, я не стану скрывать, что Кирихара хотел его наладить, хотя и сам этого опасался. Но не вышло. То есть, смотря как взглянуть на это дело – на уровне организаций всё было действительно, достаточно неплохо – Зеро в самом деле получал оружие от Киото, оружие и приказы. Первое он использовал, второе – по большей части игнорировал. Но вот инкогнито своего он так и не открыл никому, а я сам с момента битвы у Нариты вообще ничего не знаю – связь было решено полностью прекратить.
- Значит с того самого момента вы и ваша группа не оказывали влияния на события?
- Только если косвенно, в силу тех решений и действий, которые были предприняты раньше. Планы они, знаете ли, похожи на физические тела тем, что много энергии требуется не только на то, чтобы привести их в движение, но и чтобы остановить. И уж точно это нельзя было бы сделать по-настоящему тайно.
- Но, я полагаю, так или иначе вы сохранили какие-то экстренные каналы связи?
- Хотите, чтобы я помог вам выманить этого старого хитрого лиса?
- Требуем, мистер Хопп, требуем.
- А почему бы вам просто не взять его? Он сейчас в Киото ,на известном всем и каждому месте, он не обладает такой охраной, чтобы это составило сложность?
- Любопытство – в своём роде порок, Хопп.
- Тогда вы очень порочный человек, адмирал, -  арестованный до странности громко рассмеялся.
- Сэр Уильям, возможно, будет больше эффекта и пользы, если вопрос задам я?
- Не трудитесь, здесь нет особенной тайны – я свяжусь с ним и вы сможете делать всё, что пожелаете. Есть телефон, номер которого известен только мне. По нему не говорят – только звонят, тем самым заявляя о намерении встретиться – примитивный механизм, но он был на удивление надёжен: никаких посыльных, никаких третьих лиц, но, в то же время, никакой информации, которую можно бы было прослушать…
- Что ж, превосходно, превосходно, а теперь, с этими словами Бартли встал, а затем с неожиданной резкостью и силой поднял бывшего министра за воротник со своего места, завёл его руки за спину и застегнул на запястьях неизвестно откуда взявшийся металлический браслет наручника.
- Я был откровенен, полезен, я сразу понял вас и сотрудничал – надеюсь, это будет принято во внимание? – робко и дребезжаще прозвучал голос.
- Безусловно, принц отдаст на ваш счёт все необходимые распоряжения… когда все дела будут успешно окончены. Проводите! – Бартли произнёс это громко и немедленно явившиеся из-за дверей на зов дюжие солдаты подхватили и почти унесли криво улыбающегося финансиста.
- Бартли, я… я понимаю всё: политические расчёты, игры, хитрости, но неужели этот мерзавец избежит кары!? Это же подлец самой низкой пробы, Иуда Искариот, который в буквальном почти смысле продавал жизни по тридцать серебряников за штуку!
- Он полезен, генерал, а значит, пока должен быть цел и мотивирован к работе на нас. Мы используем его, а потом Его Высочество примет своё решение, и, как вы верно заметили, он, вряд ли оставит неубранным этот мусор. А пока мы должны выжать максимум пользы из этого сукина сына. Наша работа не способствует, так уж повелось, идеальной белизне перчаток.
- Не говорите мне о боязни запачкать руки, сэр! Я – солдат, они у меня в крови! В крови, в грязи, в копоти, но они никогда не сходились в рукопожатии с таким вот мерзавцем.
- О, это поправимо, сэр, это очень скоро изменится.
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду то, что на встречу с Кирихарой и остальными изменниками из Киото пойдёте именно вы. Один, инструкции здесь однозначны, - по интонации адмирала от разведки остро чувствовалось, что он не слишком доволен подобным решением.
Сам Эндрю мог бы с лёгкостью сказать о себе то же самое – уже этой, с позволения сказать, беседы ему было более чем достаточно. Это не его… дело, не его среда, он не может, сохраняя вежливую улыбку говорить с теми, кого считает висельниками, каторжниками, самыми отвратительными из подонков, которых ему доводилось встречать. И именно ему, тем не менее, придётся это делать.
- Разве речь идёт не об аресте? Я неплохо стреляю и не жалуюсь на отсутствие силы, но всё же одного человека может оказаться недостаточно.
- Это не арест, это… беседа, а по сути своей деловое предложение. А вы – курьер, задача которого передать его слово в слово, ничего не прибавляя от себя и ничего не убавляя. Принц рассчитывает на то, что Киото окажет большую помощь в пересоздании Японии, а это значит, что их лояльность и деятельность в этом вопросе необходимо закрепить. Будущее страны должно строиться на надёжном фундаменте.
- Надёжном фундаменте!? Я не ослышался!? Значит они, предатели и лжецы, лицемеры и притворщики станут фундаментом для будущего островов? Значит, они не понесут кары, а добьются новых постов, положения, титулов? Значит, они победят?
- Генерал, решения подобного рода – не наша с вами прерогатива и забота. Его Высочество решил, что они будут полезны, его высочество решил, что мы должны сделать это предложение…
- Ещё раз, в чём его суть?
- Суть в том, что, как вы верно заметили, по законам Британии все они – предатели, государственные изменники, отложенные мертвецы, чья жизнь висит на тонкой нити – уж чего-чего, а доказательств при живом Хоппе, да и остальных тоже нам хватит, чтобы всё было быстро и точно. Я уж не говорю о том, что в критической ситуации можно было бы действовать и без них. А вот в Японии – новой Японии, они – уважаемые люди, те, кто способствовал её экономическому и культурному возрождению. Как я понял, они должны признать и подтвердить права Сузаку Куруруги на престол, свидетельствовать перед всем населением, что он – не самозваная марионетка, а действительный потомок и наследник, а тот в свою очередь, как только они станут гражданами новой самостоятельной (формально, по крайней мере) страны, издаст указы об их полном помиловании.
- А что потом?
- В каком смысле потом?
- После этого… Они будут жить…
- Да, сэр, полагаю, они будут жить…
- А я должен стать тем, кто принесёт им весть о том, что продажа индульгенций открыта?
- Полагаю да. Приказ есть приказ.
- Приказ есть приказ, - он сказал это медленно  ровно, глядя в потолок, а потом повторил это ещё раз и ещё… Приказ есть приказ. Приказ есть приказ. Но можно ли приказать совести?

***

0

34

Часть 4

***

Рядовой Джонни Чиверс шёл по улице вместе со своим другом, засунув руки в карманы, глядел в небо и насвистывал – казалось бы, ничего особенного, но всё вышеперечисленное доставляло ему такое блаженство, что он был бы не прочь идти вот так до тех пор, пока только ноги несут. Солнце согревало спину, начавшее заходить солнце меняло цвет всех вещей на… какой-то более тёплый что ли.
- Чего такой улыбчивый, Чиверс, награда сердце греет? - Майк Пламм поддел его локтем.
- Да, наверное… - он ответил рассеяно. По правде сказать, он и думать уже забыл о полученном Ордене Британской империи, который и сейчас сиял голубой эмалью на его груди. Орден… не только знак отличия и почёта, но и точка отсчёта потенциальной карьеры, пропуск в другой мир, мир значительных людей. Воспользуется ли он им?
- По правде сказать, старина, я не больно-то много думаю о нём сейчас. И вообще он не идёт моему цвету волос и веснушкам!
- Много ты в этом понимаешь! Что, не видишь, как девушки на тебя взгляды кидают? Ты ж ведь уже как лорд почти!
- Лорд… окопной грязи! И герцог изношенных сапог!  Что же до местных девушек, Майк, то я уже говорил – не могу я на них смотреть… так… так как мужчина может смотреть на девушку. Странные они, маленькие, как девчонки, ужимки как у обезьянок  – не моё это.
- Да уж, у тебя-то в твоих краях фермерши да доярки – кровь с молоком, небось!  А вот моя Джейни маленькая, тихая, ловкая, как мышка, но когда надо – горячая, ты уж поверь!
- Верю, Майк, верю, хоть и не проверял… А вообще на слово верить – дело напрасное. Для установления истины  необходим, так сказать, следственный эксперимент, - Джонни искренне и громко рассмеялся.
- Ты это… не шути так, - ответ Майка прозвучал неожиданно серьёзно.
- Почему?
- Я, ну, волнуюсь я в общем – как оно там всё… ну, с тех пор, как я её оставил? Верна ли? Помнит ли? Обрадуется ли, когда вернусь? Улыбнётся ли?
- Улыбнётся ли? Конечно, дружище! Глядя на твою толстую физиономию не то, что улыбнуться – не захохотать невозможно! А если серьёзно, то я уверен – ждёт.
- Уверен?
-Абсолютно.
И Майкл Пламм расплылся в широкой и немного глупой улыбке. А потом они вместе, не сговариваясь, спели на пару песню о “Девушке, которую я оставил”. Эта их черта – делать одно не сговариваясь – может ли быть более твёрдое и ценное свидетельство дружбы?
А ещё что может быть лучше увольнительной!? Джонни вертел головой то туда, то сюда – чистая улица, дома то с лепниной и колоннами – чистая Европа, то маленькие с характерными крышами – очевидная Азия. Спешащий куда то народ, смешной парикмахер из местных, отлично видный через большую витрину своего заведения – низенький, толстый, круглый, похожий на популярную у одиннадцатых фигурку какого-то божка. А вот – дама с собачкой – британка и настоящая леди вне всяких сомнений: зонтик от солнца, маленькая шляпка, бежевое платье и лицо, преисполненное достоинства и важности, что очень смешно сочеталось с крохотной истошно визжащей на проехавшего мимо велосипедиста псиной с ухом не то отгрызенным, не то утраченным от какой-то болезни. Мальчишка в штанах на подтяжках, с огромным рожком мороженного в руках, тощий джентльмен с газетой и в огромных очках, делающих его похожим не то на стрекозу, не то на какое-то ещё насекомое. Все это, вся эта совершенно бесхитростная картина казалась Джонни очень приятной. Почему? Он не знал и сам.
- Что-то ты всё же улыбчивый сегодня, это самое… до подозрительности, будто кот, который стащил чего-нибудь со стола, а никто и не заметил?
- Да вот… на небо смотрю…
- И что?
- Да так: синева, птички, тучки, что твои барашки, солнце – красиво это всё и как то… правильно, как было и должно быть на земле от века. А вспомни ка небо над Кюсю? Что там было?
- Дым был. А ещё самолёты, снаряды тоже то и дело сыпались, да шрапнель, как злой горох.
- Чего ты ожидал, глядя в него?
- Ну… ранения… Я его всё время ждал. И боялся – даже больше смерти. Был у моей семьи сосед – он умер уже несколько лет как, но дело не в том – вот он ещё молодым, почти как мы с тобой, на стройке работал и на него сверху упал мешок с песком. Не убил, но поломал – кривой, косой, ноги отказали. Что за человек – одно несчастье! Ни жены у него, ни детей, пока брат его был жив – ничего, ухаживал за ним, а потом пришлось ему побираться. Ну и церковь ещё ничего, тоже совсем пропасть не давала. А всё же несчастный он был, как понял, что срок ему пришёл отходить, так, говорят, даже радовался. Вот я и боялся больше всего, что ррраз – прилетит что-нибудь сверху – и я стану таким. Жуть! Ну да обошлось.
- Ну вот, а теперь – красотища! Идешь себе, не пригибаешься, не дергаешься, не ждешь подвоха от атмосферы, целый и живой – что ещё нужно человеку?
- Да мало ли что нужно! А вообще ты, конечно, прав. Мы с тобой – везучие.
- Так ли уж?
- А то! Взять хотя бы то, что не нам, а этим гвардейцам расфуфыренным на охране стоять.
Да, в самом деле, части гвардейского Колдстримского полка прибыли в Зону 11, чтобы выступить в качестве стражи на предстоящем официальном мероприятии. По идее это и в самом деле было немалым облегчением, но, тем не менее,  Джонни был не слишком рад этому:
- Ну, тут бы я поспорил – думаю, что всё же было бы лучше, если бы там были именно мы.
- Это почему!? Ааа, чтобы в телевизор попасть? Хотя, ты ж у нас скромник – даже и про орден свой забыл. Нет… Или охота на нобилей поглядеть – уж чего ты там не видел?
- Я действительно был бы не против посмотреть на молодую принцессу, да и вообще на всё это – действительно не каждый день можешь поучаствовать в том, что непременно попадёт в учебники…
- Да. Вот скажи мне – ты вроде как умный – за что этим узкоглазым такая честь? Лет сто уже не бывало, чтобы Британия отступалась от своего, а тут – Особая Зона какая то, чего то мутное…
- Ну, мутного то тут как раз ничего нет. Вот тебя хоть взять, Майк: представь, что тебя в виде наказания (ну вот хотя бы наш старина майор решил пошутить) вместо Майкла Пламма станут именовать исключительно рядовой, или вообще по номеру – понравится это тебе?
- Чего-то ты берд выдумываешь – не бывает такого!
- А вот у них бывает – они как войну нам проиграли, так и имя своё потеряли вместе с этим, а имя… у всего на свете должно быть своё, вот что я тебе скажу, Майк. Да только я не окончил – не только в любопытстве дело.
- А в чём ещё?
- Неопытные они. Столичные, не нюхавшие пороха. И снобы из знати, а значит, жизни не знают, и обвести их вокруг пальца – раз плюнуть. Лучше бы там был кто-то понадёжнее, вроде нас, а то и покрепче.
- Зачем?
- А так вернее. Мало ли что может случиться, особенно с этим жуликом в маске – с Зеро. Тут бы отловить его, наконец, после нашей победы, а его чуть не в гости приглашают. Надо чтобы были на чеку.
- Ясно. А почему он жулик?
- А потому, что в маске. Не будет хороший человек таиться.
- Нуу, скажешь тоже – его бы так в миг поймали.
- Может да, а может, нет, а всё же люди бы знали, могли бы… в глаза посмотреть…
- Ерунду ты какую-то говоришь, Джек. И вообще, давай веселей! Как бы там ни было с этой Особой Чепухой, а мы в этот самый день  отчаливаем. Домой, понимаешь!? Ты матросов видел? Бравые ребята! И с юмором – есть там компашка – за старшего Шкипер (это, вроде как, прозвище, хотя, может он и правда шкипер), так вот они тоже со вчера в увольнительной. Гуляли, пару стаканчиков грога пропустили, ум, так сказать, прогрелся, так чего придумали: идёт целый отряд школьниц этих местных в матросках – они потолковали, дали им по шиллингу на голову и во главе всего прошествовали по городу квартала три, строем, распевая ”Что же нам делать с пьяным матросом”! Эх, умора была, особенно с этими их кошачьими голосками – пигалицы, букву “Л” не признают, как и все здесь, а как шагали!
- Да уж, могу себе представить!
- Да… А вот ты мне скажи – что у них за обида такая на букву “Л”?  Что за… это самое… дискриминация, о!
- Честно, не знаю, Майк, а тебе то что за дело?
- Да мать у мня Лаурой зовут – это как же она по-ихнему звучать будет!? Странные они, вот что я тебе скажу, всё у них не как у людей!
- Может быть… А может это у нас, а, Майк?
- Ну нет!
- А почему ты так уверен?
- Мы – цивилизация! И победили же мы их, в конце концов, а не они нас! Верно?
- Верно. Но более похожими они от этого всё равно не стали. Хотя, вообще… Знаешь, Майк, все мы – люди, все по одной земле ходим, на одно небо смотрим, а кто какие буквы выговаривает, да кто как одет – это ерунда.
- Вспомнил! Был вот у меня приятель в школе, так он до самого концы шепелявил страшно – уж и чего с ним не делали – и били, и хвалил, кто только его не пытался выучить, а чёрта лысого получили!
- Да я не о том, Майк, я о…
- Вечно ты в какую то философию ударяешься, как… адвокат.
- Почему адвокат?
- Да это они вечно так скажут, что нечего не поймешь, и всё наоборот выведут. Не люблю я их!
- Я тоже.
Майк ещё что-то говорил, но Джонни Чиверс уже не очень слушал его – он смотрел на последние лучи заходящего солнца, он вспоминал закаты над родными холмами и полями, вспоминал о доме. Он вдыхал воздух полной грудью, воображая себя на палубе пересекающего океан корабля. Он вновь и вновь повторял про себя, вспоминая атаки и пальбу на Кюсю: “Как же, черт возьми, хорошо быть живым!”

***

Она ждала её уже довольно долго, слишком долго на самом деле – человек с её кругом обязанностей не может позволять себя тратить столько времени ни на что, на бесцельное ожидание. Но после того, как Корнелия узнала подробности выступления сестры в Академии Эшфорд, после того, как осознала что означают эти слова, то она просто не могла взяться ни за что иное: мысли сбивались, ум не желал концентрироваться, а в сердце что-то предательски обмирало. Зачем? Зачем!? Зачем же Юфи это сказала? Эти слова уже на все и всяческие лады транслировались и перепевались всеми корреспондентами и в Зоне 11, и в метрополии, и, наверное, уже по всему Земному шару, они – из числа тех, что цитируются дословно, они дают начало великим событиям, а ещё они, хоть Корнелия и не соглашалась с их посылом, были уже ей известны, были продуманы, разработаны, подготовлены, взвешены и измерены Шнайзелем. Зачем, боже, ну зачем она внесла в них это внезапное и страшное дополнение? Пригласить Зеро на церемонию!
Британская Львица не раз и не два смотрела в лицо опасности, играла в кошки-мышки со смертью, бесстрашно ходила в атаки, выручала своих солдат из положений, казавшихся безвыходными, но, наверное, именно по этому, знала твёрдо: идти на риск можно, но никогда – на риск бессмысленный! Не стоит искушать судьбу, нельзя подставляться под удар, нет смысла идти по лезвию бритвы, когда можно отправиться по мощёной дороге – что-то в самом устройстве мира не прощает такого поведения. Много раз ей доводилось давать укорот неопытным гусарствующим молодцам, бравирующим офицерам, беспечным и неосмотрительным, но ей и в голову не могло прийти, что пригласить для развлечения Костлявую на танец может её младшая сестра, её Юфи!
Была, конечно, ещё и политическая сторона вопроса – Зеро был там совершенно не нужен, вреден, он становился полноценной, достойной переговоров и особого места в будущей Японии стороной, вместо того, чтобы прозябать, по плану Шнайзеля где-то на периферии творящейся истории. Но всё это было где то на втором плане, где то далеко, хотя оттого и не менее верно. Неужели она решила это всё сама? Может быть, брат сказал ей что-то, о чём она, Корнелия, не знает? У него всегда есть план, а в нём – ещё один – более глубокий, но в чём может быть дело здесь? Схватить Зеро? Возможно, но… Слишком топорно, слишком наивно – конечно же он не придёт сам. А вот использовать этот момент он может множеством разных способов. Никто, чёрт возьми, никто до сих пор не знает, кто скрывается под маской! Что стоит Зеро послать вместо себя фанатика-убийцу? Или бомбу? Или… Вариантов было много, один хуже другого. Конечно, можно ещё повернуть начавшее раскручиваться колесо вспять – Шнайзель отбыл на Аваллоне, а значит теперь в Зоне 11 снова лишь один командир – генерал-губернатор. Она может отменить распоряжение вице-наместницы, может вообще отменить церемонию с массовым скоплением публики – хорошо обставленного акта в стенах резиденции и при должном количестве камер будет более чем достаточно. Единственное, это уже будет нарушением, отходом от данного слова, посеет недоверие в тот момент, когда этого нужно всеми способами избегать, но даже если и так, всё равно…
- Сестра, охрана сказала мне, что ты хотела меня видеть?
Корнелия быстро развернулась от окна кабинета на голос. Она уже готовилась сказать что-то резкое, что-то почти грубое, отчитать, как она отчитывала нерадивых подчинённых, но прежде чем первые слова слетели с её губ, она увидела лицо Юфи. Она почти светилась огромной внутренней радостью, которая была так велика, что не помещалась внутри и, будто невидимым ореолом выходила наружу, глаза были широко распахнуты, Юфи улыбалась своей доброй и такой наивной улыбкой… Что-то дрогнуло у Корнелии внутри, и она решила начать разговор в нормальном тоне, начать с вопроса, а не обвинения:
- Юфи, я…
- Это из-за того, что я сказала в Академии? Ты ведь знала, да? Брат сказал? Он обещал, что скажет, что поговорит. Прости меня, пожалуйста, что я не предупредила тебя сама – он сказал, что так нужно, а ты… Ты ведь тоже чувствуешь, что это правильно?
- Юфи, я, - она хотела сказать, что не чувствует, что это не правильно, что брат смотрит на это дело с высоты задач государственного масштаба, но здесь, при большем приближении, всё оказывается совершенно иначе, но... в конце концов повинна ли Юфи в том, что она доверилась старшему брату, премьер-министру, признанному мастеру в политике, которому Корнелия во всяком ином случае полностью доверилась бы и сама?
- Я вижу, ты сердишься, и, конечно, сердишься совершенно правильно – я должна была всё-всё рассказать, должна была дождаться, должна посоветоваться, но просто… просто я поверила, что может быть тоже смогу быть полезной, смогу сделать что-то, смогу помочь. Брат говорил, что это – отличная идея.
- Да, возможно, хоть я и не уверена в этом вполне, но понимаешь ли ты насколько это важно и серьёзно? Политика – не игрушка, Юфи, но это – даже не просто политика. Это не красивый жест, не помощь, как ты говоришь. Это – твоя судьба, твоя жизнь на долгие годы вперёд, ответственность за миллионы людей, которую вы со своим мужем взвалите на свои плечи. И сам муж… уверенна ли ты, Юфи, что именно он – твоя пара, что с ним ты хочешь родить детей, с ним дожить до старости? С Сузаку Куруруги? Он оказался не простолюдином, но подумай – он сын императора Гэмбу, который воевал с Британией и совершил самоубийство после поражения. Я не хочу сказать, что он будет неверен дружбе с нашей страной, или что он будет жесток с тобой, но такие вещи не могут пройти совсем без следа. Действительно ли ты хочешь навсегда остаться на островах, где погибли твоя сестра и двое братьев?
- Да. То есть… Я люблю его,  я действительно очень его люблю. И я хочу, чтобы его народ, чтобы японцы были счастливы, потому что иначе мы не будем счастливы, хочу, чтобы были мир и дружба – ведь, вроде бы, так оно и было раньше. Это сложно, но мы справимся. Он очень смелый, а я, наверное, я ведь тоже что-то сумею, да? Пожалуйста, сестрица, поверь, что у нас всё получится, поверь, что я смогу – это для меня очень важно. Я не такая умная, как Шнайзель, не такая замечательная, как ты, но я упорная, а ещё я буду учиться, а мне будут многие помогать…
В голосе у Юфи было столько искренности, что Корнелии захотелось погладить её по голове, но сейчас нужно сохранить хотя бы остатки строгости – для её же собственной безопасности.
- Это чудесно, но, всё же, понимаешь ли ты, насколько всё может быть опасно? Тебя не бросят, тебе будут помогать, тебя будут защищать, но многие защищали и Кловиса, а теперь его нет. Скажи, ради всех святых, зачем ты позвала Зеро? Знаешь, как это называется на языке войны? Провокация. И он на неё непременно ответит. Я не знаю, кто скрывается за маской, но знаю что это – хитрый и безжалостный убийца. Зачем подзывать к себе убийцу, Юфи? Мы ловили его всеми силами, мы переворачивали вверх дном всю Зону, мы штурмовали крепости в горах, мы уничтожали его подручных и теряли своих солдат, но мы так его и не поймали. Я его так и не поймала и этого стыжусь, стыжусь, что передаю тебе такое вот наследство, но хотя бы из этого пойми – ты пошла на огромный риск. И я не совершенно не понимаю зачем.
- Но ведь мы же должны закончить всё это. Мы же хотим, чтобы был мир, чтобы люди улыбались, а если он не остановится, если он не поверит, что японцам будет хорошо, то разве может что-то получиться?
- Я боюсь, что он не остановится, что бы ты ему ни показала и в чём бы ни пыталась убедить. Он не такой человек, чтобы…
Юфи нахмурилась, а потом и вовсе совершенно не свойственным себе движением потёрла рукой лоб:
- Он поймёт. Я знаю… знаю, что всё кончится благополучно, - конец фразы она выпалила почти скороговоркой, а потом отчего то смутилась.
- Это не довод. Ты понимаешь, что я могу запретить всё это? Что Шнайзель и его стратегические замыслы, одиннадцатые с их надеждами, готовящиеся церемонии – что всё это не станет препятствием, если речь пойдёт о твоей безопасности? И ты очень сильно повлияла на ситуацию именно в этом направлении всего парой фраз.
- Я… я… - Юфи всхлипнула и покраснела, - я знаю, что я – маленькая, глупая и никчемная, что у меня нет никакого настоящего таланта, кроме как портить всё из-за своего эгоизма, но пожалуйста, не отменяй, не запрещай… В конце своей речи я сделаю Ему предложение. Сузаку – он ведь так мечтает, чтобы японцы были счастливы, чтобы у них были права, чтобы они не чувствовали себя третьесортными, но только всё это должно быть мирно! А я… Ну не могу же я навсегда остаться маленькой – я должна сделать что-то настоящее, что то хорошее, что-то, чтобы люди были счастливы. Люди, за которых я отвечаю – как принцесса, как вице-наместница, чтобы им стало лучше жить на свете, а им станет – уже сейчас их так много пошло на регистрацию, их так много поверило в это, поверило в лучшее. Неужели ради этого нельзя… Ведь ты же сама рискуешь, сражаешься за Британию, сражаешься за добро… Ой, прости, я не хотела так это говорить…
- Ничего, Юфи. Ничего… Я понимаю тебя. Просто…
Корнелия не закончила фразу – последние так и не произнесённые слова гулко отдались у неё в уме, как отдаётся громкий шум от горных склонов, вызывая лавину: “Я боюсь тебя потерять!” Она вспомнила слова Шнайзеля о том, что не коснись это дело, этот план Юфи, она относилась бы к нему совсем иначе. Вспомнила и отчётливо поняла, что это – правда. Нет, это не значит, что всё в нём устраивало бы Британскую львицу, что перспектива ухода с островов была бы радужной, но всё было бы гораздо проще, спокойнее. Много лет Корнелия оберегала Юфемию, присматривала за ней, веря, что это – часть её долга, что она нужна своей маленькой сестрёнке. Но не было ли это обманом? Самообманом? Кто в ком на самом деле нуждается больше?
Юфи… Она сказала сейчас, что она – никчёмная, что у неё нет никакого таланта. Ложь. Ложь и глупость. У неё есть не талант даже, а дар! Дар искренней и настоящей доброты, дар верить в людей и видеть светлое в них. Не фальшивые слова и улыбки льстеца, не вымученные постные проповеди ханжи, не оторванная от реальности слепая вера, а в самом деле добрый, солнечный взгляд на мир, который освещает что-то и всем окружающим.
Сама Корнелия не была такой, не могла так: когда Юфи верила, что побеждает тот, за кем стоят правда и справедливость, Британская львица знала, что побеждает тот, за кем стоят сильные батальоны. И всё же это не было глупостью оторванной от мира принцессы, не было подобием предложения Марии-Антуанетты голодным есть бриоши вместо хлеба. Юфи знала, что в мире есть Зло. Знала, что оно сильно – не могла не знать. Это зло забрало у неё брата и сестрёнку, убило их мать – леди Марианну, это зло, как Корнелия ни старалась, то и дело прорывалось в её скупых рассказах о том, где и как ей приходилось проводить свои дни – проводить в сражениях. Но это знание было бессильно подорвать веру в лучшее, как если бы разбивалось о незримую броню.
Юфи была наполнена любовью и щедра на неё: она любила родных, причём всех и без изъятий, любила природу, зверей, птиц, всевозможных ярких букашек, кошек, собак, и, что удивительно, казалось, что все они отвечали ей взаимностью. Её никто никогда не кусал и не царапал, птица, которая немедленно улетела бы только от приближения человека, могла после нескольких ласковых слов и недолгих уговоров усесться ей на руку. Говорят, что животные хорошо чувствуют угрозу, но как раз её то в Юфи и не было… Она умела находить хорошее в любой погоде, даже в самом раннем детстве не боялась темноты.
Она вообще храбрее, чем может показаться – Корнелия вспомнила их встречу и их первую прогулку после её возвращения из Аравии, из 1-й её Аравийской компании. Компании долгой, трудной, наполненной борьбой с абсолютно безжалостным противником - Махди. Он знал, где на самом деле больное место у его врагов, он едва не достал Юфи тогда! 15 минут разницы между двумя поездами, 15 минут разницы между жизнью и смертью, возможно. Будь это ей по силам, она утаила бы от сестрёнки, какая страшная угроза дамокловым мечом висела над ней в те дни, но слишком много мер безопасности и предосторожности пришлось тогда предпринять, слишком явным было нарушение обычного распорядка. Это не могло не вызвать вопросов, на которые в итоге тем, кто её окружал, пришлось дать честные ответы. И теперь Корнелия должны была позаботиться о том, чтобы это не оставило своей печати на Юфи, чтобы в ней не поселился страх – она думала как это сделать, когда сама подъезжала к Пендрагону. В итоге же вышло совсем наоборот.
Все те бои в пустыне, ответственность, риск, необходимость быть в постоянной готовности среди хитрого и враждебного окружения, постоянное планирование, отсутствие времени на нормальный сон, который превратился тогда в роскошь, ужасы зверств, творимых дикими безумцами – эти пирамиды из голов, эти рассказы очевидцев, эти последствия пыток у немногочисленных выживших. Махди хотел сделать страх своим союзником и немало в этом преуспел, солдаты были на грани, особенно в начале, до того, как подспорьем и ориентиром стала череда побед, стал уже пройденный путь, а значит, она должна была их вдохновлять, поддержать их, не дать им повода для сомнений, значит, её долг был каждый час и каждую минуту быть невозмутимой. Британская львица все те испепеляющее жаркие дни, будто с усилием сжимала у себя внутри тугую пружину – не позволить эмоциям прорваться, не дать чему бы то ни было поколебать рассудок и логику действий, не подавать вида, что что-то может идти не так! Особенно было не просто в конце, когда всё, вроде бы, было уже позади, но на самом деле стало лишь хуже – когда появилась ответственность не только за солдат, но и за тех, кто за ними, когда появился страх, когда под угрозой оказалась Юфи… Она преодолела это тогда, она пошла в атаку, она посмотрела в глаза Махди – злые, холодные, сияющие странным блеском, перед тем, как тот свёл с жизнью счёты, она довела дело до конца, до победы, вот только пружина разжиматься не желала. Триумф, радость успеха – всё это было, но словно бы под спудом, под коркой льда, а ещё была огромная усталость – не тела, а чего-то внутри. А Юфи, буквально считанные часы с ней, возвращали всё назад, на круги своя. Корнелия была как мальчик Кай из сказки, а сестрёнка заставила оттаять её сердце. Почему? Возможно потому, что за время сражений и походов Корнелия Британская убедилась – для солдат очень важен дом, родное и мирное место, где ждут, к которому можно мысленно возвращаться в воспоминаниях. У каждого свой он не давал затеряться в пропитанных кровью песках и поднимаемой сапогами пыли. А где её дом? Пендрагон? Разумеется, нет! Кто ждёт назад не с благосклонным, но отстранённым интересом, а всем сердцем? Юфи. Но и не только в этом дело. Она отлично помнила, как они вместе шли по тенистым аллеям, где как крохотные прожекторы лишь отдельные лучи пробивались через зелёный полог – одни, в тишине – только шмели жужжат, да, ещё Гилфорд следует чуть позади, как всегда деликатный и верный. Юфемии было тогда всего 12 лет. Совсем ещё девчонка, которая решала уравнения с квадратным иксом, учила деяния Елизаветы Тюдор, и чья старшая сестра опять совершила страшное преступление – не смогла приехать на её День рождения. И вот она шла вприпрыжку около неё, когда та всё же вернулась и.. не укорила её и полусловом. Не вспоминала о катастрофе на железной дороге, не боялась никого и ничего, рассказывала, что ей очень понравилось описание путешествия сэра Фрэнсиса Дрейка вокруг света, только она добавила бы туда волшебников и драконов. Она показывала на дерево и говорила, что здесь живут её друзья – белки, только они сейчас стесняются выходить, потому что Корнелия выглядит уж очень величественно и грозно в своей алой униформе. Она говорила, что научилась свистеть, совсем как соловей, что это очень грустно, что люди не умеют летать. Да нет же, не на самолётах, а сами, как птицы! Она, вроде бы понимает из своих уроков естественных наук, почему это невозможно, а всё равно это ужасно несправедливо! Она смеётся, а потом вдруг очень серьёзно просит рассказать об Аравии, спрашивает ничего ли у её старшей сестрицы не болит? А здесь? А здесь? А вот тут? Она указывает рукой на сердце и говорит, что очень важно, чтобы вот тут точно ничего не болело, потому что там может болеть не только тело, но и душа, а Корнелия улыбалась и понимала – нет, сейчас там ничего не болит. Боже, как давно, кажется, всё это было и как недавно! Как сильно, но как мало Юфи изменилась с тех пор!
Минута задумчивости окончилась – Корнелия подошла к всё ещё всхлипывающей сестре и пригладила ей волосы на голове:
- Я понимаю тебя. И вот ещё что – никогда больше не говори, что ты никчёмная – будущей императрице это немного не к лицу. Я… не стану ничего запрещать. Я… думаю, что я не имею на это права.
- То есть как? Ты же наместница Зоны?
- Да, Юфи, но это не значит, что мои опасения должны мешать тебе проявлять лучшее, что в тебе есть.
- Правда? Значит… значит ты мне позволяешь?
- Юфи, ты скоро уже станешь императрицей, дозволять или не дозволять станет твоей работой, но если говорить об этом так, то да, я дозволяю. Я думаю, что мы в состоянии обеспечить безопасность – почётная охрана гвардии будет дополнена двумя кольцами линейных солдат, десятком найтмеров, генерал Дарлтон тоже будет на чеку.
- А ты? Разве ты не будешь на церемонии?
- Шнайзель считает, что это может создать неверное впечатление, но если ты думаешь…
- Нет, нет – я справлюсь! И… спасибо. А ещё…
- Что?
- Это глупость, конечно, но, как ты думаешь, Сузаку, он ведь сразу согласится, он точно согласится, да?
- Я на его месте вряд ли рассуждала бы и секунду, - Корнелия улыбнулась.
- Я нашла у Кловиса ещё один очень красивый рисунок платья, только цвет думаю лучше взять белый. Оно похоже на цветок хризантемы – я знаю, что японцы любят хризантемы.
- Да, почему бы и нет.
- А ещё… Я немного волнуюсь – когда будет свадьба, то обязательно надо будет танцевать вальс, а я всё позабыла! Нет, то есть я, конечно, помню “Раз! Два! Три! Раз! Два! Три!”, но ведь это же мало. Вот стыдно будет, если я вдруг отдавлю ему ногу, или упаду… Мне нужно будет попрактиковаться – ты… поможешь?
- Я… Боюсь я здесь куда слабее тебя, Юфи. Но… ты ведь уже заставила меня недавно вместо униформы надеть шляпку на этих скачках… Думаю, что здесь тоже можно будет что-нибудь придумать.
Юфи просияла и вдруг поцеловала Корнелию в щёку:
- Спасибо. Я… у меня скоро начнётся новая, совсем другая жизнь, но это ведь не значит, что всё прежнее кончится? Сёстры бывшими не бывают…
- Хорошо. Ты можешь идти, только всё же помни о том, что я говорила. Ты… ты веришь в людей, видишь в них лучшее – это не плохо, но не обманись – ты решила встретиться с убийцей.

***

Эндрю Дарлтон сделал глубокий вдох – да, он вот-вот окажется на месте. Гора Фудзи находилась примерно в 90 километрах от Нового Токио, а значит, для геликоптера, во вместительном брюхе которого он находился, это считаные минуты полёта. Представители от Шести кланов Киото и их глава – Тайзо Кирихара, уже ждут его. Любопытно, что они ожидают от него услышать? А ещё более любопытно – что он и в самом деле собирается им сказать… По словам адмирала Бартли этим господам уже дали понять, что дело их плохо, что все их махинации всплыли и теперь отвертеться не удастся. Вероятно, они думают, что их ждёт арест… Но, чёрт подери, в таком случае они ошибаются! Вместо этого на всех парах к ним мчится самое, что ни на есть заманчивое предложение. Эндрю Дарлтон ели сдержался чтобы не сплюнуть – нет, всё это явно не по его части! Он – солдат, а не… тайный агент. Солдат, тут же спросил он сам себя? А солдат должен выполнять приказ, нравится он ему, или нет! В конце концов, задача более чем проста – передать запечатанный конверт с предложениями Его Высочества и выслушать ответ. Куда уж проще – задача, достойная почтальона, почему же не выходит относиться к ней так же просто?
Меж тем в иллюминаторе уже показались очертания знаменитой горы – одиннадцатые, вроде как, по ней просто с ума сходят, называя чуть ли не образцом совершенства. Первым, однако, что бросалось в глаза, были дымы перерабатывающих заводов, надстроенных прямо над сакуродайтовыми шахтами – одно из вечных обвинений местных против британцев, которые посмели изуродовать природный шедевр – и не имеет значения, что первые из этих фабрик были построены еще при императоре Гэмбу в независимой Японии. Дым был густым, серо-грязным, он и в самом деле не улучшал пейзажа, но, сказать по правде, и без него Эндрю Дарлтон не видел таких уж поводов для восторга – он сражался в Тибете, давно, ещё почти юнцом, но не забыл с тех самых пор, что такое настоящие горы! Да… В ту короткую, но жестокую компанию лейтенант Дарлтон навидался всякого: бунт подняли монахи-ламаисты, уверенные, что Британия и её господство совершенно не сочетаются с их священным чем-то-там. Казалось бы, не самая большая угроза – почти лишенные огнестрельного оружия, не имеющие внешней поддержки кучки отшельников? Но когда с десяток таких вот монахов начинало буквально из ниоткуда сыпаться на головы отряда пехоты, проходящего по горному карнизу, шириной метра в полтора, уже одним этим, одним эффектом внезапности заставляя делать неосторожное резкое движение и падать в разверстые зевы колоссальных пропастей, когда они начинали со скоростью, вроде той, с которой машет крыльями муха – так, что даже и не видно, размахивать руками, ногами, длинными бамбуковыми шестами и нунчаками, то преимущество огнестрельного оружия не казалось таким уж большим. Многие тогда боялись, боялся и сам Эндрю… боялся, но пересиливал свой страх, чтобы в конечном итоге выйти из этой компании орденоносным капитаном, который был быстро признан подходящим кандидатом в Королевский бронекорпус. Он верил тогда, что бьётся за свою Родину, за цивилизацию, за правое дело. Впрочем, почему он, пусть даже и в мыслях, говорит об этом в прошедшем времени!? Неужто теперь не верит?
Разговор с Эдуардом Хоппом не желал выходить из головы, мысль, подобно дятлу, долбящему старый клён, казалось, раз за разом наносила удар ему по темени. Хопп, мерзавец и предатель, изобличён и арестован, но, сколько таких же, как и он, ещё может быть? В других Зонах, в Бостоне, в самом Пендрагоне? Умелых финансистов, с ухоженными руками, никогда не державшими винтовки, или гранаты, но с такой лёгкостью затыкающих дыры в бюджете солдатскими телами?  В Японии был сакуродайт, кто знает, что было в Тибете? Империи нужны ресурсы, да, пожалуй, это верно, но много ли получит какой-нибудь простой солдат Джонни с этого пиршества?  А ведь всё оплачивается именно его кровью, он сражается на всех параллелях и меридианах, чтобы над империей никогда не заходило солнце – неужели же для того, чтобы такие, как Хопп, рапортовали об успехах и приростах? И ведь он даже не был наказан! Пока, вроде бы, но кто знает? Такие змеи поразительно умеют изворачиваться – вдруг найдётся такая услуга, которой он сможет купить себе безопасность и тихую старость!? Уж Кирихара и его присные точно не пострадают – он лично везёт им индульгенцию, очищающую их от всех грехов! Они должны помочь в строительстве новой Японии. А зачем? Чтобы был мир – так говорят, а потом добавляют, что война и нестабильность в этой зоне что-то уж очень дорого стоят… Дьявол! А как же справедливость, честь, кровь? Старомодный  ты болван – это всё теперь не учитывается деловыми людьми!
Тут он вдруг вспомнил о принцессе Корнелии, вспомнил о своих сыновьях, которые проявили себя в сражениях на Кюсю самым лучшим образом, отражая германское вторжение – для них всё это, безусловно, важно, было и останется, Они тоже старомодны? Кто знает, вот только именно на таких, как они, всё и держится. И он будет стоять в тех же рядах – под началом Британской львицы и впереди своих Гластонских рыцарей!
- Сэр, мы заходим на посадку!
- Хорошо.
Небольшая вертолётная площадка располагалась прямо на крыше одного из цехов. Дарлтон спрыгнул на твёрдую бетонную поверхность, огляделся – два охранника со штурмовыми винтовками у стены. Сколько ещё здесь этой корпоративной охраны? Могут ли они так испугаться его прибытия, что со страха проявить агрессию? Так нередко бывает у зверей в животном мире. Вот только нет такого хитрого и подлого зверя, как человек.
- Не беспокойтесь вы так, генерал, это не тигры – вы пугаете их, как и все перспективы, всё что нужно – просто передать послание, - так напутствовал его адмирал, похоже, уже успевший порыться в его биографии.
- Не тигры, да. Тиры не умеют лгать, как не умеют и прятать кинжал за спиной – это умеет только человек!
Эндрю Дарлтон быстро и решительно пошёл вперёд. Пара охранников тут же демонстративно направило стволы своих винтовок в пол:
- Кланы Киото ожидают вас, генерал, позвольте указать путь.
После недолгого блуждания по однообразным коридорам, наконец, они добрались до чего-то, напоминающего конференц-зал. Просторное помещение, одна из стен которого целиком была стеклянной, открывая вид с горы вниз, в том числе на блестящие у самого горизонта огни Нового Токио. И в нём его и в самом деле ожидали, а вернее сказать ожидал – Тайзо Кирихара был один. Он стоял спиной, но медленно начал поворачиваться на звук шагов вошедших. Маленький – вот первая мысль, которая пришла на ум Эндрю, глупая, но очевидно верная. Маленький ссохшийся старик в странно смотрящейся в более чем современном обрамлении зала и всего производственного комплекса национальной бурой хламиде, напоминающей плащ и халат одновременно. Череп его был совершенно лыс, а лицо странным образом походило на черепашью морду.
- Генерал Дарлтон…
Кирихара говорил глухо, но отчётливо и веско. Эндрю, впрочем, не мог не ответить, что в исполнении японца его имя прозвучало как “Даруртону”, что заставило его сдерживать неуместную улыбку. Он ожидал, что Кирихара продолжит говорить, но тот молчал, только внимательно смотрел на его лицо. Что-то он надеется там прочесть? Дарлтон понимал, что дипломат он никудышный, а потому решил прибегнуть к тактике примитивной, но, как он надеялся, эффективной – по примеру карточной игры, где следует иметь хорошую мину, даже при плохой игре, напустить на себя неизменной выражение самодовольной уверенности. Только бы этот мерзавец не прочитал, что он на самом деле думает относительно всего происходящего! Дарлтон даже и сам не знал почему, но это представлялось ему катастрофой. Пауза тем временем затягивалась, Дарлтон понял, что пора начинать говорить:
- Господин Кирихара, мне было поручено довести до вашего сведения те… - тут он запнулся. Предложения? Сказать так, значит намекнуть, что этот предатель ещё и поторговаться может попробовать. Приказания? Тогда зачем вообще нужен он и весь этот цирк? Ну же… о, кажется так, -  предписания, которые имеет вам передать Его Высочество премьер-министр Империи Шнайзель Британский. С этими словами и без дальнейших пояснений он вручил Кирихаре свой пакет.
Тот взял его, повертев в руках, открыл и приступил к чтению. Лицо его было сосредоточенным, но таким морщинистым, что трудно было даже попытаться понять, что он сейчас думает. Дарлтон стоял молча минуту, две, три… наконец, он решил, что есть один вопрос, который нужно прояснить:
- Я должен буду передать ответ от лица всех Шести Кланов…
- На этот счёт можно не беспокоиться, господин генерал, мои родственники и мои самураи выполнят то, что я им прикажу, - это было сказано без тени рисовки – просто и спокойно, но так властно, что Дарлтон не усомнился в этом и на секунду. Должен ли я дать ответ немедленно?
- Я солдат, не дипломат, так что буду действовать соответствующим образом. Можете считать, что это – ультиматум, так что да – ответ должен быть получен сейчас. Принц сказал всё, что считал необходимым в своём послании, мне нечего добавлять к нему, да я и не имею такого права, но хочу, чтобы вы лучше понимали то, в каком положении находитесь. Хопп – ваш контакт и помощник, арестован, сознался во всём, мечтает найти способ спасти свою шею от верёвки, а потому с готовностью скажет всё что было, или даже то, чего не было. Так что доказательств у нас будет более, чем довольно. Киото – кажется, вас так называют среди террористов? А как назовут, когда узнают истинную подоплёку вещей?  Вы повисли в пустоте, Кирихара – это вечная судьба предателя. Это послание – ваш последний шанс не упасть.
- Нет нужды упражняться в красноречии, генерал. Я согласен.
- Вот как? В таком случае вы должны присутствовать на завтрашней церемонии, где от вас потребуется подтвердить подлинность принца и честность Британии. Если вы всё сделаете, то можете рассчитывать на дальнейшее сотрудничество.
- Да. Вы, похоже, думаете, что это противоречит моим мыслям, но я готов сделать всё, чтобы на трон взошёл сын Гембу и потомок Аматерасу, а Империя Восходящего солнца возродилась из пепла.
Дарлтон стоял и смотрел в огромное обзорное окно на успевшее стемнеть небо – в самом деле, почему он думает, что Кирихара должен был, как то противиться и хитрить? Он получил что хотел, этот старый хитрец станет одной из опор новой страны, столпов, доверенных и уважаемых лиц, наверное, приумножит своё богатство… Он может чуть ли не триумф торжествовать, черт раздери, а генералу Дарлтону, похоже, пора отправляться восвояси – дело сделано, приказ исполнен… Он уже стал поворачивать голову в сторону двери, когда понял, что есть ещё одна вещь, о которой он точно должен сказать:
- И ещё, разумеется, с этого дня вы должны прекратить всякое сотрудничество с Орденом чёрных рыцарей. Не важно, придёт завтра Зеро или нет, он уже проиграл. Так что вам было бы лучше сейчас назвать его имя – это стало бы хорошим началом и укрепило бы безопасность в вашей собственной будущей стране.
- Имя? Укрепило безопасность? Я думал, что он – в числе тех, кто приглашён на завтрашнюю церемонию, или вы так и не смогли внести эту неизвестную в ваши планы?
- Это не имеет значения. Вы знаете, кто он – назовите.
- Этот человек сражался за Японию. Вы хотите, чтобы я просто взял и выдал его? В скором будущем, можно сказать, уже завтра он может сыграть свою роль в её рождении.
- Вы забываетесь, Кирихара! Завтра… многое возможно завтра, но пока ещё мы живём сегодня, а сегодня в Зоне 11 есть группа изменников, которые подставляли, предавали, коррумпировали и убивали, есть власть, которая должна покарать их, есть… солдаты, которые умерли из-за него и из-за вас. И лучше вам не молчать. Имя?
- Вы верно сказали, что вы солдат – не переговорщик, генерал. Может быть, это даже делает вам честь… Я не знаю, кто скрывается под маской. Он встречался с моими людьми, встречался со мной, я этого не скрываю, но он не открывал лица. Этот его странный костюм хорошо скрывает фигуру, шлем искажает голос… мне не известен ответ на эту загадку.
Дарлтон был разочарован, сильно разочарован. Врёт ли Кирихара? Очень возможно, но как это проверить? Только настоящий и полноценный допрос может внести ясность, но Кирихара необходим на церемонии! Что ж, значит, завтра он снова столкнётся лицом к лицу с неизвестностью. Если, конечно, Зеро прибудет на назначенную встречу. А если нет? Что тогда? Мягкий свет луны и звёзд освещал ровным серебристым цветом зал. Генерал молча и не прощаясь вышел из комнаты.

***

+1

35

Часть 5

***

Он как будто вынырнул из очень глубокого омута – тёмного, холодного, но… он не чувствовал собственного тела! Перед глазами было белое туманное молоко, это было очень странно, так, как никогда у него не бывало – не явь, не сон, а некое странное между… Впрочем, никогда не бывало… у кого? Он вдруг с резкой, почти болезненной ясностью осознал, что не помнит собственного имени! Он не помнит, не чувствует, не видит – что вообще осталось, если всё это отняли? В голове было гулко и пусто. В голове? Он не ощущал и головы. В сознании. Иногда ни с того ни сего ему начинало казаться, что он не покоится, а крутится, или падает – не слишком долго, но достаточно, чтобы испытать настоящий ужас.
Трудно было сказать, сколько времени прошло. Время – вещь трудноощутимая сама по себе, а никаких ориентиров не было, но понемногу он вроде бы стал вспоминать… что то. Медленно, как, во всяком случае, ему казалось, постепенно, отдельные слова, какие то вспыхивающие и затухающие образы. Он… да, определённо он, а имя… Готфилд! Да, это его имя! Джереми Готфилд! И он… Как же он, чёрт подери, оказался в таком положении? Где он? Отчего. А потом стала приходить боль.
Сперва медленно, будто лёгкое покалывание, а потом быстро прилила волной, которая заставила бы скрежетать его зубы, если бы он волен был управлять сейчас своим телом. Он лежал, это точно, а ещё у него очень болело… всё. Ему казалось, что его прожарили на костре, как мясо, что он не может ничем пошевелить потому, что видно ничего и не осталось. Мясо… Какой то ещё продукт нагло вертелся у него в уме, но он не мог нащупать, не мог… Апельсин!!! Но почему? Да уж, наверное, именно так мог бы чувствовать себя апельсин, когда с него сняли шкуру. Какая же дьявольская боль!
Но что с ним случилось? Он… Зеро!!! Зеро? Проигрался в рулетку он что ли, а потом неудачно застрелился!? Нет – это что то другое. Он ведь военный, вспомнилось вдруг, он пилот найтмера, он сражался, он был ранен – воспоминания начали буквально толпиться и тесниться, так что он и вовсе перестал что-либо соображать. Это было вроде калейдоскопа, или как если бы вместо того, чтобы читать книгу страницу за страницей, вы неким непостижимым образом попробовали бы проглотить всё сразу. Боль вернулась и в голову, стала ещё рельефнее и резче ощущаться в теле – если до этого болело всё и будто бы в равной степени, то теперь он ,кажется, был уже в состоянии чувствовать свои руки и ноги… лишь для того, чтобы ощутить все различные оттенки боли в них. Но… он вспомнил!
ЗЕРО! ПРОКЛЯТИЕ! КАК!? Он был так близко! Что за красный дьявол преградил ему путь, чем он стреляет!? Он… Джереми Готфилд вероятно, перешёл некий критический предел, который мог потянуть почти убитый, страшно изуродованный организм, а потому на смену белому туману резко и полно пришла тьма. Последнее, что он успел подумать, было: о, кажется, так боли меньше, хорошо.
Очнулся он.. кто знает, сколько времени спустя? Очнулся и… открыл глаза! Вернее, на самом деле только один – левый глаз не мог видеть вообще ничего, только правый крохотной щёлкой взирал на мир, казавшийся мутным и до болезненности ярко сияющим – какая-то сильная лампа прямо над ним. А потом он вдруг осознал, что может слышать что-то – не много, глухо, не сразу ухватывая интонации и смысл, но всё же:
- ..это и в самом деле весьма амбициозная идея и…
- …ожоги до 80% кожи, страшные термические повреждения – он ведь почти что сварился, у него волосы сгорели на его собственной голове! На этом фоне пара переломов смотрится почти бледно. Довольно серьёзно повреждена нервная система… чудо, что до сих пор жив…
Джереми подумал – неужели всё это о нём?
- Именно это и даёт нам уникальные возможности. Его спинной мозг сильно повреждён, в обычных условиях это – тяжёлый инвалид, но то, что сделаем мы, я подчёркиваю, сделаем впервые – это может стать настоящим переворотом! Скажите, доводилось ли вам когда-нибудь задумываться о том, как вы дышите?
- Да.
- И что при этом происходило? Дышать становилось значительно труднее, не так ли? Но в то же время вы могли делать более или менее глубокие вдохи, задерживать дыхание и так далее. Наш головной мозг осуществляет прямой контроль над нашими конечностями, что позволяет нам осуществлять трудовую деятельность, осознанно отвечать на внешние раздражители… хотя бы рукой заслоняться от солнца, или мух отгонять. Задавались ли вы вопросом, почему у нас нет аналогичных возможностей по влиянию на работу наших внутренних органов?  Почему мы не можем сознательным усилием воли заставить быстрее переваривать наш желудок, или вырабатывать больше гормона какую-нибудь железу? Строение организма накладывает на это естественный блок! Наш собственный организм предохраняет нас от расшатывания такой тонкой и точно налаженной системы, какой он является! Наш эксперимент снимет эти блоки!
- Но ведь изначально речь шла о повышении когнитивных способностей подопытного?
Стоп, стоп, стоп! Уж не из него ли они собираются сделать подопытного кролика? Нет! НЕТ!!! Он хотел крикнуть, но понимал, что не может, что он – кусок мяса на столе, который эти невидимые для него господа будут готовить и фаршировать по своему усмотрению!
- Да, но приоритеты сменились по мере углубления исследований и нашего понимания, коллега. О, этот человек сможет творить удивительные вещи, скажу я вам! Например, представьте себе, что вы по собственному желанию способны вбросить себе в кровь порцию адреналина, причём куда как большую и быстрее, чем это происходило бы естественным путём. Что будет результатом?
- Сильное стимулирующее воздействие на организм, кратковременное увеличение мышечной силы, повысится скорость реакции, чувствительность рецепторов и выносливость, а также болевой порог.
- Именно. И не только это. Ускоренное по воле мозга свёртывание крови за счёт усиленного выброса тромбоцитов и образования белка-фибрина, что позволит выдерживать очень серьёзные проникающие ранения! Направленный и усиленный запуск регенеративных функций! И это – далеко не всё!
- Но, профессор, а как быть с тем самым, уже указанным вами моментом, что при подобном “прямом управлении” будет нарушена вся естественная система работы организма? Ведь такой человек сможет проявлять свои.. способности очень непродолжительное время, а затем неминуемо умрёт.
- А вот это – главная изюминка в технической стороне проекта. Взгляните на устройство этого аппарата – он будет подсоединён напрямую к мозгу испытуемого… Одну минуту, полагаю, что пора уже давать наркоз.
Протестовать было не чем, противиться – невозможно. Без крика, но со стылым ужасом Джеремия Готфилд провалился во тьму…
Чтобы выйти из неё другим. Это было похоже на его первоначальное состояние, но в чём то и противоположно ему: он был в некоем подвешенном положении, глаза его были закрыты, тело – недвижимо. Боль ушла – в самом начале он был почти счастлив этому. Он и спал и не спал одновременно – образы, то реальные, то фантастические – с каждым разом это становилось труднее разобрать, проносились мимо его мысленного взора, но он отделял себя от них. Больше того, каким то странным шестым чувством он точно мог сказать, что находится в большом стеклянном баке, вроде исполинской пробирки. Он иногда мог почувствовать, что кто-то входит, приближается, стоит рядом с ним. Жизнь его стала очень странной – он не ел, по крайней мере, это не было для него отдельным процессом, не справлял естественных надобностей, или, во всяком случае, не замечал этого, не спал в полном смысле этого слова. Время начинало превращаться в мучителя, для его сознания, оставленного наедине с собой. Толи всё тем же шестым чувством, то ли простой логикой Джереми Готфилд понял, что рискует сойти с ума. Нужно было что-то, что удержало бы разум, якорь, к которому можно всякий раз возвращаться. И он нашёл этот якорь – Зеро! Ненависть к этому человеку, жгучая, похожая на раскалённый до бела металлический прут, всякий раз ожигала его, когда он слишком глубоко погружался в дикий и странный мир самого себя. Джереми почти полюбил его ненавидеть. Он причина всему! Он дал старт безумию со своим проклятым вонючим апельсином! Он отнял всё – положение, честь, веру в себя, он почти убил его, он сделал его калекой, но… он просчитался! Джереми Готфилд вернётся – не будет же он всю свою жизнь сидеть в этой банке! А когда это произойдёт, то… он догадывался, что его готовят как некий проект секретной службы, или что-то в этом роде. Что ж, это его устроит – не хуже и не лучше другого, но он попросит, потребует, поставит непременным условием одно – он убьет Зеро! Ведь он же преступник, он враг, он убийца принца – они разрешат, они и создают Джереми таким, какой он теперь есть для чего то подобного. И тогда ни маска, ни все его безумные трюки не помогут – Джереми Готфилд чувствовал, хотя пока ещё и не имея возможности проверить её на деле, в себе огромную силу. Силу, которую Зеро испытает на себе! Он падёт! Он будет молить его о пощаде! А потом он умрёт!

***

У Эндрю Дарлтона давно так сильно не болела голова, причём и в прямом и в переносном смысле. От чего? Да от всего и сразу! После возвращения со встречи на Фудзи, продолжавшей давать всему какой-то особый неприятный осадок, спать, и, кажется, даже толком присесть ему не удавалось. Обязанности по обеспечению охраны Её Высочества мгновенно превратились в задачу обеспечения безопасности на церемонии вообще, тем более, что никто во всём свете не смог бы подсказать генералу Дарлтону к чему готовиться и чего ожидать, кроме самого Зеро, не склонного делиться информацией. Фактически именно на его плечи легла задача, которая была бы по-своему сложна даже без учёта их хитроумного и неуловимого врага: как сделать так, чтобы невиданное и не имевшее аналогов в истории последних лет что Японии, что Британии, мероприятие, в котором так или иначе будут задействованы десятки тысяч человек, скученные на только на первый взгляд кажущемся большим пространстве стадиона, остались целы и невредимы сами и не могли навредить никому другому?
Дарлтон был боевым офицером, имел представление, как нужно организовывать огневое взаимодействие частей, в каком  случае придержать, а в каком пустить в дело резерв, какую позицию избрать для обороны, но здесь он опять, черт раздери и тридцать три проклятия, он опять чувствовал себя некомпетентным! Изначально здраво и очевидно предполагалось, что основные обязанности по охране будут возложены на полицию, но кто-то из нобилей, уже как то прознавших про арест Хоппа и его причины (Уж не потому ли, что и сами были вовлечены в дело?), поставил под сомнение надёжность полиции в таких условиях – нет ли и там всеразъедающей коррупции, измены, угрозы? Проклятые же полицейские начальники в свою очередь моментально с этим мнением согласились – зачем брать на себя лишнюю ответственность и хлопоты, особенно теперь, когда так или иначе скоро придётся начинать карьеру в ином месте? Всё высшее руководство Зоны, разумеется, уже было оповещено о предстоящих больших переменах, а потому фигурально, а иногда и почти буквально, сидело на чемоданах. Не мудрено, что при появлении возможности переложить работу на армейских, а значит на него – на Дарлтона, они с готовностью это сделали. Ещё одним мотивом стало то, что в числе полицейских было больше жалованных, чем среди солдат, а самым главным страхом для большинства из ответственных лиц был вооружённый одиннадцатый, который мог быть распропагандирован Зеро, мог быть сторонником разбитой недавно Империи в изгнании, или мог быть просто психически нестабилен, наконец. Всё это было оговорено на совещании, которое состоялось уже за полночь. Генерал Дарлтон уже тогда понял, что помимо вполне очевидных сложностей его ожидают и совершенно неожиданные.
Вместимость главного стадиона Нового Токио составляла 78 500 человек, но это – на трибунах, разумеется, без учёта поля, на котором в обычных условиях и происходило действо. Но в этот раз всё было иначе – часть трибун за воротами (разумеется, убранными) с западной стороны была превращена в приподнятую платформу-сцену, в то время как поле оставалось полностью свободным, что, разумеется, резко увеличило количество мест. По примерным предварительным расчётам в таком виде на стадионе могли разместиться примерно 115 000 человек – огромная цифра, всё же, однако, радикально уступающая количеству желающих. Точную оценку дать было трудно, но по самым скромным подсчётам это должно было быть до полумиллиона человек, желающих стать свидетелями исторического момента из числа жителей одного только Нового Токио и совсем уж не поддающееся исчислению количество тех, кто специально для этого приехал из провинции. Некоторые, прибывшие целыми семьями, уже располагались на ночлег прямо на прилегающих к стадиону улицах, чтобы точно оказаться в числе тех, кто попадёт внутрь. Высказанная было кем-то мысль, что стоит использовать предстоящее событие с выгодой и пользой, напечатать билеты и продавать их за хорошую цену, была отвергнута по той простой причине, что это сходу посеяло бы жесточайшую рознь, среди будущих жителей новой Японии. К 6 часам утра, за 4 часа до открытия ворот, перед каждыми из них уже стояла очередь, но Дарлтон был непреклонен – безопасность должна находиться во главе угла – каждый входящий должен пройти процедуру досмотра и его не волнует, сколько из них успеет попасть на арену, 500 или 500 000!
Проверяющие на входе, производившие натуральный обыск, были первым, но, разумеется, далеко не единственным звеном в сложной цепи системы охраны. Генерал в отличие от остальных, убеждённых, что Зеро не рискнёт и носа высунуть, именно в нём видел главную угрозу. И будь он трижды проклят, если не сделает всё, что в его силах, чтобы к ней подготовиться! Вокруг стадиона расположились дюжина найтмеров и две сотни солдат, обеспечивая внешнее кольцо охраны, каждым воротам помимо досмотровой группы был приписан пулемётный взвод – первый уровень охраны. На каждой из прожекторных вышек самого стадиона располагались позиции наблюдателей и снайперов с мощной оптикой, главная задача которых была в том, чтобы используя господствующую высоту осуществлять наблюдение и давать точные сведения о происходящем внизу, а помост для выступления отделялся от публики построенной в два ряда линией гвардейцев из состава прибывшего из метрополии гвардейского Колдстримского полка – вторая линия. Наконец, непосредственно на помосте-сцене, оберегая принцессу и высоких гостей, находилось ещё десяток наиболее рослых солдат-колдстримцев, а так же профессиональные секьюрити и несколько агентов секретной службы в штатском. Казалось бы, система надёжная, но всё равно Эндрю Дарлтон постоянно искал способы сделать её ещё надежнее, а так же изъяны в уже составленной им самим диспозиции, чтобы немедленно их устранить. Это и стало одной из причин пренеприятного инцидента с полковником гвардейцем – графом Элфинстоном. 
Хотя, конечно, не только это, а ещё и уже тогда начавшая раскалываться голова, и копившееся раздражение, которое просто не могло не выплеснуться в какой-то момент, столкнувшись с очередной глупостью. За эту ночь Дарлтон успел повидать её предостаточно. Как человек, отвечающий за самый важный вопрос – безопасность, он был тем, чьему голосу отдавался приоритет при решении многих вопросов, но, будто этого мало, из-за этого каким-то необъяснимым образом генерал стал ответственным буквально за всё! Все считали, что именно к нему, как к главному, необходимо обращаться со своим вопросом, что именно он единственно способен дать их делу ход!
Его попросили выделить особую охрану для комментаторской будки, где собралась масса журналистов всех изданий, каналов и стран – он распорядился. Ему объяснили, что очень остро будет стоять вопрос с водой: десятки тысяч человек будут стоять на открытом солнце не один час – без неё может начаться просто эпидемия обмороков, но воду нужно тщательно проверить – вдруг агенты Ордена чёрных рыцарей добавят туда яд?  Дарлтон отдал приказ отряду химической защиты проверить подготовленные бочки. К нему буквально подскочил взволнованный человечек в пенсне: позади платформы для выступлений должны по плану висеть два равновеликих знамени – Юнион Джек и японский, но если британский флаг имелся в наличии, то вот флага Страны Восходящего солнца таких размеров внезапно не нашлось во всём Новом Токио – за последние годы в них, по понятным причинам просто не было нужды, а сшить за оставшееся время новый просто не успеют! Вроде бы, есть подходящих размеров стяг есть в Музее завоевания, снятый с одного из потопленных линкоров противника, но музей, а он относится именно к военному ведомству,  не желает его выдавать даже и на самый незначительный срок! Не мог бы господин генерал отдать приказ? Дарлтон удовлетворил и эту просьбу. Но поток жалоб, предложений, прошений и молений не прекращался – наконец, к нему подошёл напоминающий своими длинными вьющимися волосами пуделя главный звукорежиссёр церемонии и конспирологическим шепотом поведал, что он предполагал в самом начале дать сперва “Правь, Британия!” – ну, это само собой, а потом – гимн Японии, но тут ему сказали,  что он, вроде бы как, пользовался популярностью у сторонников Империи в изгнании – стоит ли его в таком случае вообще играть, вполне ли это благонадёжно? Эндрю не ответил ничего, но, видимо в его взгляде к тому моменту было нечто такое, что заставило несчастного пуделя стремительно отступить.
Уже этот этап страшно измотал и разозлил его, но после почти всё оставшееся до утра время он сверял и вносил правки в списки солдат, выделяемых для охраны арены – ни одного жалованного, ни одного солдата с взысканиями, только самые дисциплинированные и твёрдые! На итог у него стали слезиться глаза, но досье на все двести человек и 12 пилотов были им просмотрены и одобрены. И вот только после всего этого он познакомился с полковником Элфинстоном и его бойцами…
У Эндрю Дарлтона – боевого офицера, отношение к гвардии было в принципе не слишком хорошим – когда то это и в самом деле были лучшие в армии солдаты, храбро дравшиеся и  под командой Мальборо, и под руководством Веллингтона, но теперь… Паркетные воины, не знающие что такое день в окопе, не представляющие что нужно делать, если обходят с фланга, но вежливые, галантные, рослые и родовитые – сынки вельможных отцов, которые отправились в армию не чтобы послужить Британии, а чтобы послужить в Пендрагоне. Тем не менее, все свои мысли он, конечно, оставил бы при себе, если бы не начавшаяся по прибытия гвардейцев форменная ерунда. Во-первых, полк прибыл в полном составе – почти 800 человек, что было существенно больше, чем требовалось. Эндрю думал даже оставить половину в казармах в районе порта, но в последний момент сумел организовать экстренное переоборудование подтрибунных помещений стадиона в импровизированные казармы, чтобы там пусть и не слишком просторно, но сумели разместиться вся. Вскоре после этого к генералу Дарлтону прибыл вестовой (сам полковник, видимо, решил, что почтить его своим присутствием будет чрезмерной роскошью), который заявил, что полковник Элфинстон хотел бы ознакомиться с планом церемонии, а так же поинтересовался когда (не будут ли они вообще, а именно когда) офицеры полка получат свои апартаменты? Эндрю по возможности мягко – вестовой показался ему относительно неплохим малым, объяснил, что апартаментов не будет, что с планом полковника ознакомят тогда и в том случае, когда он, генерал Дарлтон, сочтёт это нужным, а так же предупредил, что  через пятнадцать минут он лично прибудет на арену, чтобы проверить готовность полка. Дарлтон ожидал, что это нагонит на спесивого гвардейца немного страха. Но был совершенно не готов к тому, что когда он приехал, то солдаты-колдстримцы уже были выстроены перед сценой, ровно и чётко. Полковник Элфинстон – крупный мужчина, с проседью в висках, идеально выбритый и подтянутый гордо отрапортовал, что вверенное ему подразделение построено, и, судя по всему, был убеждён, что на этом его обязанности оканчиваются, а так же твёрдо намерен продержать своих людей таким образом до самого конца церемонии – в тяжёлых медвежьих шапках на самом солнцепёке.
Это в конечном итоге привело Дарлтона в бешенство – Элфинстон был назван ослом, а так же было ясно потребовано, чтобы солдаты сейчас же сняли головные уборы и не надевали их до тех пор, пока гимн не откроет торжественную часть!
- Никак нет, сэр!
- Что вы сказали!?
- Я сказал, сэр, что мы не можем этого сделать. Наши головные уборы – знак отличия гвардейца, дарованные нам монархией за долгие годы служения, часть овеянной веками традиции, а потому мы не можем их снять.
- Вот как? Я уже сказал, что вы – осёл, так теперь самое время это повторить! Вы там в Пендрагоне совсем ума лишились? Тебя учили вообще, что если старший офицер отдаёт приказ, то его нужно выполнять!? В общем так – или вы сейчас же прекращаете этот цирк, или немедленно будете сменены на обычных солдат, а персонально вам светит гауптвахта!
- Простите сэр, приказ есть приказ, но…
- Никаких но! Вы думаете, что это – весёлый праздник, представление – как бы ни так! Мы здесь имеем дело с одним из самых хитрых, изобретательных и опасных преступников последних десятилетий! Он может нанести свой удар в любой момент, сотней разных способов, которые мы не сможем предугадать заранее, и если вы хоть на минуту утратите концентрацию, если вы начнёте обсуждать приказы, вместо того, чтобы выполнять их, терять время, вместо того, чтобы действовать, то вы имеете блестящие шансы отправиться на тот свет! А если и не отправитесь, но по вашей вине пострадают люди, тем более, Её Высочество, то я лично прослежу, чтобы вам этого не спустили, и, уверен, принцесса Корнелия тоже. Достаточно ясно, изложено?
- Вполне, сэр. Господин генерал, вы… очевидно, считаете меня глупцом – ваше дело, но не считайте нас трусами, сэр. Колдстримский полк выполнит любой приказ, отдаст жизнь за безопасность высочайшей особы!
- Что ж, я не меньше вашего хотел бы, чтобы эти слова были верны. Впрочем, лучше бы проверять не пришлось.
Слушать ответа Дарлтон не стал – дел было по-прежнему очень много, голова разболелась ещё сильнее. Меховые шапки стремительно, одна за другой снимались с голов… На арене и трибунах людей было уже очень много: старые, молодые, совсем ещё дети, одетые почти как лорды и очевидно нищие, группами и поодиночке, с флажками, фотографиями принцессы и пустыми руками – тысячи и тысячи одиннадцатых, с часу на час вновь становящихся японцами. Какая-то пара с тремя детишками ела рисовые шарики с неизвестными Дарлтону соусами и угощала ими тех, кто стоял рядом, низкорослый пузан с глазами-щелками с невероятно серьёзным, а оттого крайне комичным видом, смотря поверх голов (И как это ему удавалось при его росте!?) читал стихи, старик, настолько глубокий и дряхлый, что, казалось, он должен быть ровесником царя Соломона, на небольшой расстеленной циновке занимался японской гимнастикой, периодически выделывая такие вещи, что генерал поневоле задумывался – а сможет ли он сам, ещё не старый и здоровый, повторить что-то подобное и не свернуть самому себе шею?  А люди всё прибывали и прибывали медленным, будто бы тягучим, но нескончаемым и мощным потоком из всех входов…
Принцесса Юфемия приехала в 16 часов в сопровождении своего рыцаря. Казалось, что каждый шаг даётся ей легче, чем обычным смертным, а её глаза искрились самым настоящим счастьем. В белом с розовым платье она напоминала бы цветочный бутон, если бы не была такой подвижной. Сузаку Курурги пытался выглядеть строго, но это не слишком у него выходило. Он был одет в парадную офицерскую форму майора, совершенно, однако, не типичного для британской армии белого цвета. Решили сыграть на эффектах, на красивых образах? Интересно, кто и когда успел отдать распоряжение? Впрочем, Дарлтон, кажется, знал ответ на этот вопрос – этот помощник принца Шнайзеля – Кэнон, вроде бы, производил впечатление человека, способного учесть любую мелочь. В конце концов, среди одиннадцатых он стал знаменит именно как Белый рыцарь. Много ли он знает о том, какие радикальные изменения произойдут через считанные часы в его судьбе? Не похоже – не станет ли это проблемой? Впрочем, Эндрю, проблем у тебя хватает своих – на них и стоит сконцентрироваться. Нужно все же что-то сделать с проклятой головной болью…
К тому моменту, когда заветная таблетка была всё же найдена усилиями пары посланных на розыск солдат-гвардейцев, немедленно нашёлся новый раздражитель – к 16 20, ровно за 10 минут до официального момента начала, прибыл Тайзо Кирихара. Казалось, он вообще не изменился с момента вчерашней встречи – тот же сосредоточенный взгляд морщинистого черепашьего лица, та же бурая хламида, очевидно диссонирующая с окружающей торжественной обстановкой. А ведь от этого мерзавца сегодня зависит очень много – именно его слова должны стать решающим аргументом в признании подлинности наследника… Не может ли он в самый ответственный момент подложить свинью, провалить дело? Вроде бы, это не в его интересах – он гораздо больше выигрывает, чем проигрывает от воссоздания Японии, он и сам это говорил вчера. Так почему же Дарлтону упорно кажется, что Кирихара недоволен и нервничает!? Хотя, физиономист из тебя ещё худший, чем дипломат…
Ровно в 16 30 протрубили трубы (из мощных динамиков – было решено с целью экономии места на арене отказаться от живого оркестра), а затем прозвучали гимны, последовательно, британский и японский. Довольно много людей подпевало как первому, так и второму. Был зачитан заранее подготовленный текст от лица Его Высочества, премьер-министра империи, принца Шнайзеля Британского, где довольно таки издалека и очень дипломатично рассказывалась история британско-японских отношений, с тем, чтобы подвести слушателей к мысли, что все события последних десяти лет – нечто среднее между досадной случайностью и предательством традиций дружбы предшествующих поколений. Дарлтон почти не слушал – всё внимание его теперь было сосредоточено на прожекторных вышках по периметру – именно с них будет подан сигнал – взмах черным флажком, если будет замечена цель, если будет замечен Зеро.
Ещё утром все теле и радиостанции Зоны передали в своих новостных выпусках условия, на которых историческая встреча могла совершиться – наверное, никогда ещё столько людей и техники не было задействовано для того, чтобы донести информацию до одного единственного человека. К 17 00 один единственный человек, на одном транспортном средстве мог быть пропущен на стадион, в качестве особого отличительного знака должен был использоваться большой чёрный ноль, изображённый на борту, затем, уже на помосте сцены, Зеро должен быть подвергнут обыску, со своей стороны власти Зоны 11 обязываются не подвергать его аресту, не раскрывать насильно его инкогнито, не задерживать его в том случае, если он решит покинуть церемонию – таковы были положения, оглашённые несколько раз, последовательно и точно, и теперь Дарлтону оставалось только ждать, как и всем остальным…
Запись речи принца окончилась, наступила краткая пауза, сигнала не было, часы показывали 16 52. Может ли быть, что он всё же не явится? Ведь это и в самом деле станет началом конца Чёрных рыцарей – очень многие решат, что это – просто обычный страх. Дарлтон не понимал и сейчас чего же нужно этому человеку. Он понимал, что нужно таким, как Хопп, таким, как Кирихара – презирал их, ужасался, но в конечном итоге понимал. Он понимал, что нужно немцам и их Армии империи в изгнании – он видел это не столь давно. Но что всё же нужно Зеро? Как понять, как сделать прогноз, если не имеешь и представления, чего всё же хочет враг? Такой как Хопп на его месте давно бы уже бежал за границу или затаился на самом дне, но Дарлтон не верил ,что Зеро может поступить подобным образом. Кажется, он – Дарлтон, чуть ли не один среди всех верил, что тот явится, неужели же Зеро решил разбить это мнение? 16 58 – сигнала нет, вновь начала немного побаливать голова, Кирихара тоже напряжён, принцесса тоже явно сникла. Странно на самом деле – то, что человек, представляющий самую большую угрозу из тех, что остались на островах, самую большую опасность для их планов, похоже, решил не приходить их, похоже, печалит… Что ж, как бы то ни было, нужно продолжать. 17 часов ровно:
- Принцесса Юфемия, пора, - Эндрю постарался сказать это насколько возможно ободряюще. В конце концов, он – охранник, для него-то на самом деле теперь должен наступить момент облегчения, а вот принцесса действительно ждала Зеро, именно она и пригласила его сюда.
- Хорошо.
Что-то она ожидала от этой встречи? Что он покается? Что он протянет руку дружбы? Впрочем, как бы то ни было, теперь это уже не важно.
Принцесса собиралась уже сделать шаг к микрофонам, как вдруг Дарлтон увидел, нет, почти почувствовал, как покалывание в кончиках пальцев – сигнал, чёрный флажок взвился и, как бы дрожал на ветру. Зеро, Зеро приближается!
- Это Зеро! – сказал Сузаку Куруруги.
Теперь его видели все, весь стадион смотрел, как один человек в одном и том же направлении – на мощный, большой тёмный найтмер, конвоируемый по обеим сторонам парой Сазерлендов, но всё равно кажущийся мощнее их обоих. Какая-то новая экспериментальная модель: там, где у обычного найтмера были бы подвешены пулемёты и орудие, у этой зверюги было две прикреплённые под углом в 45 градусов башни с длинноствольными пушками, да и корпус был явно крупнее и крепче стандартного. Ведь наверняка это украденная у британской армии машина! Первое появление – и сразу пощечина! Второй было то, что Зеро стоял прямо на корпусе, держась рукой за сенсорную “голову” – значит сам найтмер вёл кто-то другой – условия, на которых Зеро мог появиться, уже нарушены! Тем временем, темная громадина медленно приближалась к помосту. Дарлтон смотрел прямо на него и чувствовал то, что давно, уже не один год назад, ощущал на охоте в бенгальских джунглях. Тигр надвигался… хотя, конечно нет, не тигр – некто куда более опасный. Эндрю кинул взгляд на строй гвардейцев – даже не вглядываясь, генерал уловил страх, напряжение, искажавшее черты. Он явился!

***

+2

36

Часть 6

***

- Он все же пришёл! – лицо Её Высочества выражало неподдельную радость.
Сам же Дарлтон не знал точно, что думать на этот счёт. Так или иначе, но если он прибыл, то сегодня всё должно закончиться. Может быть, он всё же более трезвый и расчетливый человек, чем мог сперва показаться? О чем вообще будет вестись разговор – об амнистии для ОЧР, о месте в правительстве, о каких-то подробностях в будущем государственном устройстве? Всё это, конечно, важно, но по сравнению с теми целями, о которых он ещё так недавно заявлял, смотрелось как то мелко…
- Ты смирился со своим поражением? – Эндрю не заметил, как произнёс это вслух.
Зеро приближался, его тёмную боевую машину и сцену отделяли уже считанные метры. Что бы он ни хотел, но не него сейчас направлены пушки двух найтмеров, десятки стволов гвардейцев, окуляры винтовок снайперов – даже если диверсия и случится, то сам он будет обречён.
- Добро пожаловать, Зеро! Добро пожаловать в Зону Япония!
- Юфемия Британская, я искренне хочу с вами побеседовать!
- Со мной?
- Да, с вами наедине!
Наедине? Что он задумал? Взять её в заложники? Впрочем, нет, это всё равно не оставит для него шансов. Может быть дело в том, что те вещи, о которых он хочет говорить, не должны стать достоянием публики? Если все те тысячи японцев, собравшихся здесь, услышат, как тот, кого они ещё недавно считали народным героем, прагматично обсуждает условия капитуляции – что останется от их веры в него?
Зеро сошёл с найтмера на помост – высота оказалась как раз примерно равной. В этот же момент справа и слева от него появились люди в штатском. Обыск был произведён по всем правилам, но вот сотрудник секретной службы убрал руки:
- Очевидных поводов для беспокойства не замечено.
- В таком случае сюда, пожалуйста, - принцесса указала рукой на небольшой помещение для отдыха, оборудованное за сценой.
- Ваше Высочество, опасно оставаться наедине с этим человеком. По крайней мере, позвольте мне сопровождать вас!
- Всё в порядке. Доверься мне.
Быстрым и уверенным шагом принцесса прошла вместе с Зеро со сцены. Похоже, она совершенно его не боится? Дарлтон понимал умом, зачем это могло понадобиться, но перспектива оставить Её Высочество одну с этим человеком, невозможность видеть, а значит понимать суть ситуации – всё это действовало на нервы. Сузаку… вряд ли он догадывается об этом, но со стороны уже можно видеть, что она говорит с ним  не так, как должна говорить принцесса с рыцарем – “Доверься мне”. Догадывается ли Зеро о том, чем должна окончиться сегодняшняя церемония? Проклятые вопросы – побольше бы ответов…
Сузаку меж тем как то странно уставился на найтмер Зеро. Впрочем, почему странно, наверное, сравнивает это чудо техники со своим Ланселотом, в конечном счёте он – пилот. Вдруг он резко и быстро подбежал к машине, вытянул руку вперёд. Что за чёрт? Что он там заметил? Дальше, Дарлтон и сам не понял, как это могло так получиться, он увидел… девушку, стоящую около открытого люка боевой машины. Всё ясно – можно было догадаться и раньше – если Зеро стоял снаружи, то кто-то же должен был и пилотировать, а теперь Сузаку пытается не пустить пилота на сцену. Всё верно, пилот условиями не предусматривался, но как могло так выйти, что он не увидел момента, когда тот появился? Девушка предстала перед Дарлтоном как то сразу, словно вышла из-за невидимой ширмы. Задумавшись об этом, генерал не сразу осознал, что Сузаку Куруруги стоит, не двигаясь и в странной позе уже несколько секунд, а потом он вдруг начал заваливаться набок!
Охрана подскочила к нему со всех сторон, а Дарлтон проклял самого себя – какой же он дурак! Много ли знает Зеро о том, что должно произойти сегодня! Чёрт подери, он знает всё! Знает и наносит нокаутирующий удар! Сузаку Куруруги – вот главное звено, а равно и самое слабое – единственно возможный претендент на возрождённый японский престол, любовь Её Высочества, человек, полностью лояльный Британии и популярный в Японии. И теперь, похоже, он выведен из строя, убит! Откуда взялась эта девчонка-пилот! И… тридцать три проклятия, чем занимаются агенты секретной службы, почему они тоже встали, как вкопанные!
По счастью, массивный корпус найтмера прикрывал от публики падение Сузаку – это было видно только со сцены. Но сам факт каких-то странных и внезапных перемещений не мог остаться вовсе незамеченным. Ряд солдат-гвардейцев заколебался, как будто его окатила прибойная волна. Дарлтон хотел было уже и сам встать и  лично разобраться, что же случилось – Куруруги лежал неподвижно, но крови вроде бы не было – она сразу же стала бы явно видна на белой ткани мундира, как вдруг всеобщее внимание захватило новое событие: из помещения за помостом выбежала принцесса Юфемия – быстро, без оглядки, прямо к кромке сцены и микрофонам… одна!
- Вице-наместница, где Зеро!? – Дарлтон вскочил, как ужаленный. Что-то творилось вокруг, что-то явно неправильное, опасное, но он не мог успеть, не мог ухватить за хвост ситуацию.
- Вы, все кто называет себя японцами, у меня к вам просьба: не могли бы все, пожалуйста, умереть?
Что!? Это было… ненормально, невероятно… как удар под дых. Он, наверное, ослышался, но нет же, он слышал слово “умереть” очень четко! Может быть это неудачная шутка? Оборот речи? Эта фраза настолько не вязалась с Юфи и тем, что он о ней знал, вообще со всем происходящим, что на секунду Дарлтон подумал, что он, наверное, всё же не смог справиться со сном после безумной ночи и всё это – всего лишь бред, мираж? Эндрю резко и сильно моргнул, потом ещё и ещё раз – всё осталось прежним. Не может быть!
- А, я надеялась, что вы покончите с собой, но вы не можете, да? Что ж, тогда… Солдаты, убейте их всех, пожалуйста! Уничтожить их!
Теперь сомнений быть не могло! Это безумие было правдой. Но как!? Почему!!? Что там произошло в эти несколько минут между ними!!? Краем глаза генерал увидел, что Зеро выбежал на помост, приближаясь к микрофонам, но сейчас даже он не был самым главным. Стадион заволновался – они тоже услышали и тоже, наконец, поверили. Кто-то из гвардейцев стал поднимать стволы штурмовых винтовок. И это сейчас ещё и транслируется на весь мир!
- Выключить микрофоны и камеры!
Дарлтон прыжками, вроде тех, какими он уходил от атаки бенгальских тигров, стал приближаться к принцессе. Зеро, кажется, бежал туда же, но несколько дюжих гвардейцев в красных мундирах перерезали ему путь. Тем временем, Юфемия вдруг вскинула руку, в которой был зажат какой-то предмет – маленький, неказистый, без характерного металлического блеска, но Эндрю скорее интуицией узнал в нём пистолет. Грянул выстрел. Настала тишина… которую несколько секунд спустя прорезал безумный женский вопль. Мужчина в яркой цветной рубашке медленно сползал с сидения на землю, кровь, кажется, лилась только для того, чтобы сделать его облик ещё ярче и праздничнее своей алой краской. На лице у него застыло выражение крайнего изумления. Он был мёртв.
- Давайте, солдаты, поторопитесь!
Дарлтон поравнялся с ней, схватил за плечи и даже немного потряс – это какое-то помешательство, она не могла сделать этого сама! Может быть какой-то наркотик? Что этот чёрт с тобой сделал?
-Принцесса Юфемия, что на вас нашло! Прекратите, пожалуйста! Это… - договорить он не смог – резкая и сильная боль пронзила живот, слово в него налили раскаленного металла. Она выстрелила в него! Она выстрелила! Дарлтон рухнул на колено, но всё ещё старался её не отпускать. Вид у принцессы был удивительно спокойный, а глаза как бы обращены в себя, как если бы она что-то читала в уме…
- Простите, но мне надо убить всех японцев. А теперь ну же, британцы!
Дарлтон из последних сил пытался бороться, но боль в животе жгучими волнами дошла до головы, которая вновь, как раньше, буквально затрещала, затем закружилась, запрыгали светлые и тёмные пятна. Последним, что Эндрю увидел, был приближающийся дощатый пол, а последним, что услышал – звуки редкой, но всё учащающейся пальбы…
Он очнулся резко и как-то сразу. Боль всё ещё была ужасной, на губах был привкус крови, меньше всего на свете ему хотелось шевелиться, но генерал Эндрю Дарлтон заставил себя вновь приподняться, одной рукой опираясь на поверхность сцены, а другой – на собственное колено. Глазами, ещё немного мутными, он огляделся. Ни Зеро, ни принцессы он не увидел. Но всё же картина, представшая перед ним, заставила его застыть в этой неудобной и болезненной позе. Эндрю похолодел – он бывал и в бою и на охоте, видел много лиц смерти, но такое было впервые. Вся арена превратилась в… кладбище? Бойню? Нет! Что-то более страшное. Тела переплетались, как часть какого-то дьявольского орнамента, в невиданных позах, под безумными углами торчали ноги и руки, почти не было мест, где из-под груды убитых проступала бы земля. В некоторых местах оторванные выстрелами поверх трупов лежали гирлянды из британских и японских флагов, которые висели по кромкам трибун. Это напоминало чудовищный и невероятный праздник убийства. В лужах крови, из которых текли и перетекали, сливаясь и образовывая пенящиеся запруды, ручейки, лежали портретики Сузаку Куруруги и насквозь пропитанная алым гвардейская медвежья шапка. У левых ворот перед пулемётной позицией высилась… гора? Волна? Колоссальная куча из стремившихся к выходу людей, у многих из них руки были вытянуты в ту сторону, как если бы все они пытались схватить что-то одно на всех, и, видимо, затянуть в преисподнюю. Поверх всего стоял стон, громкий, протяжный, сливающийся стон умирающих, раненых, заваленных, превращающийся в единый скорбный гул, подобный шуму морского прибоя, казалось, что стонет сама атмосфера, пространство вокруг. Радостно и бойко пролетела связка воздушных шариков, чтобы зацепиться за чью-то отстрелянную ногу. То и дело раздавались короткие очереди и Дарлтон увидел, что есть ещё живые, кроме него, на этом бенефисе и торжестве Танатоса - здесь и там небольшими группами бегали, или, напротив, прохаживались не спеша гвардейцы, раз за разом открывая огонь. Кто-то, он видел это, падал с трибун вниз, как в нижние круги Дантовского ада, иные прыгали специально в тщетной надежде всё же бежать. В самом центре безумным демоном крутился найтмер, поливая всё вокруг огнём пулемётов, редкие вскрики быстро смолкали, как бы тонули в общей атмосфере ужаса. Неужели всё это сделали мы? Британцы… британские гвардейцы, представители оплота цивилизации, по приказу… совсем ещё девочки, обезумевшей неизвестно отчего!?  У Эндрю застучали зубы. Он видел, как кто-то из одиннадцатых бежит совсем недалеко от подиума… но вот он оскальзывается на чьей-то крови, падает, а вот уже его тело прошито как минимум тремя очередями пуль.
- Стойте! Остановитесь!!! ОТСТАВИТЬ!!! – Эндрю думал, что кричит в полную силу, но в реальности он быстро понял, что его собственный, странно искажённый болью голос выдаёт от силы половину от своей обычной громкости – его лёгкие просто отказывались набирать необходимое количество воздуха.
Но всё же он продолжал. Боль усиливалась, он терпел:
- Прекратите! Стойте!
Даже ближайшие группы не слышали его, не говоря уж о тех, кто был на противоположных трибунах. Он видел, как маленький мальчик стоит над парой трупов, рыдая, как пуля бьет точно в голову, как он оседает… Резкий приступ боли заставил его обеими руками схватиться за живот, подступила тошнота, он едва не упал. Эндрю Дарлтон стиснул зубы и запрокинул голову. Он увидел небо… удивительно и чудовищно мирное голубое небо, пересекаемое группой из эдак дюжины птах. Небо… что за безумные испытания ты нам посылаешь!? Но что же делать? Эндрю попытался оценить собственное состояние – боль, сильная, но, вроде бы, больше ничего. Он жив, он не истекает кровью, вероятно, пуля и без того слабенького пистолета Юфи ударилась о какую-то кость в районе таза, заставила её треснуть, а то и расколоться на острые болезненные куски, но органы целы. Юфи… Что же с тобой случилось?
Дарлтон хотел найти её, но быстро передумал – в этом кровавом хаосе он может искать её сколь угодно долго, а, кроме того, что будет, когда он найдёт? Вдруг она вновь станет стрелять? Отдаст приказ стрелять? Не убивать же её, но что же, как же… Да! Он должен найти Корнелию! Должен доложить, предупредить! Британская Львица, фельдмаршал, генерал-губернатор – она положит конец этой катастрофе! Ему… нужно… дойти… до найтмера!!! Эндрю… встал! Не сразу, схватившись вновь за живот, а мир опять чуть не заплясал в глазах, но он встал, а затем медленно побрёл к кабинке для отдыха за помостом – там есть запасной выход, там его найтмер, там надежда…
Он хромал, медленно и трудно давался каждый шаг. Как же всё же вышло всё это? Гвардейцы! Проклятье! Почему они послушали это безумие, почему!? Потому, что у них не было опыта, потому, что их учили во всём повиноваться членам Фамилии, а главное – потому, что они боялись, а страх делает жестоким более, чем что бы то ни было другое. А они боялись – боялись Зеро, его тайн и репутации, боялись японцев-одиннадцатых и не доверяли им, боялись диверсии, боялись за собственные жизни, боялись пропустить критический момент…  Дарлтон с ужасом понял, что и он сам невольно подогрел этот страх.
Но что же Юфи? Всё, что он успел о ней узнать, всё, что в ней было – как она выглядела, что делала и говорила – всё вопило против происшедшего, всё, кажется, всё делало это немыслимым, но это был факт! Почему? Почему!? Что он сказал? Что мог успеть Зеро сказать за те считанные минуты, что превратило Юфемию в другого человека!? Да и сам Зеро – он же, вроде бы, сражался за японцев… Не понятно! Возможно… состоялась подмена! Юфи подменили на...  другую, похожую, прооперированную, найденную в Европе, да где угодно… Дарлтону безумно хотелось верить в это, хоть он и понимал разумом, что это было невозможно. А главное – он видел её, видел вблизи, на расстоянии протянутой руки – тут не могло быть ошибки и обмана. КАК!!?
Боль не желал уходить – шаг, ещё шаг… Он уже скоро будет на месте… Но – фигура! Фигура в тёмном плаще! Зеро!!! Он, похоже, прячется здесь! Ну так что ж, его нашли! И теперь он всё ему расскажет, за всё ответит! Зеро, похоже, не видел его. Дарлтон медленно достал пистолет из кобуры – вдвое тише, чем даже в лучшие охотничьи годы, навёл его прямо на голову врага и… промедлил. Он хотел знать. Он должен это знать:
- Зеро, подонок, что ты сделал с принцессой Юфемией!?
Зеро медленно повернулся. Он приподнял вверх руки, но молчал.
- Ну!?
Вдруг, у него в маске словно бы открылся глаз. Маленькое окошко, в котором что-то сияло, как искра. Дарлтон хотел было крикнуть, чтобы тот бросил сейчас же глупости, или он будет стрелять. На самом деле стрелял бы он в любом случае – этот человек не должен был уйти с этого пира смерти живым – только дать ответ, но вдруг… Это было… странно. Как если бы подул ветер – лёгкий, но всё крепчающий… прямо в голове. Он хотел выстрелить, но уже не мог. Эндрю Дарлтон почувствовал, что его как бы влечёт куда-то, фигура Зеро заслонила, кажется, всё, а потом…

***

Она стояла около камина в комнате Юфи и не могла пошевелиться – чтобы сделать движение разум должен отдать команду телу, а у него даже и на это не хватало сил. Да и зачем, к чему? Британская Львица не знала, как оказалась здесь и долго ли стоит. Корнелия смотрела в огонь, почти не мигая, пламя горело жарко, но не могло согреть – ей было холодно, очень холодно в натопленном помещении, и холод этот шёл изнутри. Она стояла в комнате Юфи… вернее, в бывшей комнате, хотя даже эта маленькая черта, этот отголосок той большой и чудовищной мысли, заставлял принцессу зябнуть ещё больше, маленькими ледяными иглами впивался в сердце. Юфи больше нет… нет больше… больше нет – это не укладывалось внутри, большое, чёрное, тяжёлое оно давило все остальные мысли, обращало их в ничто и заставляло голову гудеть, как старый колокол от удара. И всё же это было правдой, безумной и необъяснимой правдой. Юфемию убили, её убил Зеро, и она не смогла этому помешать…
В начале… Что было в начале? Последующие события затмили, почти сожгли предшествующие воспоминания… Она отдавала последние распоряжения в качестве генерал-губернатора Зоны 11, прежде всего по вопросам отбытия частей британской армии, судьбе военного снаряжения, начале вывоза имущества официальных учреждений и порядке завершения ими своей деятельности – сейчас всё это не было окрашено ни одной краской, а просто звучало в голове почти без смысла. А потом вошёл Гилфорд – без предупреждения, бледный, странный, не похожий на самого себя. Он говорит, а она не верит, чуть ли ни в первый раз не верит своему рыцарю: он получил сразу несколько сообщений, церемония сорвана, на стадионе стрельба, нет, стреляют не Чёрные рыцари, а наши гвардейцы из Колдстримского полка… прямо по собравшейся толпе… по приказу Её Высочества Юфемии. Он говорит отрывисто и хрипло, с усилием, произнося слова явно стараясь самому не вдумываться в их невероятный и пугающий смысл.
- По приказу Юфи? Это невозможно! Она… она любит японцев, она должна стать их императрицей, она никогда… Этого не может быть – это дезинформация. Каковы источники? Нас вводят в заблуждение. Необходимо проследить путь распространения этой лжи и строго покарать тех, кто её распускает.
Гилфорд стоит навытяжку с широко раскрытыми глазами, он похож на больного горячкой, он стоит молча несколько секунд и не может… не может, кажется, сам поверить в то, о чем говорит:
- Выше Высочество, я не стал бы сообщать вам о лжи… о столь чудовищной лжи… если бы не опасался чего то много худшего. Нет связи с генералом Дарлтоном, в городе слышны звуки выстрелов и замечены бегущие со стадиона одиннадцатые, сразу несколько гвардейцев так же бежали со стадиона и в один голос уверяли первых попавшихся им в городе солдат и полицейских, что там творится кровавое безумие, что приказ, который они получили, не может быть отдан человеком в здравом рассудке, что… Один из них, капитан гвардии Куимби, связался с резиденцией генерал-губернатора по радио… Все они повторяют одно и то же. Боюсь, что их слова… должны быть близки к правде. Что-то произошло…
Корнелия почувствовала, что всё вокруг словно бы в летний зной в пустыне стало зыбким и напоминающим мираж. Как? КАК!?
- Сэр Гилфорд, вы… я приказываю… срочно, - слова стали лёгкими и пустыми, как воздушные шары, в них не было смысла… Она посмотрела ему прямо в глаза, словно надеясь помимо не дающих ничего слов найти ответ прямо там: Гилберт, вы… вы и сами знаете Юфи много лет, вы видели её и были с ней и в радости и в печали, вы знаете что она из себя представляла – как вы можете верить во всё это!? Как это может быть правдой!? Юфи никогда в жизни не отдала бы приказа убить одного человека, даже и самого ужасного, потому что непременно нашла бы в нём что-то… как может быть, чтобы она хладнокровно приказала истребить десятки тысяч ни в чём не виновных людей?
- Я не могу знать, Ваше Высочество. Я… правда не могу, но мы должны что-то предпринять…
Потом события стали развиваться с быстротой и неотвратимостью скоростного поезда-экспресса, а более всего напоминали безумный, бредовый сон: один за одним стали приходить доклады об атаках противника, о том, что город начинает напоминать растревоженное осиное гнездо, о вспыхивавшем повсеместно пожаре насилия, об убитых, о том, что какие то подразделения в красных гвардейских мундирах движутся по улице и расстреливают всех, выглядящих не как европейцы. Она должна была, вынуждена была… сконцентрироваться на сборе войск, на том, чтобы внести крупицу порядка в расплескавшийся, вышедший из берегов океан хаоса. Она устремилась на своём найтмере в район порта – нужно сорганизовать бойцов, нужно, чтобы они прекратили погрузку, нужно, чтобы они сохранили порядок, сохранили вооружение, чтобы был тот, кто сможет отдать команду в тот момент, когда их захлестнёт и закрутит в водовороте всего происходящего. Она неслась с безумной скоростью, но мысли её были не здесь. Юфи! Где Юфи!? Что с Юфи!? И что с ней вообще могло произойти…
Голос Гилфорда, её верного рыцаря, который вместе с отрядом Гластонцев был отправлен на поиски, с приказом любой ценой найти и доставить в безопасное место принцессу Юфемию, зазвучал внезапно и взволнованно, слишком взволнованно для такого сдержанного,  дисциплинированного, немногословного человека, как он:
- Ваше Высочество…
- Ещё не связались с Дарлтоном?
- Нет. По докладам, он был ранен… Генерал-губернатор, мы… получили срочное сообщение с Аваллона.
- Аваллона?
- Принцесса Юфемия… она там, её доставил из госпиталя на берегу на вертолёте её рыцарь – Сузаку Куруруги. Учитывая то безумие, которое сейчас происходит в Новом Токио, это, похоже, был правильный выбор – там наиболее безопасно, кроме того, там, вероятно, лучшие медицинские средства из доступных, там смогут позаботиться…
- Что с Юфи!? ЧТО С НЕЙ!?
- Ранена. Боюсь, что достаточно тяжело. Она… она потеряла много крови. Корабль находится более чем в ста милях от нашего побережья… В неё стрелял Зеро – Куруруги сообщает это, он едва сумел вывезти её в госпиталь при 7-м маневренном полку королевского бронекорпуса, но там начался бой – её срочно прогрузили на единственный имевшийся там вертолёт и доставили на Аваллон.
- Она сообщила что произошло? Что… что заставило её?
- Её Высочество… она сейчас неспособна говорить. Она не приходит в сознание, её подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких, там трудятся все корабельные врачи, но сейчас нельзя… быть уверенным.
- Я лечу туда.
- Что?
- Я лечу туда. В резиденции тоже есть вертолёты, Аваллон подходит для организации командного пункта… я должна её видеть, должна узнать, должна помочь…
С этого момента мысли тогда и воспоминания теперь путались. Корнелия Британская развернула найтмер, она была уже на плацу у главного входа, когда вновь появился голос Гилфорда… нет… не его – чужой, полуживой, деревянный. Он так и не смог сказать этого тогда – сказал врач. Он начинал так многословно: большая кровопотеря, пробитое лёгкое, повреждённая аорта, какое-то общее странное состояние организма. Она пришла в себя, говорила с майором Куруруги, даже улыбалась… но оптимизм оказался преждевременным, ему очень жаль, медики Аваллона предпринимали всё, что в нашу эпоху в силах человека, тем более, что речь шла об особе королевской крови… Он говорил и что-то ещё – мусор, песок, сухая листва. А потом сказал коротко и просто – Юфемии Британской больше нет с нами. ЮФИ. БОЛЬШЕ. НЕТ. С этого момента Корнелия перестала уже что-либо помнить. Она здесь – в комнате у камина, стоит, не может понять зачем, не может двигаться, не может даже плакать – нет сил, нечем и незачем.
Юфи. Именно сейчас Корнелия как никогда ярко могла вызвать в воображении её образ – ничто другое не мешало ему и его не заслоняло: черты её лица, её походку, ясную искристую чистоту её глаз, шёл волос, звонкий смех – и каждая чёрточка била в самый центр души, кричала и возглашала – больше нет. Больше нет и никогда не будет. Как? За что? Корнелия понимала кто, как и за что мог бы убить её саму, Шнайзеля, даже несчастного покойного Кловиса… Но Юфи – она за всю жизнь не пожелала зла ни одной живой душе, любила самый этот мир так искренне и истово, что ни секунды нигде и никогда не сомневалась в конечной победе добра. Юфи, которая любила и их самих, этих одиннадцатых, не благодаря и даже не вопреки, а просто потому, что они тоже люди. Любила и с детской настойчивостью и непосредственностью своей мечтала сделать их счастливыми. Детской… Ей было 17. Почему? За что так рано? Почему она не сумела её уберечь!? А ведь это было для неё самым главным, самым важным, самым дорогим её сокровищем! Она была лучше всех нас, но называла саму себя никчёмной в скромности. Почему она не защитила её? Почему не умерла, закрывая её своей грудью!? Почему её не было рядом!? Корнелия всегда боролась и делала всё, что в её силах, чтобы защищать: Британию, её людей от всех ужасов, какие только может преподнести война, своих собственных солдат, которые надеялись на неё порой почти как на чудо, но всё это было не просто так, не само по себе – Юфи персонифицировала всё это. Юфи… Корнелия, Британская Львица, чёрт бы побрал, фельдмаршал, командующий, воин… Ведь это она враг Зеро, она стояла у него на пути, она! Почему он убил не её а Юфи? Убил Юфи и вместе с ней веру в то, что есть что-то лучшее, истинное, что спасает своей добротой наш жестокий мир. Заслуживает вообще этот мир спасения, если он убил её в несчастных 17 лет?
А в ней было столько жизни, жизни, которой хватило бы на двоих, на троих, на тысячу. Она не дожила до свадьбы, не познала счастья материнства, не успела даже услышать “Да” от Сузаку Куруруги, как того мечтала. А ведь она хотела вместе с Корнелией репетировать вальс! Раз, два, три… раз, два, три… Этот нехитрый мотив рефреном стал звучать в уме Корнелии, сперва милым голосом Юфи, но постепенно превращаясь в голос Зеро, а потом и вовсе в нечто громоподобное, в удары титанического молота. Огонь камина показался преддверием пламени преисподней, а Корнелии и самой хотелось провалиться под землю от горя и стыда. Она не уберегла её! Не спасла! Как она смела!? И чего в этом случае стоит?
Но в тот момент, когда она почти уже возненавидела себя, её вдруг вновь отчётливо увиделась Юфи, даже не нынешняя, а совсем ещё девочка, маленькая девочка 12 лет, вспомнился тот чудесный, безвозвратно прошедший день на пронизываемой солнечными лучами алее парка в Пендрагоне. И её сестрёнка указывает ей рукой на сердце и говорит, что очень важно, чтобы вот тут точно ничего не болело, потому что там может болеть не только тело, но и душа…
- Прости… Прости меня, Юфи.
- За что? Я маленькая и глупенькая, я ещё очень многого не понимаю, но я горжусь тобой, ты замечательная, а я никчёмная
- Не говори так! Нет!
Лицо Юфи вновь стало пропадать, но, чудесным образом, с нею пропала и первая невыносимая боль. Она… она не обвинила бы меня. Она… Корнелия вдруг поплыла по волне воспоминаний, старых, добрых, даже и сейчас ещё добрых, оставшихся прежними, когда всё, кажется, потеряно невозвратимо. Она видела Юфи и возрасте трёх лет, и совсем недавно. Видела, присутствовала незримо в тех сценах, где та делала самы е простые вещи, была собой, но в то же время была тем самым маленьким добрым чудом… Память – вот что осталось от Юфи. Не всё погибло! Нет! Память…
НО ВЕДЬ ЕЁ БУДУТ ПОМНИТЬ КАК УБИЙЦУ! Эта мысль! Эта мысль! Она кинжалом впилась в сердце, она отравила ядом последнее сокровище. Она… она и в самом деле убила их, отдала приказ их убить – теперь уж это несомненно – отдельные куски воспоминаний с подтверждением этой страшной правды вернулись к ней.Лишь она знает её настоящую, а остальные будут её ненавидеть! Ненавидеть заслуженно японцы, которых она лишила близких и родных, ненавидеть британцы, за то ,что она была у истока всего происходящего безумия, ненависть эта переживет годы и десятилетия, проникнет в книги, ведь Юфи – принцесса, отравит память и имя её у многих поколений вперёд, которые будут её проклинать! ЗЕРО! Он не только убил её! Он каким то дьявольским, сатанинским образом исказил её, украл самую её суть, сверхчеловеческим образом заставил сделаться полной противоположностью себе самой и это затмит все предшествующие годы её жизни. Останется только это – кровь и смерть, больше ничего.
Корнелия не почувствовала даже – поняла с полной отстранённостью, что падает, но даже и не пыталась удержать равновесия. Боль от удара была столь слаба, столь несравнимо слаба по сравнению с внутренней, что не значила ровно ничего. Мыслей не было, больше нет, желаний не было, слёз не было, хоть глаза и были влажными и всё вокруг плыло – она кусала до крови губы и смотрела в огонь. Он – не человек. Он – сатана. Он убил Юфи, потому, что она была противоположна тому, что он несёт в мир. Он победил. Да с ним и нельзя бороться. Огонь вспыхнул особенно ярко, но вскоре погас. А может быть и не вскоре – течение времени потеряло для неё значение. Всё потеряло своё значение. Всё, во что верила, за что сражалось, что любила Корнелия Британская было мертво или умирало. Пепел был в камине, пепел был в душе. Та пружина, которая сжималась в ней в самых страшных боях, но вновь отпускала с Юфи, теперь не сжалась, нет – она была порвана. Сумерки и тьма сгущались вокруг… Если бы сейчас её пришли убивать, то она, смелая и решительная Британская Львица, даже и не пошевелилась бы – было всё равно.

***

+1

37

Часть 7

Она даже представляла это себе: вот распахивается дверь, вот врывается группа черных бойцов, наставляют оружие, кричат, а потом стреляют. Быстро, просто… почти облегчение. Разум не может долго пребывать совершенно пустым, а мысли о Юфи, обо всём, что было теперь в этом имени, были настолько непереносимы, что Корнелия стала на разные лады продумывать и дополнять подробностями, то одной, то другой, воображаемую сцену собственной смерти – так, кажется, должны делать и эти здешние рыцари-самураи. Не сразу, но в какой то момент появилась мысль, что убийцы должны будут прорваться через охрану, прежде, чем войти сюда. Охрану они, конечно, тоже должны будут отправить на тот свет. Они вообще любого британца сейчас, очевидно, с радостью туда отправят. В то самое мгновение, когда всё это представилось её уму, до слуха принцессы долетели глухие и гулкие звуки разрывов – бой постепенно подкатывал к резиденции свой огненный вал…
На самом деле канонада иногда доносилась и прежде, но именно это сочетание, эти два факта, сложенных вместе, смогли произвести действие на её измученное сердце. Она подумала о том, что станет с солдатами, охраняющими резиденцию, что станет с остальными бойцами, разом оказавшимися вместо мирной отправки на родину в городе не просто враждебном, но преисполненном самой лютой, безжалостной ненавистью, что станет со всеми живущими здесь британцами вообще – им даже и бежать то некуда – позади океан? На самом дне души Британской львицы в боли и пепле вновь затлел, зажегся огонёк, слабый, но ровный - последнее, что было там, то, что не смог убить Зеро, то, что не в силах был убить никто – огонь долга. Она не хочет жить? Вот как!? А те тысячи солдат, которые считают её своим командиром, которые ждут, что она поведёт их, спасёт их, вырвет у врага победу – они тоже все решили безразлично и безучастно отойти в лучший мир? Нет! Юфи умерла… - произнести эти слова было так больно, что даже мысленно пришлось прерваться… Юфи умерла, этого уже ничем на свете не поправить, но почему должны быть обречены на смерть все британцы, которым не посчастливилось оказаться в этот день в Новом Токио? Там Дарлтон, там Гилфорд, там Гластонские рыцари, там… А что они думают и чувствуют сейчас, пока она здесь!? Юфи была убита по вине Зеро, а они сейчас, прямо сейчас, гибнут по её, Корнелии вине – она отлично знает, что такое войско без командира. И пощады им никто не даст, хуже того – они и сами это понимают! Что бы с ней ни было, но до тех пор, пока она и в самом деле ещё не убита, она не может этого допустить!
Медленно, как оживающая статуя, как горгулья, как дерево, рвущее собственные корни, она начала двигаться, начла вставать. Новые порывы не могли убрать её отчаяния, но, как бы оттолкнули его, отодвинули в сторону, а физически она была в порядке. Выдохнув и снова закусив губу Корнелия Британская поднялась на ноги, взглянула в окно. Из-за плотной гардины был виден только небольшой кусок пространства, уже совершенно стемнело, огни города не горели, можно было понять, что происходить только в нескольких десятках метров отсюда. Не только тьма скрывала местность, а и плотный, густой, похожий на исполинского чёрного червяка тяжёлый дым…, но то и дело где то прямо там, в нём, вспыхивал, ярился, будто силясь прорвать его изнутри то один, то другой новый взрыв. Бой шёл. Никто, похоже, не пытался и не думал сдаваться. Очередная вспышка подсветила знамя в дыму – точно не разобрать чьё именно, но точно британское – у Чёрных Рыцарей нет знамён. Почти с удивлением Корнелия обнаружила, что исцеляющим теплом по её груди прошла волна гордости. Они сражаются! Они не сдались! Какое право имеет она сдаваться!? Одно за другим чувства и мысли стали воскресать в ней, теперь уже быстро, сильно, окончательно: рядом с огнём долга зажегся огонь гордости, смелости, желания бороться за справедливость, свершить святую месть! Где то там, за дымом, стоит он – Зеро, убийца. Он – не человек? Он – сатана? Это значит, что его нельзя победить? Это значит, что с ним нельзя не бороться! Нельзя позволить ему одержать верх – только не ему, только не так, не после всего, что здесь произошло! Нельзя позволить, чтобы его присные, а за ними весь мир стал повторять на разные лады, что Зеро – никто, возникший из ниоткуда, из самой тьмы, напугал, заставил прийти в отчаяние, победил и уничтожил армию Британии! После этого не останется такого врага, внешнего и внутреннего, который не вцепится старому раненному льву в глотку. Это значит, что нельзя дать ему восторжествовать, что нужно его уничтожить! Любой ценой!  Он вероятно, уже празднует победу? Он ожидает страха, думает, что сил у них… в них больше не осталось? Он будет удивлён! Британская львица сделала глубокий, почти судорожный вдох, а затем отвернулась от окна и, не останавливаясь, вышла из комнаты.

***

Рядовой Джонни Чиверс чувствовал, что начинает задыхаться. Может быть, задыхаться – это чересчур громко, но непрерывный бег и подступавшая временами паника заставили его забыться – он так мечтал сделать большой, всей грудью, от души, глоток воздуха, что в какой-то момент уступил этому требованию организма. Только вот кругом был дым – повсюду, чёрный и тяжёлый, перемешанный с пылью, выколоченной пулями из домов. Он вдохнул его, и ему свело диафрагму, на мгновение он почувствовал себя выброшенной на берег рыбой, он не мог дышать, он остановился. Так Джонни и оказался в арьергарде, вместо центра, где должен был находиться, обеспечивая охрану нескольких здоровых и пузатых самоходных орудий с длинными стволами орудий, похожих на старых неповоротливых слонов, но скрывавших такую разрушительную мощь, которой многое было по плечу, и которая успела уже не раз выручить их за время этого короткого безумного забега.
Всё это с самого начала было похоже на глупую шутку, на бред, который очень скоро обернулся кошмаром. А ведь именно сегодня они должны были отправиться домой! Транспортник с непроизносимым японским названием Чего-то-там-Мару был уже почти под завязку забит их нехитрым армейским барахлом – немудрено: они сами и таскали его по приказу командования, не доверяя такой работы портовым грузчикам-гражданским, так как среди них большинство было местных, запросто могли быть агенты Зеро, и никому не хотелось проверять что будет, если кто-то из них окажется рядом со штабелями ящиков с боеприпасами и бочками с топливом. Тем не менее, несмотря на это, несмотря на наработанные иными парнями мозоли и прочие мелкие неурядицы настроение у всех последние дни было самое приподнятое. Не были исключением и рядовые Джон Чиверс и его закадычный товарищ Майкл Пламм. Он как раз, как и всегда пыхтя от сосредоточения, рассказывал чем и как первым делом займётся по прибытию в метрополию: суммарно по прикидке Джона получилось столько первоочередных дел, что на них от силы хватило бы месяца, а, если говорить по чести, то большую часть из них Майку не светит реализовать не то, что первым делом, а и вовсе до самого второго пришествия. Ну что это, например, такое: “Переведусь я, значит, в гвардию, поставят меня, значит, в караул – там всегда самых высоких и красивых ставят, пройдёт мимо меня какая-нибудь фрейлина, или герцогиня, а я только глазом мигну левым, вот эдак, и всё – непременно её покорю. А если это будет какая вдовушка, то тут же обвенчаемся и в отставку, значит…”? Джонни смеялся над приятелем внутренне, а потом, не сдержавшись, уже и в голос, когда появление полковника Картрайта молниеносно убило веселье. И не только у них – примолкли все. Полковник был известен своей выдержкой – некоторые считали его даже излишне чёрствым и, так сказать, подмороженным, но, кто и что бы там ни думал, а их командир действительно и в бою, и где угодно вообще сохранял достойное дворецкого в каком-нибудь из дворцов Пендрагона спокойствие и манеры. Сейчас же он как будто выскочил из прихожей самой преисподней – лицо его было красным, усы топорщились, как у кота, видно было, как от волнения у него пульсирует жилка на виске…
- Солдаты, всем внимание! На церемонии произошла диверсия. В городе начался мятеж! Противник атакует с разных направлений. Наши части в Новом Токио временно разобщены. Необходимо обеспечить защиту резиденции генерал-губернатора, она же объявлена точкой сбора и концентрации сил. Приказываю, немедленно, взяв доступное вооружение, в боевой готовности выдвигаться под моим командованием в указанный пункт!
После этого на несколько секунд наступила полная тишина. Кто-то шёпотом произнёс “опять проклятые учения – за три часа до отбытия”, но в наступившем молчании голос оказался достаточно громким, чтобы Картрайт его услышал. Старый и костлявый полковник не, говоря ни слова, отвесил болтуну такую пощёчину, что тот едва устоял на ногах. Глаза его вращались, а голос сорвался на странное блеяние:
- Не стойте как истуканы, олухи! Хватайте всё вооружение, которое можете унести, но имейте в виду – перемещаться предстоит бегом.
- Сэр, что с кораблём? С нашими запасами со складов? Унести это...
- Последними уходит взвод сапёров. Порт уже частично минируется. Если кто-то ещё думает, что это учения или блажь свихнувшегося старого вояки, то советую ему застрелиться прямо сейчас – долго он сам не протянет, но может подвести остальных. А теперь – вперёд, чёрт раздери, мы не можем терять времени! Вы – центр построения, ваша задача – прикрывать самоходки и тягачи. Если хоть одна не доберётся до резиденции, то я обещаю, что Дэвид Картрайт спросит вас за них даже на том свете!
Джонни не знал чему удивлён больше – произошедшей разительной переменой в поведении командира, или тем, что он сказал, но времени на размышления не было – все хватали штурмовые винтовки, пулемёты, снимали с предохранителя пистолеты, а потом один за другим выбегали на ярко освещённую начавшим заходить солнцем бетонную площадку у пирса…
Они шли чем-то вроде колонны – строй, пригодный скорее для войн прошлого столетия, чем этого, слишком плотный, хотя они и пытались сделать её максимально разреженной. На их счастье у противника не было артиллерии, иначе все очень быстро кончилось бы кровавой кашей, но и без неё узкое пространство улиц давало слишком мало пространства для манёвра. Они были похожи на длинную, пытающуюся изо всех сил уползти в укрытие змею, а враг… враг был везде. Джон Чиверс вряд ли мог назвать себя опытным воякой, но кое-что он всё же повидать успел. Он сражался в недавних боях на Кюсю, вместе со своим взводом стоял, как стена, на пулемётной позиции, кося атакующих врагов, получил свой орден, разумом он понимал, что там было не менее, а всего вернее и более опасно, но что-то в голове, в психологии, почти в инстинктах, делало сейчас всё намного страшнее. Город закипел! Почти буквально, как огромная кастрюля от которой так и пышет пар, только здесь был не пар, а дым. Джонии так и не смог понять, откуда его идёт так много, но он будто бы сочился из самой земли, он появлялся из всех подворотен и скоро затянул всё, заставляя глаза страдать от рези, а лёгкие мечтать о свежем ветерке. Они все были длинной колбасой, коптимой на этом дыму, а из окон, как только они вышли с территории порта в заселённую часть города в них полетели импровизированные снаряды: куски камня и кирпичей, посуда, бутылки, части мебели, овощи. Для настоящих солдат, испытывавших и видевших пули, это могло бы показаться почти что забавным, вот только масштабы оказались совершенно не шуточными – им не давали ни мгновения покоя, а от бутылки, прилетевшей с высоты четвёртого, пятого, шестого этажа не слишком спасала даже каска. Дым скрывал всё вокруг и очередной тяжёлый груз появлялся как из ниоткуда, как бы прямо с небес, на таком расстоянии, когда было уже очень нелегко увернуться. Иногда раздавались и выстрелы. Солдаты арьергарда с ручными пулеметами, не останавливаясь, почти в слепую от дыма и бега давали один за другим очереди по окнам, но не успевали даже примерно оценить результат своих попыток, не то, что как следует их повторить – нужно было продолжать движение, продолжать бег. Позади усиливались крики и шум толпы. Всё чаще стреляли. Их гнали, как гонят дичь, как гнали в средние века по городу некоторых преступников под улюлюканье, гул, сопровождая плевками и бросками гнилых овощей. Им тоже кричали проклятия – большинство на японском – их он не понимал, но что-то было и по-английски. Их называли вероломными убийцами, кричали про кровавую принцессу – толком было не разобрать, да и некогда. А потом опять поливали снарядами городской войны, а то и огнём…
Джонни начинал этот бег рядом с Майком, но тот отстал, и теперь по правую руку был сержант с длинными серыми усами и слишком большим для его маленького роста гранатомётом. Вдруг рядом с ними раздался какой-то свист, а в следующую секунду лицо его соседа исказилось – левую его руку насквозь пробил здоровенный нож, он выронил оружие и встал. Встал и Джонни. Вместо крика усатый сержант как-то жалобно заскулил, а потом, по-собачьи оскалившись,  потянул правую руку, чтобы вырвать проклятое острие. Каким-то шестым чувством Чиверс понял, что этого делать никак нельзя - он непременно истечет кровью. Времени говорить не было, и он просто перехватил руку неизвестного сержанта. Тот попытался вырваться, но охнул от боли и сдался, а Джон сумел сказать, что это лучше оставить так до лазарета, а до этого… тут подоспел старина Майк – он пыхтел, как паровоз, лицо его была красным, а на щеке виднелась кровь, но всё же он был в порядке. Вместе им удалось сделать некое подобие перевязки из обрезанного штыком рукава, но было ясно, что надолго этого так и не представившемуся – не до того, не важно, сержанту не хватит.
Они опять бежали. Почему все вдруг в таком единодушии встали против них? Для того, чтобы устроить такой град в них должно бить буквально каждое окно! Отчего вдруг ТАКАЯ ненависть? Джонни слышал разные разговоры о ненадёжности и непостоянстве одиннадцатых, о кознях хитреца Зеро, но он и представить себе не мог, что против Британии, против её солдат, против него, Джонни Чиверса, встанет такое количество людей. Почему? За что? В конце концов, ненавидь они так Британию, они ударили бы нам в спину тогда на Кюсю. Что за чёрт, что произошло? Вдруг он почувствовал, что передние ряды начали замедляться, а затем и вовсе встали.
- Что произошло? Новый приказ!?
- Не знаю… нет… там, похоже, враг засел впереди.
Джонни взобрался на чью-то сильно измятую машину – опрометчивое на самом деле решение – теперь могли пристреляться именно по нему, но так он смог увидеть, что в действительности происходит. Улица была перегорожена баррикадой, а за ней располагалась группа солдат, да, именно солдат – бойцов в чёрном, чуть больше дюжины, но с пулемётами по обеим сторонам баррикады. На его глазах их вместе с ней смел дружный залп шести или семи гранатомётов, но в нескольких десятках метров от баррикады уже лежали тела в британских мундирах…
Снова бег. Они вылетели на бульвар – кажется, Джонни именно здесь проводил с Майком увольнительную. Сказать наверняка было трудно – всё изменилось до неузнаваемости, повсюду были осколки стекла, дым и огонь, деревья по центру пылали факелами. Пробегая мимо одного из них Джонни заметил, что что-то большое свисает с ветки, но не успел разглядеть в дыму прежде, чем чудовищный плод упал. Верёвка, на которой был повешен несчастный, прогорела и порвалась, падая, он и сам порядком обгоревший, клацнул зубами, как если бы пытался укусить беспокоящих его живых. Совсем ещё молодой паренёк рядом с Майком отшатнулся, упал и чуть не сбил его с ног. Он показывал пальцем на тело, открывал рот, но молчал, а по его лицу начали катиться слёзы. Его в четыре руки подняли за воротник, Майк говорил ему что-то, верно, обнадёживающее, но все, и он, и сам Джонни, кажется, впервые в этом неостановимом беге отдали себе отчёт, в каком тяжёлом положении они очутились. Они были в самом центре преисполненного ненависти многомиллионного горда, без плана, без подготовленной позиции, почти-что без командования и ориентации, с минимумом боеприпасов, а за ними попятам неслась гибель. На бульваре было слишком широко и не так много жилых зданий, чтобы на них, как и прежде сыпался град всевозможных предметов, но теперь то с одной, то с другой стороны из затянутых дымом проулков и арок в них начинал стрелять один или двое солдат врага, немедленно менявших свою позицию до того, как по ним удастся прицелиться. Они успевали дать по одной-две очереди – комариный укус, но изматывающий, беспокоящий, а главное – замедляющий. К тому же, колонна была всё же куда лучшей мишенью, даже в дыму, чем несколько проворных и чёрных под стать пожарищам одиннадцатых – враг чаще находил свою цель, вскоре в центре рядом с самоходками в тягачах и грузовиках пришлось на ходу размещать и раненых.
В арьергарде шёл уже настоящий бой – стрекот пулемётов не смолкал ни на минуту – тогда то впервые и ударили САУ – разом, мощно развернув башни к тылу, словно бы отрезав развернувшейся феерией огня всё то, что осталось позади. И в самом деле – теперь для них существовал путь только вперёд… если ещё существовал вообще. Бульвар оканчивался перекрёстком, светофор безумно мигал. Вокруг было уже сумрачно – и без того уменьшавшееся количество солнечного света подло скрадывал дым. Здание на той стороне оказалось плотно занято врагом. Пространство совершенно открытое – не подойти. Самоходки уже начали наводиться на цель, когда появился найтмер – он стремительно выехал из-за поворота. Это был стандартный Сазерленд с покрытым копотью боком. Кто-то закричал что-то вроде приветствия, да и сам Джонни ощутил тогда облегчение – мы не одни, мы не одни в этом дьявольском мареве! Сазерленд меж тем приближался… только когда он оказался метрах в десяти от их первых бойцов они увидели… увидели в отблеске несчастного светофора, что знак королевского бронекорпуса на борту машины наскоро перечёркнут красным крестом. Это враг!!! Затрещали спаренные пулемёты – пять или шесть человек были скошены сразу же. Орудие!!! Ещё четверо… Здесь их спасли пушки, их тяжёлые могучие самоходки, совершенно не приспособленные на самом деле для подобных трюков – истинная их задача откуда-то из-за горизонта поддерживать своей силой наступления с дистанции в десятки километров. Попытаться попасть из такого орудия в найтмер было сродни знаменитой стрельбе из пушки по воробьям. Но здесь дистанция была до того мала, что это получилось. Разрыв мощнейшего фугаса буквально отбросил и опрокинул найтмер – вероятнее всего, этого было достаточно, но в него тут же добавили ещё несколько гранат. Взрыв был столь силён и столь близок, что ещё десять человек из наших собственных передовых бойцов оказались откинуты, контужены, а то и получили переломы. Ещё три тяжёлых снаряда буквально подняли дом напротив на воздух – с неба вновь посыпались обломки битого кирпича.
Лейтенант с осипшим голосом и бледным лицом скомандовал Джонни и ещё нескольким бойцам рядом  с ним переместиться в авангард, где теперь требовалось восполнить убыль. Они прошли напрямки через развалины бывшего здания, из ещё одного дома начали стрелять, опять появился найтмер. Никто уже не верил ни во что, но он, а так же и ещё два, появившиеся вслед за ним, дали дружным залп из пушек по врагу, обвалив большую часть стены. Потом они снова унеслись в дым.  Это было похоже на сон – только во сне вещи могут так внезапно появляться и исчезать, только во сне тебя может сразу и без предупреждения бросить в такую вот сумасшедшую вакханалию событий. Получится ли у него проснуться? Дым всё густел, хотя казалось, что больше уже некуда. Всё чаще попадались тела – растерзанные, изуродованные: кучкой лежало пять мужчин с вывернутыми руками и проломленными черепами. А потом по ним ударил миномёт, и тогда пришла команда – разделиться. К цели они теперь движутся пятью смежными группами. Тогда на него впервые накатила паника – они не смогут отдельно, их переловят, как мышей, они растворятся в дыму, как кусок сахара в чае.
Но всё же они шли – да, шли, не бежали, на бег уже не было сил. Джонни был в центре этого нового построения, но потом – потом нехватка воздуха, судорожный вдох, кашель. Да, теперь он позади. И это, пожалуй, даже хуже. Он в числе последних, наиболее отдалённых от цели. Те, кто идут по пятам – это именно за ним. Теперь уже нельзя было просто давать широкую дугу пулемётной очереди не снижая темпа: он падал, перекатывался, кидал гранаты. Но больше всего он боялся даже не врага – он боялся отстать, потеряться в дыму, остаться в одиночестве. Вместе, в коллективе, в группе, всё как-то веселей, даже и смерть, и страх её прихода, как-бы делится на всех, ты можешь взглянуть на товарища и увидеть, что кто-то ещё не сдался. А без них ты один на один со своими страхами и демонами. Джон Чиверс выкручивал голову и тянул шею – он высматривал их – знамёна в дыму, ориентиры, маяки, последнюю надежду и символ того, что борьба не кончена, и он не позволял себе отставать от них.
Ещё он боялся за Майка и за некоторых других ребят тоже, что они не выдержат, пропадут  – как то так вышло, что вокруг не было ни одного знакомого лица. А, может быть, их искажали страх и дым? Они вышли к цели как то сразу и вдруг – большая широкая улица, площадь, ещё улица, короткая и толстая, как шея у его соседа слева, плац и парк перед генерал-губернаторским дворцом. Там уже сражались. Там были британцы, да, британцы! Они смогли! Добрались! Соединились! Не пропали! Он увидел, как слева выходят ещё две группы: вот Майк – он хромает, но жив, чёрт возьми, вот полковник Картрайт, вот Длинный Гарри из их взвода. Джонни снова пришлось развернуться, чтобы несколькими выстрелами проводить их преследователей – дальше они подступиться уже не решались. Здесь никто не бежал, здесь стояли крепко! Он повернулся в последний раз тогда и именно в тот момент он увидел… земля содрогнулась, земля встала на дыбы… город, будто мохнатый зверь, решил стряхнуть их с себя, как колючки, он заходил ходуном, все здания, какие охватывал глаз, стали напоминать Пизанскую башню, накреняясь, кто туда, кто сюда, а потом всё рухнуло в бездну. 
В первое мгновение Джону показалось, будто из-под земли лезет нечто невероятно, фантастически, циклопически огромное. От сотрясения всколыхнулся весь этот распроклятый дым, пыль, копоть, прах самого города и чёрными клубами стал взлетать ввысь, застилая небосвод, а последние солнечные лучи заставили всю эту массу отсвечивать внутренним багрянцем. В этом была даже какая-то жуткая, нечеловеческая красота, какая бывает у стихии. А потом взвесь частью осела, частью развеялась и открылась суть – провал, яма, нет – это слишком маленькие слова – целые каньоны прорезали и рассекли то, что ещё осталось от города. Джонни догадывался, что это – способ дополнительно разобщить ещё сражающиеся части, но всё равно был потрясён: масштабом, внезапностью, а ещё жестокостью. Стихия не выбирает времени и маршрута, но это – это же сделал человек. Сколько тысяч жизней окончилось в тот момент, когда кто-то, Зеро, наверное, нажал на кнопку?
Джон Чиверс даже и не заметил, что стоит, как вкопанный, в полный рост уже не меньше минуты  – все стояли так же, тем более, что опасность миновала – немало их преследователей сами сгинули в разверзшейся пропасти, а остальные не решались идти на штурм… пока что.
- Джонни…
Майк Пламм стоял метрах в пятнадцати от него, а теперь подходил, медленно и как-бы с трудом. Уж не задело ли его всерьёз!?
- Джонни, ты… это… я думаю, что не должен такого мочь человек – не по мерке нам это, не правильно!
Джонни Чиверс не без удивления смотрел на своего закадычного друга – лицо у того было красным, глаза с расширенными зрачками, волосы – дыбом, реально, а он то думал, что так только говорят…
- Не правильно…
Ответить Майку он не успел – полковник Картрайт приказал им помочь с переноской раненных, а потом следовать за ним. И они помогали. Джон увидел, что у кого-то из тех бойцов, что занимались осторожной разгрузкой тягачей от этого невесёлого груза, на носилках лежит тот сероусый с ножом в левой руке. Он и сам не понял почему подошёл и спросил:
- Как вы, сэр?
- Прескверно, сынок, прескверно. Но без тебя я уже был бы покойник.
- Как вас зовут?
- Филипп Маррей.
- С вас пинта грога за спасение, - это Майк появился за плечом.
- Иш ты! Если мы выберемся отсюда…
Джонни был мысленно, сам не зная почему, с этим сержантом и желал ему удачи всё то время, пока они вместе с полковником Картрайтом, Майклом и ещё четырьмя солдатами шли по коридорам резиденции. Вот открылась большая дверь, и они вошли в зал, который и оказался конечной целью их короткого похода.
- Господа…
- Присаживайтесь, полковник, не будем терять времени на формальности – его не слишком много.
Это явно был импровизированный штаб: на большом столе в центре была развёрнута карта Зоны 11, вокруг на креслах сидело пять человек в военной форме, одно место пустовало – именно к нему и прошествовал полковник, а на позиции, которую Чиверс быстро окрестил председательской, - во главе стола сидел ещё один офицер, которого он пусть и не сразу узнал – сэр Гилфорд – рыцарь Её Высочества. Вот только самой Британской Львицы видно не было. Чиверс не сдержался и даже повертел головой: у стен стояло и сидело не меньше двух дюжин самых разных джентльменов, некоторые – в штатском, а один несчастный козлобородый и длинный был и вовсе в домашнем халате. Вероятно, времени у него было совсем в обрез. В правом углу комнаты стоял другой стол, около которого суетилась группа солдат-связистов, а на нём были водружены рации, радиостанции, даже несколько телефонов, хотя по тем разрушениям в городе, которые успел застать Джон, толку от них уже не должно быть никакого – все провода должны быть порваны…
- Господа, полагаю, что теперь можно начинать, - небольшой и похожий на старую лошадь мужчина, сидящий по правую руку от Картрайта, видимо нервничал.
- Всем нам нужна информация по положению дел, а когда дело дойдёт до принятия решений…
- Что ж, господа, нет смысла прятаться от фактов – положение тяжёлое. Мы должны признать, что…
Статный, выбритый до синевы, начавший седеть офицер в алом мундире коротко взглянул на сэра Гилфорда, а затем прервал начавшего говорить предшественника густым басом:
- Уильям, это понятно всем, кто смог сюда добраться, а тем более тем, кто этого не сумел. Что, собственно, мы можем предпринять теперь? Что вообще за дьявол происходит? Уже за последние двадцать минут я успел услышать с десяток версий, одна другой нелепее. Что происходит в остальной части Зоны? Ведь связь то у нас есть, не так ли? Что с резервами?
Названный Уильямом офицер с обидой взглянул на всех сидящих, но вскоре продолжил, уже отвечая на поставленные вопросы:
- Генерал Уоллес считает, что во всём нужно не вдумываясь переходить к главному… Но хорошо, в этот раз, наверное, он прав. Первое – в городе бунт, больше, чем просто бунт – всеобщее восстание. Во главе – Орден Чёрных Рыцарей и Зеро, они же составляют боевое ядро восставших. Не хотелось бы выглядеть паникёром, но по поступающим данным это – что-то огромное. Восстание уже охватило все крупнейшие города на Хонсю и, по всей видимости, скоро перекинется и на оставшиеся острова. Информация не точна – с целом рядом соединений устойчивой связи установить не удалось, кроме того, вы же знаете, что в связи с планировавшимися переменами почти все крупные части выводились в порты, а прежде всего сюда… Так или иначе, но не менее четверти территории уже под контролем восставших, причём эта зона непрерывно расширяется. Эпицентром выступления можно считать Новый Токио – именно здесь оно началось, и именно здесь враг сконцентрировал основные свои силы. И… вы понимаете, что установить что-то точно в сложившихся условиях непросто, но что касается численности, то… не подумайте, что это окончательная цифра, возможно, она ещё будет скорректирована и…
- Уильям, сколько их?
Бледное лицо со впалыми щеками слегка дёрнулось:
- Не менее миллиона… И… данные неточны потому, что число продолжает расти.
- Так много!? Да это просто взбесившийся муравейник!
Тут слово взял полковник Картрайт:
- Господа. Я понимаю, что сейчас это уже, наверное, не столь важно, но всё же – что послужило причиной? Что так вывело их из себя? Мне пока известно только, что на стадионе произошла некая диверсия… Что там могло случиться при принятых мерах безопасности, чтобы вызвать ТАКОЕ…
Сэр Гилфорд выглядел странно, как если бы его заставили проглотить мерзкую микстуру, которую он не имеет права выплюнуть. Он сидел ровно, смотря прямо перед собой, избегая взглядов присутствующих. Было видно, что мысли его сейчас не здесь, но всё же он ответил:
- Полковник, боюсь, что всё немного сложнее – диверсия… диверсия, очевидно, имела место быть и привела к тому, что солдаты Колдстримского гвардейского полка открыли огонь по толпе. Не менее 40 000 одиннадцатых было убито… Когда информация об этом распространилась, то…
- Это понятно, что произошло, когда она распространилась, но скажите мне кто-нибудь, господа, они что там все тронулись умом!? Они что…
- Они выполняли приказ, сэр.
- Чей!? Кто этот сумасброд!? Его имя нам всем нужно хорошо запомнить, сэры, потому что когда всё окончится его необходимо отдать под трибунал! Всё что сейчас творится – на его совести!
- Боюсь, что не выйдет, сэр, человек… отдавший этот приказ… человек, отдавший этот приказ мёртв, - было видно, что каждое слово даётся сэру Гилфорду с боем.
- А…
- От самих гвардейцев почти ничего не осталось – их разорвали первыми. Выжило не более полутора десятков. И, полагаю, теперь у нас есть более насущные вопросы.  Силы противника нам, можно сказать, известны. Каковы наши? Сэр Баквуд?
Ещё молодой – на первый взгляд не сильно старше самого Джонни, полковник с крохотными усиками и курчавой шевелюрой, даже излишне быстро обернулся и начал голосом, бессильным скрыть волнение:
- Господа, общей точкой сбора для наших войск в городе была назначена резиденция и именно их количество в ней может быть посчитано… примерно…, но, очевидно, что далеко не все соединения сумели и успели сюда добраться. Мы могли ожидать их прихода, но теперь вероятность его крайне мала – район окружается врагом, а после этого… этой… катастрофы, которая произошла в городе, этого… крушения, можно с уверенностью сказать, что разрозненное положение полностью ликвидировать не удастся. Непосредственно здесь находится восемь десятков найтмеров 7-го маневренного бронеполка и Гластонских рыцарей, плюс ещё несколько машин из других соединений. Не менее 40 самоходных орудий, некоторое количество безоткатных пушек и миномётов – суммарно до 150. Количество бойцов точно подсчитать нелегко – подразделения прибывали частями, не полностью, с уже имевшимися ранеными и убитыми, вместе с тем, кроме солдат британской армии здесь присутствуют отдельные подразделения флота, полиции, пожарной службы, а так же вооружённых гражданских. Моя оценка – от 32 000 до 36 000 людей, способных держать в руках оружие.
- Против более чем миллиона?
- Выходит… что так, сэр.  И… ещё есть те, кто добраться сюда не успел – их численность установить ещё труднее, кроме того она… всё время меняется… уменьшается. Мы пытаемся поддерживать с ними связь, но по-настоящему она устойчива только с довольно крупным очагом в районе порта – порядка 5 000 бойцов, остальные – мелкие группы. Там… тяжело сейчас. Суммарно их, если вместе с теми, кто у порта, было изначально не менее 10 000, но, сколько осталось сейчас я сказать не могу. На них нет смысла рассчитывать. Так что да, сэр Уоллес, мы одни против более чем миллиона! - он хотел было сказать что-то ещё, но смутился и сел.
Все притихли. В наступившем молчании Джонни услышал голоса, доносившиеся от стола, заставленного средствами связи. Не отдавая себе отчёт почему, он подошёл ближе.
- Что ж, долго ведь такое положение не может продлиться, Империя не оставит нас без поддержки и помощи…
- Боюсь, сэр Картрайт, что надежды на это были бы… излишне оптимистическими. Мы на острове, вернее, на группе островов, но это не меняет сути. Наши силы ограничены и уже все задействованы в боях. Метрополия извещена о нашем положении и, конечно, не останется безучастной, но прибытие подкреплений требует времени. Мне в ответ на запрос радировали, что к нам выслали сразу по эскадре, почти что по целому флоту с баз в Сингапуре и Гавайских островах: десять линкоров, два авианосца, тринадцать крейсеров и множество – более полусотни эсминцев… Да, но прибудут они не ранее, чем через 72 часа. С баз в Гонконге и Шанхае, а так же с Окинавы идут два крейсера и пять эсминцев, но вы и сами понимаете, что этого мало. Кроме того, и они прибудут не менее, чем через 30 часов. Есть ещё сверхлинкор Аваллон, который находится в 135 милях от нас, но он сейчас ограниченно боеспособен. Видите ли, он изначально шёл не в боевой поход, а как представительское судно для Его Высочества принца – боезапас, разумеется, был ограничен. Потом были бои на Кюсю, где он показал себя блестяще, но, к сожалению, снарядов главного калибра там осталось на один залп. Среднего противоминного – на десять. Это тоже ничего не изменит.
- А что авиация?
- Авиация тоже имеет свои проблемы. Наши собственные немногочисленные воздушные силы, которые оставались к настоящему моменту на островах, а это и было всего два десятка машин, уже уничтожены на земле. К настоящему моменту на территории всей Зоны не осталось пригодных для посадки самолётов аэродромов и взлётных полос, не занятых противником, кроме острова Кюсю, но там они находятся в полуразрушенном состоянии после недавних боёв. Более того, если кто-то рискнёт и даже сумеет приземлиться на них, то мы сейчас не сможем организовать ни снабжения, ни охраны. Фактически всё, на что мы можем рассчитывать, это удары наших ВВС с баз в других Зонах и в Метрополии, но здесь против нас играет наша удалённость. Единственный район, который может быть охвачен штурмовиками и морскими бомбардировщиками с базы в Шанхае – это всё тот же Кюсю – далее им не хватает топлива. Мы уже запросили вылет Стратегической авиации с баз на тихоокеанском побережье – их дальности хватает, но они будут здесь не менее, чем через семь часов после взлёта, нанесут удар и снова уйдут. С учётом времени, когда мы вышли на связь с Имперским генеральным штабом и штабом ВВС, они будут здесь через шесть часов и это лучшее, что у нас есть в отношении помощи.
- Что ж…
- Кроме этого, мы смогли добиться решения о поддержке силами воздушных десантников, но и здесь против нас играет время. Их нужно подготовить к вылету, затем перебросить из Метрополии на Гавайи – прямой дальности, к сожалению, не хватает, а затем уже оттуда сюда.
- Сколько это займёт времени?
- Не менее 24 часов. И нам нужно суметь к этому времени получить контроль над достаточно большим по протяжённости участком ровной местности – десантироваться в эти развалины – чистое самоубийство.
- Вы думаете, что нам хватит сил?
-…Полагаю, что нет.
- Господа, так или иначе, но всё упирается во время. Наших сил явно недостаточно, чтобы предпринимать какие-то активные действия, но ведь мы можем держаться. У врага нет ни артиллерии, ни авиации, значит никакого оружия для боя с дистанции. Чтобы взять нас им нужно приблизиться. Если мы сможем поддерживать постоянную стену из пулемётного огня и тяжёлых ударов самоходок, то…
- Не сможем.
- Что вы сказали, сэр?
Молодой полковник Баквуд снова встал. Вид у него был лихорадочный, потрясённый, но в то же время и торжественный:
- Господа, помимо численности наших сил, я так же пытался вместе с сэром Мак-Фейерли, - он указал рукой на тучного человека с клочковатыми бакенбардами у стены, - установить количество доступных боеприпасов. Как вы понимаете, резиденция не предполагалась как участок долговременной обороны крупного соединения, она… просто не имеет своего боезапаса. Склады ещё до всех последних перемен находились в основном в припортовом районе, а теперь и вовсе можно сказать, что почти все снаряды там, или уже на кораблях… Впрочем, вы же помните, что прямо перед началом нашего обсуждения, они сообщили, что уже два корабля взлетели на воздух? Всё, что нам теперь доступно, это то, что мы сами сюда доставили.
- Но ведь это мизер. По крайней мере, моя дивизия смогла привезти только три тягача. Было четыре, но один плотно застрял, и пришлось использовать его как мину, чтобы оторваться от преследователей. На сколько, по-вашему, нам хватит?
- Это зависит от того, как интенсивно мы будем расходовать. Если создавать ту самую “огненную стену”, то нам хватит менее, чем на семь часов.
- А если… если действовать экономнее?
- При крайней экономии… мои предположения могут быть не совсем точны, но судя по всему самое большее на 21 час.
- То есть ещё до высадки воздушного десанта!?
- Да. И… в этом случае мы сможем давать не более 10 выстрелов в час на одну самоходку и не более 15 – на один миномёт. Может быть ещё меньше – я исходил из стандартной загрузки наших грузовиков, а ведь там может быть и недогруз – времени у всех было мало…
- Значит 21 час и они возьмут нас голыми руками!? А на самом деле ещё до того – 10 выстрелов в час не сдержат эту бешеную ораву!
- Да.
- И что же нам в таком случае делать!?
- Я не знаю.
Вслед за этим наступила новая пауза – долгая, тягостная – каждый рассуждал о чём то своём. Джон Чиверс же в это самое время в наставшей тишине вновь ещё более явственно услышал говорящие с характерным искажением голоса из раций, сделал ещё один шаг… Связистам было не до него, всем в этой комнате было не до него, а он сам… Почему он приблизился? Ему хотелось понять, что там говорится, а потом не вслушиваться всё дальше он уже не мог:
- Порт – Штабу, Порт – Штабу, как слышите нас? Как слышите!? Дьявол, да мы сами себя тут уже не слышим! Потеряно ещё одно судно… тяжёлые потери, обломки величиной с человека сыплются прямо… пожар продолжает разрастаться. Держимся… и их численность, но мы пока держимся!
Из соседней в это же самое время неслось хриплым и тихим голосом:
- Группа Мэннокса – Штабу, Группа Мэннокса – Штабу! Майор Мэннокс убит. Командование перешло к лейтенанту Смиту. Группа сократилась до 65 человек, мы отрезаны на верхних этажах здания суда. Повторяю, держим 2-й и 3-й этажи здания суда. Мы кидаем вниз гранаты и установили пулемёт на лестничном пролёте, но боеприпасы на исходе! Здесь много раненных и гражданских! Ждём подкрепления! Пожалуйста, пришлите нам подкрепление!
- Штаб! Штаб! Мы только что вытащили рацию из под обломков! … после чего половина здания рухнула в пропасть! Сейчас мы находимся на некоем подобии острова! Что за чёрт происходит с этим городом!? Нас осталось 16 человек. Противника не наблюдаем.
Кто-то, Джонни отчётливо это улавливал, громко – достаточно громко, чтобы это было слышно помимо речи говорящего, повторял слова из молитвы Отче наш.
- Говорит 1-й батальон 51-го пехотного полка! Слышит ли нас кто-нибудь? Продолжаем удерживать два квартала и пожарную станцию по улице Новая Пикадилли. Противник непрерывно атакует, мы с трудом его сдерживаем! Соседняя улица и старое здание Ипподрома обрушились, прямой путь в направлении резиденции генерал-губернатора перекрыт. Следует ли нам всё равно идти на прорыв!?

- Говорит… ха, говорит Дадли Вулф, солдат из 4-го взвода! Не ждали услышать, сраные красномундирники!? Так вот, аристократишки, нас здесь осталось 22 человека, все солдаты – ни одного чёртового офицера, чтобы заткнуть мне рот! Я скоро помру, так что терять мне нечего! Так что перед тем, как эти азиатские дьяволы загонят мне пулю в башку, как они загнали Биллу и Гарри, я хочу чтобы вы знали – будьте и они и вы прокляты! Будьте прокляты, вашу мать! Прокляты будьте за то, что мы подыхаем на этих островах! И ещё… - договорить Дадли Вулфу не удалось – на том конце раздался грохот, потом шипение и тишина.
- Прорыв… неудачей! Вынуждены отступать обратно на позиции! … частично уже заняты противником. Мы меж двух огней! Проклятье!!!
Кто-то сквернословил, кто-то повторял слова молитвы и патетические строки из гимна, кто-то требовал помощи, а кто-то дрожащим едва слышным голосом произнёс “Мама, неужели это конец?”, а затем затих. Джонни вслушивался в эти голоса очень разные – громкие и тихие, молодые, пожилые, напуганные и решительные, не долго, но уже успел заметить – они замолкают. То один, то другой голос прерывался, тонул в молчании. Ему вдруг представилось, что голоса - это огоньки в дыму и тьме, а нечто огромное и неумолимое приближается то к одному, то к другому и гасит, пожирает их… Джонни Чиверс испугался. Очень испугался и впервые спросил сам себя – неужели это конец?
-…Сэр, о капитуляции не может быть и речи! Перед кем? Перед этими бандитами!? Это вообще похоже на измену! – голос полковника Картрайта заставил Джона вновь обратить внимание на то, что происходило за столом.
- А что вы можете предложить!? Да, вы, сэр!? У нас под командой 36 000 человек и если не капитулировать сейчас, то все они – мертвецы! Их не будут брать в плен! Бешеная толпа разрывает гражданских на части – как вы думаете, что они сделают с бойцами с оружием и в мундирах!? – генерал с густым басом перекрыл остальные голоса.
- Я служу уже 30 лет и не сделал за всё время службы того, чего потом бы стыдился. Вы понимаете, как мы будем выглядеть, когда вернёмся в Метрополию? Как трусы, как слабаки, почти как изменники!? Как мы будем смотреть другим офицерам в глаза!?
- На этот случай у всех есть верное средство от позора. Оно у нас в кобуре. У вас есть выбор, сэр, а вот солдат вы хотите его лишить.
- Господа… мы должны драться! Тут дело не только в нашей чести, но и в чести Империи! Вы можете себе представить, что начнётся, когда повсюду разнесётся новость, что больше 30 000 солдат Британской армии сдались мятежникам? Всю нашу страну сотрясёт! А присяга!? А те принципы, которые мы защищаем? Я буду стоять до конца и никогда не отдам своим солдатам приказа сложить оружие! Трус всегда сможет поднять руки сам, господа! А полковника Себастьяна Баквуда не запомнят, как труса!  - он стоял с лицом красным, как помидор и дурацкой прядью волос, упавшей и закрывшей ему левый глаз.
- Верно, вас вообще никак не запомнят – вас убьют и сбросят в какую-нибудь грязную канаву. Джентльмены, есть ещё один способ, - раздался голос одного из штатских у стены.
- Вот как?
- Резиденция располагает своим собственным вертолётным парком! Вы, если я верно слышал, господа, говорили, что авиации у бунтовщиков нет? Не пора ли в этом случае начать эвакуацию? – голос говорящего стал заискивающим.
- Эвакуацию? Это нескольких десятков тысяч!? Боюсь, сэр, что если я назову вас ослом, то я сильно обижу несчастное животное.
- Разумеется, господа, спастись удастся не всем, но самым ценным, самым важным для общества. Солдат у Британии не мало, а лордов? А герцогов?
- Уж не предлагаете ли вы нам бросить здесь всех и бежать самим!? – воскликнул генерал с густым басом.
- Я только хочу сказать, что здесь, даже в этой самой комнате, находятся и гражданские – они никак не повинны в происходящем, не могут сражаться – почему бы нас не эвакуировать?
- Позвольте, - тучный и лысый офицер со знаками различия интендантского ведомства даже поднял вверх ладонь, а по лицу у него градом катился пот, - вы ведь только что говорили о другом, сэр, о том, что эвакуации должны подлежать самые ценные. В этом случае я протестую, чтобы из этого числа были исключены военные. Высшее офицерство тоже представляет огромную ценность для общества, так что и мы имеем право…
Всё это время сэр Гилфорд во главе собрания оставался, похоже, единственным, кроме солдат и связистов, кто не пытался вставить своё слово. О нём, как будто, почти забыли, когда он медленно и жёстко сказал, встав со своего места:
- Господа, я не позволю принять решение без ведома и приказа Её Высочества.
- Но, генерал-губернатор заперлась в комнате принцессы Юфемии.
- Кто следующий по старшинству?
- Генерал Дарлтон, нам до сих пор ничего не известно о его судьбе…
Все вновь стихли.
В этой тишине Джон Чиверс пытался что-то сделать с мыслью, которая подступила, как ком к горлу и не давала нормально дышать – ему осталось жить ещё несколько часов, самое большее – чуть меньше дня, если всем повезёт. А потом он пропадёт, угаснет, как те голоса в рациях. Говорят, что в таких случаях жизнь проносится перед глазами, что все самые важные её моменты окрашиваются новыми красками в памяти – может у кого-то и так, но Джонни почувствовал, что в голове у него поселилась белая пустота, а тело стало ватным.  Мысли и понятия вдруг улетучились куда-то, как мелкие пташки, распуганные все заслоняющей мыслью – я скоро умру. Джонни почувствовал вдруг с удивившей его самого силой жалость и сочувствие ко всем, кто когда-либо в мире был приговорён к смерти – жизнь с этим приговором переставала, кажется, и быть жизнью, превращаясь в подобие ожидания в чудовищной очереди, пронизанное страхом и пустотой.
Хотя это даже странно – ведь все люди рано или поздно умрут – все уже приговорены с рождения, только вот необъяснимым образом не замечают этого. Джонни ужасно удивлялся им сейчас – и им и самому себе: как можно годами проходить мимо столь очевидного и столь важного факта? Все люди умрут и он, Джон Чиверс умрёт, а потом… А что потом? Он попытался мысленно сострить для поднятия духа: “Попадает, значит, старина Джонни в загробный мир и”… И не приходило. Он попытался представить себе рай, но всё, что при этом появилось у него в голове был образ света – неимоверно яркого, но не тёплого и не очень-то доброго – слепящего, высвечивающего и просвечивающего тебя насквозь, вроде того медицинского прибора, название которого выскользнуло у него из ума вместе со всем остальным. Попадать туда не хотелось. “Я не готов умереть” – эта мысль пришла, чтобы тут же полностью овладеть им и парализовать ещё большим страхом. Я не готов умереть! А кто готов? Может кто-либо вообще быть к этому готов? Вроде бы есть такие: святые, тепло улыбающиеся на смертном одре, герои, идущие на смерть с каменным, будто высеченным из мрамора или гранита лицом… Но он то не таков! Он Джон Чиверс, самый обычный малый Джонни, не герой, не святой, он… он боится змей, он – стыд и позор, до 12 лет боялся темноты, он боится, он ужасно боится смерти! Ты умрешь через несколько часов.
Джонни почувствовал, как странным образом, видимо со страху, у него в голове поселилось как-бы несколько разных людей. Первый с холодной и отстранённой рассудочностью безжалостно повторял “Ты скоро умрёшь”, причём делал это без всякого выражения и чувства, как вывод в уравнении, как замечание о неважной погоде, хотя нет – и в этом замечании чувства было бы больше. Первый был равнодушен и спокоен, размеренно повторяя своё, как тикающие часы, как метроном… Второй, наверное, был отголоском чего-то даже не человеческого, а звериного – если первый был равнодушен, то второй отказывался поверить в возможность смерти. Вот я: не больной, крепкий, целый, живой! Джонни заметил, что его левая рука можно сказать сама по себе сжимает и разжимает пальцы, трёт их друг о друга, как бы желая убедиться, что они в полной исправности. Сильно зачесалась спина. Третий же был похож на кающегося грешника – неизвестно зачем эта часть Джонни начала придумывать самому себе оправдания:
-Я ещё слишком молод!
- Другие в большинстве не старше тебя.
- Я ничего плохого не сделал!
- Не ты один – это не имеет значения.
- Я старался жить, как это называется по-божески и по-христиански!
- Ну и что? И да, а сильно ли ты в этом преуспел, дружок?
Джонни почти впал в панику, причём даже не от самого страха смерти, а от того, что не может придумать подходящего оправдания! Его взгляд начал шарить по комнате. Как из глубины колодца он увидел всё тот же стол, увидел полковника Картрайта, который угрюмо поверчивал в руке свой пистолет и вспомнил, что в правой руке у него самого всё ещё зажата штурмовая винтовка. Внутренний разлад прекратился, Джон Чиверс весь и без изъятий смотрел на её гладкую чёрную рукоять. А ведь одиннадцатые так просто их не убьют – они обязательно перед этим покуражатся, поглумятся. Джон представил себе, что его ведут на пытку – не первым и не последним – одним из многих. Чего ждать? Зачем мучиться? Как там говорил тот басовитый генерал – средство от позора у вас в кобуре? Джонни поглаживал оружие глазами, во рту стало сухо, вновь начал отбивать в голове своё проклятый метроном, а сердце, разгоняясь, поспевать за ним. Но ведь самоубийцы не попадают в рай… Но ведь… Он стоял в нерешительности. Он боялся и того и другого. Он…
-Сэр Гилфорд, сообщений от наших изолированных частей больше не поступает. Не хотелось бы так говорить, но наиболее вероятно, что все они уничтожены.
Седой генерал с усилием сказал: “Это катастрофа”.
Кто-то из тех, кто стоял у стены произнёс: “Я боюсь, что всё потеряно”.
Раздался резкий грохот. В первую секунду Джонни решил, что нажал на курок – и чуть не упал. Но нет – он был жив, он не чувствовал боли – он не стрелял. Напряжение как-то резко стало сходить на нет. Вернулось, как загулявший выпивоха, нормальное человеческое чувство – любопытство. Всё ещё прерывисто дыша Джонни повернул голову к полковнику Картрайту, ожидая худшего, но и тот был жив. Проследив направление его взгляда Джонни понял, что и полковник и все прочие сидящие за столом смотрят на дверь, противоположную той, в которую он сам некогда вошёл. Грохот был стуком открывшихся разом створок, а на пороге, приковав к себе все внимание, стояла принцесса Корнелия – Британская Львица.
- Прекратить панику!
- Ваше Высочество, вы… - лица присутствующий менялись прямо на глазах: изумление, беспокойство, радость, улыбка на лице у сэра Гилфорда – самые разные оттенки чувств, но вот уныние и обречённость стали быстро исчезать.
- Я непозволительно долго задержалась, но теперь. Сэр Гилфорд, господа, доложите обстановку.
Атмосфера в комнате изменилась полностью за считанные секунды: почти наперебой офицеры стали кратко и сжато описывать диспозицию, а Джонни, как-бы вынырнувший окончательно из омута страха, но всё ещё немного ошалелый, почти ничего не слыша продолжал смотреть на принцессу. Джон Чиверс, конечно, знал, кто командует в Зоне 11, кто был полководцем во время битв на Кюсю, да и вообще, как, наверное, любой солдат знал о Британской Львице, но видеть её вживую вблизи ему ещё не доводилось. Алый фельдмаршальский мундир с золотыми эполетами был помят, на воротнике виднелись следы крови, так что в начале Джонни даже испугался, не ранена ли она, но потом заметил, что на губах и принцессы тоже краснеет капля. Глаза у Корнелии Британской были покрасневшими, а ещё они были удивительного лавандового цвета, большие, с бровями в ласточкин разлёт.  Волосы несколько растрёпанные, во всём лице чувствовалось напряжение, но, несмотря на всё это, больше того, как ни странно напротив, всё это усиливало впечатление, она показалась ему очень красивой. Джонни не мог бы, как ни хотелось, назвать себя знатоком женской красоты, но мысленно сравнивая с самой милой девушкой, какую он знал у себя в родных местах – дочкой агронома Мари Энн – маленькой изящной блондинкой с розовыми влажными губками и вечно печальным взглядом ясных голубых глаз, он чувствовал, что это будто бы разные несопоставимые величины. В принцессе и впрямь было что-то от грозной красоты большой кошки, львицы или кого-то в этом роде…
- Достаточно, господа, ситуация ясна. Через полчаса все войска должны быть готовы к наступлению.
Голос был твёрдым и уверенным, но на лицах сидящих отразились страх и недоумение. Кто-то из стоящих у стены даже охнул, как от удара, все замерли не меняя позы. Тишина звенела, как натянутая струна.
- Наступление, Ваше Высочество? При таком соотношении сил, боюсь, это будет чистым самоубийством. Это…
- Я поддерживаю генерала Уоллеса – в нашей ситуации это безумие – мы едва можем надеяться удержать позиции. Подумайте – 36 000 тысяч против миллионов… Миллионов! Мы… мы не сможем отдать такой приказ, вернее, даже если мы отдадим его, то он не будет выполнен – войска деморализованы, некоторые – откровенно напуганы. Они не пойдут прямо в пасть к одиннадцатым на смерть.
- Пппростите, возможно, именно теперь имеет смысл вернуться к моему предложению об эвакуации? Пусть частичной, но…
- Мы понимаем боль вашей утраты, Ваше Высочество, ваше желание расквитаться с Зеро, но атаковать сейчас нельзя. Погибнуть могут все…
Лицо принцессы стало каменным, почти серым, бескровным. Она ответила, немного помедлив, звучным, но чуть надломленным голосом:
- Вы сказали, что понимаете мою боль, генерал Уоллес. Полагаю, что нет. Дело не только в том… что Юфи… что принцесса Юфемия погибла. Дело в том, что Зеро сумел сотворить с ней ещё при её жизни – превратил её в нечто противоположное самой себе. И я вижу, что он сотворил что-то и с вами. Вы – боевые командиры, поседевшие в боях, с вами, сэр Уоллес, мы прошли Аравийскую компанию, вы провозгласили с минарета смерть и крах Махди, все вы, господа, сражались, рассеяли и сбросили в океан армию Империи Восходящего солнца в изгнании, больше того, их немецких союзников – как Зеро смог поселить в ваших душах страх? Когда? Я не знаю, кто он, что он, какими сатанинскими силами владеет, в первых союзниках у него страх и обман. Он действительно силён, с этим теперь не поспоришь, но мы должны бросить ему вызов. Должны!
Если он победит, то вы не хуже меня знаете, какие могут быть последствия для Империи, но даже не это самое важное. Никто не должен, не смеет побеждать вот так! И мы не можем допустить этого потому, что если он победит так, то он в своей победной поступи растопчет всё, во что мы верим, за что сражаемся, что нам дорого и нами любимо! Унизит, украдёт, уничтожит, исковеркает! Вы говорили, что погибнуть могут все – может быть это действительно так. Но вот что я скажу, господа: все люди смертны, все мы в свой час и черёд сойдем на тот свет. Вопрос в том как, кем мы будем в этот момент. И именно сегодня лучший день для этого – не от болезненной немощи, не измождённым и пустым, не сломленным, а сражаясь, сражаясь с самой настоящей Тьмой. Если мы попытаемся вырвать у него победу, то можем умереть, а если не попытаемся, то это хуже смерти, то лучше бы нам тогда и не жить, потому что мы жили напрасно!
Приказывать здесь не имеет смысла – нельзя приказать принять свою смерть, а потому выбор за вами, господа: если вы не отдадите приказа, то его отдам я напрямую солдатам. Если они не ответят на призыв, то я отправлюсь одна – потому что просто не смогу иначе.
- Вы не будете одна! – сэр Гилфорд вскочил со своего места, его глаза и щеки горели.
- Благодарю, Гилберт, - она устало, но тепло улыбнулась.
Джон Чиверс чувствовал, что его изнутри будто наполняет что-то сильное и тёплое, как воздух в кузнечных мехах.
- Полковник Баквуд к услугам Вашего Высочества!  - он тоже вскочил, ещё более поспешно, но задержался, обдумывая, что сказать.
- Я не забыл Аравию, Ваше Высочество. Я… просто… боялся – из-за солдат и из-за того, как это всё сейчас происходит. Простите меня, - генерал Уоллес тяжело со свистом дышал и ослаблял пальцами воротник.
- Полковник Картрайт не умеет так вскакивать и козырять последние пятнадцать лет, как молодые, но никогда не боялся схватки. Мы с вами, Ваше Высочество, единственное, что нам необходимо – это план…
- Страх – вот главное оружие Зеро. И если мы хотим победить, то наш шанс – обратить его против него самого. Их два или больше миллиона, нас – 36 000. Если они смогут навалиться на нас всей массой – мы погибли, тем более, что боеприпасов у нас недостаточно, а подкрепление не успеет. Оборона бесперспективна, бессмысленна, обречена на поражение – даже если каждый наш боец перед смертью сможет уничтожить 20 врагов, то и тогда враг восторжествует. Они будут накатывать волна за волной, не считаясь с жертвами – жизни для Зеро ничто – он обрушил собственный город, и смоют нас. Значит, мы должны ударить первыми, чтобы большая часть их массы была в бездействии, чтобы нанести сокрушительный удар по передовым силам, разгромить их, испугать и обратить вспять. Их численность станет их же слабостью – паника первых дойдёт до последних удесятерившись. Зеро мог заставить их возненавидеть нас, но он не мог за столь короткое время убрать из них страх перед британской силой. Если часть дрогнет и побежит, то за ней, если поддавить, побегут все – и дело окончено. В истории есть множество примеров, когда маленькое, но храброе, сплочённое, опытное войско, действуя с умом, побеждало фанатизм и численность. Спартанцы Леонида, гоплиты Александра… Британское владычество в Индии стало возможным с завоеванием Бенгалии после битвы при Плесси, где 3000 человек, из которых меньше 1000 англичан, сокрушили 50 000 индийцев. Во время войны с Зулусами 139 англичан победили и почти уничтожили 4000 врагов, атаковавших их со всех сторон при Роркс-Дрифт. Это по силам и нам!
Специфика задачи накладывает особый отпечаток на схему действий и построения. Мы не пытаемся прорвать порядки врага – это значило бы только по собственной воле потеряться и раствориться в его орде, а потому войска должны наступать по всей линии соприкосновения, ведя равномерный и мощный огонь, постепенно расширяя фронт. В итоге все силы, какие есть должны быть вложены в удар. Артиллерия действует короткими, но мощными огневыми налётами – нельзя дать противнику привыкнуть к огню, каждый удар должен быть для него ошеломляющим и подталкивать к бегству. Найтмеры не могут по прямому назначению использоваться как средство прорыва и развития успеха, а вместо этого частично поддерживают пехоту, рассредоточившись по рядам, это будут Гластонские рыцари, частично составляют мобильный резерв, который будет средством для качественного усиления удара там, где дело будет идти хуже и медленнее всего. Ещё одним усилением, возможно, решающим, станет удар Стратегической авиации, которая к этому времени доберётся до нас через океан. Патроны жалеть бессмысленно – мы или одержим верх, или погибнем. Всё, что может ударить по морали врага должно быть использовано – о скрытности в нашем случае не может быть и речи, а потому мы пойдём со знамёнами и барабанным боем. Зеро запомнит этот день господа! Мы вырвем, выцарапаем победу, или, по крайней мере, уйдём так, что ему нечего будет праздновать! Это решающий день и момент – все они здесь, вся их сила, вылезла из щелей и тайников, из схронов, вся показала своё лицо. Если мы сможем их одолеть, то всё будет кончено, Чёрные рыцари уничтожены, восстание подавлено.

***

+1

38

Часть 8

Возражений не было. Офицеры один за другим стали вставать из-за стола.
Джон Чиверс слушал всё это, он продолжал глядеть на принцессу, а внутри у него что-то вскипало: подумать только, неужели это он, он сам ещё совсем недавно был на грани того, чтобы совершить самоубийство!? Он мыслил себя уже почти как бледную тень, наполовину сошедшую в могилу? Нет, господа! НЕТ!!! Он ещё жив! Дым начал рассеиваться. Он жив и больше всего он хочет пойти вперёд, потому, что иначе и в самом деле, даже и без всяких одиннадцатых он сам себя сожрёт. Больше всего Джон Чиверс хотел в эту минуту отомстить врагу за собственный страх, за почти в прямом смысле смертельный испуг, ставший очевидным на новом фоне.
Он хотел донести это своё чувство до самой схватки, но не вышло. Когда после недолгих приготовлений и короткой речи Британской Львицы перед солдатами, примерно повторявшей то, что было сказано в штабной комнате, Джонни встал в строй, то он увидел, что хотя на большинство она подействовала столь же сильно и воодушевляюще, как и на него (впрочем, не только речь, но и само появление и облик принцессы), но всё же не на всех. Справа от него стоял солдат, в котором Джон быстро признал несчастного малого, которого он помогал поднимать во время отступления – зубы его сейчас клацали не хуже, чем у напугавшего его тогда обгорелого скелета. Слева был Майк – вроде бы он был в порядке, но слишком молчалив для себя:
- Как ты? Готов?
- Да… пожалуй да. Только вот затылок чешется – как тогда, когда старый Гейб бивал нас на ферме – верный признак неприятностей. А так да…
Они стояли на левом конце условного центра позиции – так, по крайней мере, казалось Джону. Судить было трудно – цепь бойцов образовывала непрерывную дугу. Метрах в пятнадцати от них стоял найтмер. А впереди… впереди было нечто, похожее на тёмную стену, или какую-то странную застывшую волну. Дым всё ещё е давал полноценного обзора, но даже то, что, будто выбивалось из под его полога создавало впечатление колоссальной массы, пожалуй, даже слишком большой, чтобы думать, что она состоит из людей. Это, наверное, оказалось и к лучшему…
Джонни не видел, как принцесса, перед тем как закрыть люк своего найтмера, подала сигнал, не видел, как всё началось, но вот не услышать этого он не мог. Воздух в Новом Токио был до странности стоячим, безветренным, было почти тихо. Враг ждал, считая последние минуты до того, как истечёт время, данное на капитуляцию, когда пришёл ответ, который они не могли не услышать. Барабаны ударили одновременно с артиллерией, офицеры дали команду начать движение вперёд, но уже через несколько секунд стало невозможно что-либо услышать – только понять по взмахам рук. 40 самоходок, полторы сотни миномётов и пушек завыли в ночи в один голос. Комендоры и расчёты точно исполнили приказ – канонада длилась три минуты – ровно три, но за это время по врагу было выпущено всё, что только можно было успеть выпустить. Сколько-то времени было сэкономлено и на прицеливании – с такой дистанции и по такой толпе не попасть было трудно. И все эти три минуты они приближались: молча, под барабанный бой, под марш “Через холмы и далеко за ними”, не стреляя до времени, размеренно, не падая и не вжимаясь в землю, но и не переходя на бег. Джон стразу отметил разницу между обычным боем и этим. В обычном бою ты стремишься всё делать с максимальной быстротой, выцыганить у врага и у смерти каждую секунду – этот бой похож на охоту, только жертва и охотник то и дело меняются местами. Сейчас было иначе – так, как было в прошлые эпохи, вплоть до самых древних, когда воины шли вместе, чувствуя плечо товарища в самом прямом смысле слова. Плечо – нет, но в их плотной цепи Джони и Майк могли бы взяться за руки, вытянув их. Все шаги сливались в один шаг и отдавались гулом в земле и гулом в теле – как на параде, но, конечно, иначе. Бой стал как большой и удивительный древний ритуал, где все в немом единстве выражают силу. Они прошли так метров двести. А потом он увидел вражеский передний край. Он видел его, конечно, и до того, но неявно, неотчётливо, теперь же он приблизился, а залпы орудий странным образом ещё больше рассеяли дым. Огненные шары взрывов вгрызались в толпу, как злые рыжие бульдоги и выгрызали из неё куски. Каждый выстрел был маленькой бойней. Джонни никогда прежде не видел фонтанов из крови и плоти и никому и никогда не желал бы увидеть их вновь. В эту секунду он, хоть это и была своя артиллерия, испытал ужас – первобытный ужас человека, увидевший, во что можно с такой лёгкостью превратить ему подобных. Со стороны врага не было даже выстрелов – тех немногих, у кого было огнестрельное оружие в первых рядах, уже не было в живых. А они… последний снаряд прочертил в небе след, когда повторённая каждым офицером в сотни глоток команда “Оружие на изготовку!”, почти сразу же сменилась командой “Огонь!”. Джон Чиверс вскинул штурмовую винтовку.
В первый раз Джонни выцеливал – он слышал что говорилось о причинах этого буйства, понимал, что это –какая то жуткая провокация, смутно даже давал японцем право на месть, а потому хотел найти в толпе Черного рыцаря, но не сразу увидел и в итоге не успел – низенького, явно ещё оглушённого, контуженного врага снял очередью кто-то другой. Потом он прицелился и разнёс грудь на удивление рослому одиннадцатому с топором, запачканным чем то – Джон решил, что кровью и возненавидел его за это. Но потом… Их атака не меняла темпа, не снижала и не увеличивала его,  они приближались, но приближались равномерно. Враг же, в конце концов, оклемался от первого потрясения и, как показалось Джону, даже без команды, ринулся вперёд. Страха в глазах противника – столь естественного, столь человеческого он не увидел – только ярость. Тогда он перестал выцеливать.
Это был настоящий шквал – стреляли все и из всего: он, Майкл и паренёк справа – из штурмовых винтовок, боец несколько позади них – из снайперской винтовки, полковник Картрайт, шедший рядом со знаменем, из пистолета, слышался сухой треск ручного пулемёта, а поверх их голов давал очереди из своего тяжёлого найтмер. Враг тоже начал стрелять, но собственный темп и неорганизованность толпы сбивали ему прицел – попаданий почти не было, хотя кто-то правее и несколько впереди от полковника схватился за шею и рухнул навзничь. Противника же скашивало рядами, и если первая волна бегущих смогла приблизиться к ним почти в плотную, то потом они напротив как бы расчистили вновь то пространство, которое отделяло их от совершенно нежелательной рукопашной схватки. Редко кто из врагов пока бежал, да и те, кто пытался, просто не могли этого сделать – общая воля и тело толпы несли их вперёд, а потом укладывали под пулями вместе с остальными.
Их цепь дошла до кромки бывшей вражеской позиции, обработанной снарядами,  ступили в нечто, поминающее кашу, или густой кисель из земли, пыли с прахом и крови и в этот момент его сосед справа рухнул на землю, не сделав шага вперёд:
- Я не могу, я не пойду… Только не туда, не в это!
Он лежал и икал, а у Джонни не было времени оборачиваться. Краем глаза он заметил, что идущий позади цепи полковник Картрайт и кто-то из барабанщиков с ругательствами пытаются поднять труса. То ли засмотревшись на это, хотя вряд ли – он отвёл этому всего пару секунд, то ли по какой-то иной, странной причине, Джон не заметил, как во вражеских рядах появились силуэты тёмных великанов. А потом уже не разобрать их было нельзя.
- Найтмеры!
Их хвалёная скорость в этот раз не была их сильной стороной – они вязли в толпе, но броня и орудия оставались. Они застрочили из пулемётов разом и трое или четверо солдат были сразу убиты наповал, а один со стоном упал и схватился за ногу. Их собственный найтмер ответил прицельным выстрелом из пушек по врагу – он подбил двоих, вероятно, сумел бы и больше, если бы прежде неосмотрительно не тратил снаряды на вражескую пехоту. После того, как его пушка замолкла, сразу три вражеских машины подобрались почти вплотную и просто прошили его выстрелами. О продолжении движения не могло быть и речи – теперь уже все упали и вжались в землю, в эту самую чудовищную мешанину в которой теперь при близком рассмотрении стали видны ещё и многочисленные острые осколки асфальта и кирпича. Ещё один найтмер чуть дальше вынужденный на скорости маневрировать под вражеским огнём не совладал с управлением, а может быть и сам решил пожертвовать собой и с размаху врезался и рухнул во вражеской толпе, оставив в ней глубокую борозду. Противник, несмотря на огонь, к тому же сильно утратившей точность, стал быстро сокращать и без того не слишком большую дистанцию. Были пущены в дело гранатомёты, но тщетно – вражеские найтмеры, передавив, правда, при этом, некоторое количество своих, ушли от большинства выстрелов. Здесь и там раздавались стоны – пулемёты врага не знали ни устали, ни жалости: вторая цепь пыталась латать дыры и потери первой, полковник Картрайт оказался почти на одном уровне с Джоном – он что-то кричал судя по виду в рацию, но толку было мало. Почти три десятка вражеских найтмеров пошли здесь в атаку и их всё ещё оставалось больше двадцати. Они стали вмятиной в широкой британской дуге, вмятиной, грозящей вот-вот стать дырой.
Джонни стрелял, метнул две гранаты – расстояние уже позволяло, и подумал, что вот уж теперь он точно умрёт (что странным образом теперь его почти не пугало – только злило), когда сзади появились они. Найтмеры! Он не сразу понял это, но это были их найтмеры – все 40 машин 7-го королевского маневренного бронеполка, общего кризисного резерва. А впереди всех – найтмер принцессы. В этот же момент вновь заработала артиллерия. Она врезалась во вражеские ряды прямо в просветах между разрывами, как могло показаться со стороны паря над землёй, не касаясь её – гарпуны мелькали как стрелы, многотонная машина закладывала манёвры и пируэты, которые сделали бы честь балерине. На его глазах за считанные минуты, даже меньше, Корнелия Британская уничтожила пять вражеских машин, словно бы в едином порыве и движении. Прочие всё же выпали на долю подоспевших остальных бронированных сил. Джонни был почти оглушён от близости мощнейших взрывов и победного торжества – враг, приблизившийся, было уже на бросок гранаты, просто исчез. Джон Чиверс ещё слабо отдавая отчёт самому себе, встал во весь рост и с удивившей его самого дьявольской меткостью начал добивать оставшихся целыми. Ему здорово повезло, что он остался невредим – почти все остальные ещё лежали, но ни враг, ни осколок собственного снаряда не взяли его. И потому именно он стал свидетелем того самого почти исторического момента: перед стальной стеной найтмеров и огненной разрывов, которые медленно начали сближаться на поле боя, враг сперва как то разом дрогнул, а потом обратился вспять. Не везде – даже зрения Джона Чиверса хватало, чтобы это увидеть, далеко не везде, пока ещё только перед их частью цепи, но всё же несомненно – враг бежал, увлекая в общем порыве тех немногих, кто ещё сохранил волю к битве, а он стрелял им вслед.
Он стрелял что было сил пока, наконец, не осознал, в каком уязвимом положении находится. Их сектор существенно поредел – здесь и там, оборачиваясь назад, он видел тела в британских мундирах. С внезапно пришедшим страхом он стал крутить головой в поисках Майка, но вскоре нашёл его метрах в тридцати левее. Они, тем не менее, приходили в порядок, они снова шли вперёд, хотя марш уже не играл и строй не выглядел так же гордо и ровно, как прежде. Их часть дуги оказалась в странном положении – слева и справа кипел бой, и часть сил оттянулась туда, уплотнив их фланги, но прямо перед ними врага не было. Впервые Джон Чиверс смог окинуть широким взглядом пейзаж, оказавшийся странным и страшным. Прямо пред ними было что-то, напоминающее Луну – поле с неравномерно разбросанными лунками и кратерами и белой (наверное бетонной) пылью, а дальше было то, что когда-то давно (впрочем, как давно – не далее, как сегодня утром) было районом города, а теперь превратилось в нечто среднее между осколками старческих зубов и невиданными монументами – огрызки кирпичных стен, извивающаяся змеёй арматура, арки и проёмы, вызывающие ассоциации с римскими акведуками. И никого и ничего живого. Так мог бы выглядеть первый круг ада, или, скорее Чистилище, подумалось Джону. Они брели в этом жутком месте, вздымая шагами облачка пыли, а слева и справа виднелись разбросанные останки, скорее даже куски тел.
Джонни с ещё несколькими бойцами чуть оторвался вперёд – его манил видневшийся край образовавшегося волей Зеро исполинского провала. Казалось, что достигни они этого рубежа и в их положении появится какая-то прочность, ещё не уверенность, конечно, но надежда на неё. Немного впереди виднелось дерево, единственное, а потому выглядящее чужеродным, почти невероятным. Оно было обожжено, но, что гораздо более странно, сохранило целыми две зелёные ветви, а внизу к стволу было что-то привалено. Подойдя чуть ближе, Джон увидел, что это – торс и левая нога, держащаяся на каких-то красных тонких и влажных соплях. Ни правой ноги, ни рук, ни головы не было. Робкий парень, который сомнамбулически шёл за Джонни, резко выкидывая ноги, глухо застонал и отбежал немного – метров на семь или восемь к остатку стены – похоже его тошнило. Джон подумал с раздражением, что не место таким в бою. Не парень, а благовоспитанная леди, которую…
В эту самую секунду из-за гнилого зуба бывшей стены показалась тень, а следом за ней молниеносно выскочил одиннадцатый с катаной в руке и стремительным движением, будто бы даже лёгким, отсёк согнувшемуся солдату голову. Она покатилась, подпрыгивая почти весело, как пущенный детской ногой мяч, японец проворно скакнул вперёд, а Джонни, напротив, застыл, как поражённый громом.
Мысли стали нестись в голове со скоростью почтовых экспрессов. Вот и погиб несчастный трус. Трус? А почему, собственно, он считает его трусом? Потому, что тот парнишка не желал каждую минуту здороваться со смертью и пить с ней на брудершафт? Не хотел ни убивать, ни быть убитым? Разве это не есть самая правильная человеческая позиция!? Но какого чёрта он тогда делал в армии? Да мало ли какого! А как оказался в ней ты сам? Причин может быть миллион, а вот исход один. Он мёртв и назад возврата не будет. А кем он мог быть? Художником? Врачом? Воспитателем детей? Он явно был добрый малый и не подлый, раз вместе со своим страхом дошёл до сюда, а не попытался бежать или поднять руки. И больше его нет. А кого ещё больше нет? Скольких не стало за последних часов эдак шесть? В Джоне Чиверсе будто долго зрело что-то, а теперь выросло, окрепло, прорвалось – из внутреннего протеста излилась ярость, достойная героев скандинавских саг. Одиннадцатый, меж тем, был уже здесь – он не мешкал, он преодолел то небольшое, разделяющее их расстояние, он занёс меч. Никто и нечего не успел, никто не сделал выстрела и, безусловно, всё тут же окончилось бы для Джона раз и навсегда, если бы не эта внутренняя перемена. Он выбросил вверх руку со штурмовой винтовкой и вторую, чтобы подхватить и укрепить её. Меч, целивший в могучем размахе ему между плечом и шеей, звонко ударил о металл. Он успел увидеть округлое и узкоглазое лицо, на котором явно отразилось удивление, в тот самый момент, когда Джонни Чиверс со всей силы и даже больше, как бы сверх неё, выбросил левую ногу вперёд, ударив врага в пах.
Японец булькнул, из глаз его брызнули слёзы, а ноги подкосились – приклад винтовки Джона, не раздумывавшего, а действовавшего как по наитию, по руководству свыше – так ему казалось, тут же ударил в висок. Рухнувшего противника он пронзил штыком, буквально пригвоздив к земле. Тот дёрнулся два или три раза и затих. Джон Чиверс ещё успел под потрясёнными взглядами других бойцов пройти несколько метров до трупа обезглавленного, зачем то перекрестить ему голову и взять его штурмовую винтовку вместо своей – у неё погнулся ствол, когда ударили миномёты. Бегство врага не их участке имело и определённый минус – они до того момента были как бы прикрыты им, а плотность вражеской орды не давала развернуться. Теперь же всюду стали подниматься фонтанчики и колонны земли – не слишком большие, создававшие иллюзию, как будто это не мина прилетает сверху, а кто-то злой и шустрый выскакивает из-под земли. Их мощь не могла сравниться с силой британской артиллерии, но их было много, и они были опасны. На открытом месте они были мишенями, а потому один за одним солдаты и офицеры стали рывками и перебежками заскакивать в развалины. Джон Чиверс увидел, как какого-то несчастного просто подкинуло в воздух, чтобы тут же опустить уже не человеком, а подобием куклы с вывернутыми руками и безумной позой, но сам заскочил, ударившись лбом о бывший дверной косяк.
Он очень скоро понял, что попал в лабиринт – от прежней планировки остались только намётки, намёки, а кое где завалы, напротив, закрыли некогда имевшиеся проходы. Он сразу почувствовал себя отрезанным от мира – рядом не было никого, гул обстрела глушил звуки, направление потерялось уже на третьем подобии комнаты, где он очутился. Джонни устал. В осколке разбитого зеркала, висевшего на стене, он увидел своё лицо удивительно равномерного цвета – пыль покрыла его всё, спрятав веснушки. Он подумал, что здесь есть такие закоулки и углы, где можно было бы спрятаться так, что никто и за год не отыщет. И тут же какой-то бес у него в уме стал повторять это на разные лады: умолять, подначивать, требовать. Сверху вдруг упал кусок штукатурки, больно ударил и саднил левую щеку и руку. Джонни встал. Идти или не идти вперёд? Да и где здесь перёд? Тут он заметил, что обстрел утих и услышал шаги. Свои? Враг!? Он распластался на земле, вскинул оружие, нащупал левой рукой гранату. Последняя, вот дерьмо!
- Чиверс! Да, это он, не стреляй, ребята! Гроза самураев. Вставай, вставай!
- Майк!
- Я.
- Цел?
- Жив.
Больше слов не потребовалось. Они углублялись – весь их маленький отряд из десяти человек. Раз или два казалось, что они вышли на то, что когда то было переулком, или даже крохотной улицей. Впрочем, возможно и нет. То и дело вокруг воцарялась тьма, целый фонарь был только у одного из них, а потому все жались за его спиной. А потом они наскочили на них – шестеро одиннадцатых стояли, словно поджидая, лишь у одного был пистолет, остальные с холодным оружием, а потому его сняли первым, буквально изрешетив из пяти или шести штурмовых винтовок разом. Это было ошибкой. Остальные бросились вперёд единым фронтом и повалили передового солдата. Фонарь разбился. Джонни слышал крики и пыхтение. Кто-то было стал и стрелять, но тут же затих. Джон Чиверс стрелять не стал – в этой тьме и в этой скученности, он был уверен, что подстрелит кого-нибудь из своих. Страх подкатывал волнами, казалось, что враг подбирается. Стрелять или нет!? А вдруг он убьёт Майка? Этого Джон Чиверс себе бы простить не смог. Его схватили за ногу! Он изо всех сил ударил в тут сторону другой. Вскрики, толчки – он почти не держался на ногах. Выстрел просвистел прямо у правого уха. Чёрт!
СВЕТ! Их было пятеро. Пять фигур, но неясно чьих – свет слепил глаза до боли и рези. Пятеро вскинули оружие. Конец? Нет!  Британцы! И двое ещё остававшихся в живых врагов были прикончены очередями в упор. Из пятнадцати вошедших в эту комнату к этому времени в живых оставалось восемь.
И всё же они вышли – вышли из лабиринта к тому, что было когда-то одним из бульваров. Провал виднелся уже не так, как раньше, не как чёрный зев, а рельефно, отчётливо. Из одного и другого, из третьего и четвёртого проходов появлялись отряды, проводились переклички, ставились пулемёты. Они двигались, они, чёрт раздери, двигались вперёд! И они почувствовали силу и неотвратимость в этом собственном движении. Наверное именно по этому контратака не смутила их.
Враг налетел под новый обстрел и вой мин, он по-прежнему давил массой, но в этот раз огнестрельного оружия было куда больше, кое где в общих рядах виднелись единые группы в чёрном, действующие более слаженно. Они бежали не делая остановок, они приближались, но сейчас вышедших из запутанных обломков солдат было уже не сломить. Опираясь на стены и выступы, за считанные минуты, прокопав несколько неглубоких траншей, они стали и сами как каменная стена, о них разбились вражеские волны. Несколько пулемётов удалось затащить наверх, сделав плотность огня ещё больше. В дело шло всё: пулемёты, гранатомёты, ручные гранаты, а в ближнем бою даже штыки и кирпичи. Джон подстрелил не меньше десятка, последнему попал в ногу, а потом проломил куском арматуры, зажатом в левой руке, голову, когда он услышал гул. Гул, который заставил землю вибрировать. Он увидел, что вперёд ринулись их соседи справа, стараясь не отстать от появившихся там найтмеров. А потом началась феерия. Первые снаряды третьего огневого налёта британских сил стали огромными безумными пламенными жуками со свистом и звоном в воздухе падать с неба почти перед их позицией – видимо артиллеристы не рассчитывали, что кто-то из своих успеет зайти так далеко. Джона ударило волной воздуха – горячего, упругого, он едва не упал, но устоял и видел всё. Видел, как врага словно стирает, счищает с поля боя, как продолжают вести огонь его товарищи слева и справа, как противник заметался, будто обезумевшая бешеная собака заметался в разные стороны, как в тыл им ударили найтмеры, прорвавшиеся от соседей. Наверное, немного не в себе он побежал, забравшись по поваленной бетонной плите на второй этаж, а потом на третий – дальше уже ничего не осталось, и оттуда с этой высоты он, крутя головой так, что начала болеть шея и, выкатив глаза, смотрел и смотрел вокруг, стараясь запомнить детали. ВРАГ ПОБЕЖАЛ! Не только перед ними, не в первом приступе испуга. ОН ПОБЕЖАЛ ВЕЗДЕ! Слева и справа, под огненными брызгами артобстрела, пуская в тех немногих местах ,где сохранилось подобие организации и ещё были живые Чёрные рыцари густые дымы завесы, толкаясь и соударяясь с теми, кто ещё был позади них и ещё, вероятно, даже не вступал в бой, и увлекая их за собой. Он видел, как накрыло и превратило в прах одну батарею миномётов, которая заставила их прятаться, видел, как отделились от значительно поредевших, но всё ещё держащихся цепей найтмеры Гластонских рыцарей, начиная настоящее, а не минутное преследование, видел, как они ворвались на другую батарею, расстреливая  врага в упор! Он видел поднятые знамёна, видел вновь забившие барабаны, найтмер принцессы и машины 7-го бронеполка, широким заходом отрезавшие отряд врага, начав движение из глубины позиции противника назад к нашим. Он видел… неужели уже победу? Нет, дело ещё не кончено, пока ещё рано, слишком беспечно, слишком безумно было бы это говорить. НО, ПОХОЖЕ, ЭТО БЫЛ РЕШАЮЩИЙ ШАГ К НЕЙ!
Джон Чиверс скосил, наконец, взгляд вниз. Он увидел Майка невдалеке от полковника Картрайта, он крикнул “Наша берёт! Гип-гип ура, наша берёт!”. Майкл Пламм обернулся, улыбнулся широкой улыбкой, махнул ему рукой… В этот самый момент из-за уступа у кромки первой траншеи вдруг вскочил одиннадцатый. Он был окровавленным, у него не было кисти левой руки, он должен был быть мёртв, но он не был. Это был последний его рывок – он упал в конце, чтобы уже не подняться – по нему даже и выстрела не сделали, но он успел выстрелить из своего пистолета. Он целил, конечно, в полковника, но Майк… Джон так и не понял, сделал он это специально, или так получилось само, сделал шаг, всего один шаг в сторону от того места, где только что так весело махал рукой, и закрыл его. Он охнул, и схватился за живот, а потом упал на бок, медленно и грузно, как в дурацком комедийном фильме...

***

Она ждала. Ждала так, как, может быть, никогда и ничего в жизни – с замиранием сердца, с ощущением, что секунды превращаются в тягучий каучук, с лёгким покалыванием в пальцах. Корнелия Британская поставила свою боевую машину так, что ей открывался полный обзор на внутренний дворик резиденции генерал-губернатора, но сама она оставалась, невзирая на размеры, почти незаметной в тени колонн и арок, прикрытая густыми и высокими кустами сирени. Сирень высадили по приказу Кловиса – он с детства любил её. И Юфи тоже любила… Когда это имя прозвучало в мыслях, то начавшие снова закрадываться сомнения развеялись утренним туманом – да, она должна быть здесь, должна сделать это, должна и сможет!
Она вернулась в резиденцию, когда стало ясно – наступление развивается успешно, больше того, оно уже явно вырвало инициативу из рук восставших. Её стратегия оправдалась! Враг бежал! В отдельных местах наиболее боеспособные силы, в основном из числа Чёрных рыцарей, продолжали сопротивление, их даже всё ещё суммарно было больше, чем понесших потери её храбрецов, но теперь уже они, как британцы в начале схватки, были разобщены, разрезаны, напуганы и лишены координации и плана. Найтмеры проносились между этими тёмными островами, не давая им соединиться, артиллерия била по целям, иногда застигнутым на совершенно открытой местности, пехота формировала штурмовые группы и блокировала, обкладывала врага огнём со всех сторон. На подходе была авиация. Дело близится к концу! Они не погибли! Они побеждают! Она почувствовала это со всей силой и яркостью, когда во главе 7-го бронеполка ворвалась на вражескую миномётную позицию. Их даже не пытались останавливать – только задерживать изредка. Враг бросал оружие, чтобы ускорить бегство. От куража натиска и успеха захватывало дух. Теперь, наймеры могли показать свою самую сильную сторону – скорость и манёвр, а к 7-му бронеполку присоединились, слившись в единый отряд, Гластонские рыцари (к слову, превосходно себя показавшие в бою), ведомые Гилфордом. Преследование не прекращалось ни на минуту! Британские силы были явно воодушевлены, и она решила, что её личное присутствие больше не требуется. Сейчас она будет полезнее в штабе. Важно не дать противнику опомниться, но и не рассредоточиться излишне самим. Сейчас нужен был взгляд на сражение сверху, а не изнутри, кроме того, нужно точно распределить ценнейшие удары с воздуха.
С первого же беглого взгляда, кинутого на комнату совещаний, ставшую временным штабом, Корнелия поняла, что то не так: один из стульев лежал на полу, а на столе явно виднелась выщербленная отметина выстрела, и, что самое главное, не было генерала Уоллеса, оставшегося, чтобы обеспечивать связь и единство действий. Только трое солдат в углу – два рядовых и сержант стояли в склонённых позах у радиостанции. Это было серьёзно – сил охраны в здании почти не было – все, кроме нескольких часовых на входе и в двух главных коридорах были в бою. Диверсия? Измена? От Зеро можно было ожидать чего угодно.
- Сержант!
Тот быстро развернулся и тут же вытянулся, как струна.
- Что здесь произошло?
- Разрешите доложить, Ваше Высочество. Состоялась попытка изменнического акта! Предатель был обезврежен и находится под арестом! – сказав это, сержант – лопоухий и коротко остриженный, улыбнулся во все зубы, но в ту же секунду побледнел под её взглядом.
- Это славный малый, Ваше Высочество, не сердитесь на него. Тем боле, что он, похоже, спас мне жизнь.
Генерал Уоллес вышел из-за противоположной двери, чуть прихрамывая и с забинтованной правой стороной головы.
- Генерал? Вы в порядке? Что здесь всё же стряслось?
- У меня всё ещё несколько звенит в голове, но сейчас не время для того, чтобы придавать этому значение. Боюсь, что видел я не так уж много, так как сразу получил удар рукояткой пистолета, но теперь уже понял, как обстояло дело. Подполковник Слим из интендантов, будь он неладен! Я… не думаю, что он агент врага, хотя, пожалуй, это стоит проверить, но, похоже, что он просто помешался от страха. Когда загрохотали орудия, он стал причитать, что мы все тут сгинем, что он не желает, что все, кто пытается противостоять этой силище – сумасшедшие, а под конец уж и вовсе как то жалко скулить. Он требовал эвакуации, потом умолял о ней. Мой ответ был твёрд – никто не покинет это здание и поле боя без приказа. Поверите ли, он даже сулил мне деньги! Да… деньги, векселя, счета, которые он перепишет на меня, когда мы окажемся в Метрополии. Я послал его к чёрту – тут должен признаться и покаяться – я не принял этого жалкого типа всерьёз. Он спросил можно ли ему уйти, а я ответил, что если ему нечем помочь делу и он не может вести себя, как подобает мужчине, то он может катиться к дьяволу, но об эвакуации не может быть и речи… кажется, я ещё пообещал ему гауптвахту, перед тем, как он и ещё несколько человек из гражданских вышли из комнаты. А спустя пять или несколько больше минут Слим окликнул меня из-за двери – я не слишком то был склонен его слушать, но он так громогласно голосил, что произошло нечто важное и срочное, о чём он может поведать только непосредственно мне, что я волей-неволей пошёл к выходу, повернул за угол, а потом… Потом, Ваше Высочество, я получил удар, который раньше я и ударом то не назвал бы, но в моей нынешней форме, к сожалению, я потерял из-за него сознание и осел на пол. А затем…
- Затем они вошли сюда. Я в этот момент… - лопоухий сержант вдруг заговорил без приказа.
- Они?
- Да, Ваше Высочество, их было двое. Подполковник с интендантскими знаками различия, толстый и лысый и руки у него дрожали, а второй – герцог Темплтон. Подполковник приказал мне передать в его распоряжение радиостанцию. А я смекнул тогда, что он – из интендантского – зачем бы ему сейчас она понадобилась? Я слышал тоже как он здесь до того хныкал, да и генерал ушёл на его крик и не возвращался. Я ему отвечаю, что работаю на прослушивании радиопередач противника по приказу генерала Уоллеса и что без приказа от него же, ну или кого-то ещё выше званием, - он с опаской поднял глаза на Корнелию, - прекратить её не могу. После этих моих слов он помедлил немного, а потом выхватил пистолет, а чуть погодя и второй тоже выхватил, и сказал, чтобы я медленно убрал руки от радиостанции, встал и сел в углу, лицом в стену. Я сперва не поверил ему… ну, что он и в правду выстрелит – руки у него дрожали – трус, одно слово. Но он вдруг завизжал, забрызгал слюной, а потом пальнул в стол. Тогда пришлось подчиниться, но я не сдался, нет! И при первой возможности решил их обхитрить. Подполковник тогда остался стоять, а герцог Темплтон сел, а потом… В общем, они вышли на связь с противником. Даже и не знаю, как у них в итоге это вышло – сразу было видно, что совершенные дилетанты. Подполковник наклонился и говорит: “Господа, господа Чёрные рыцари! Мы – благоразумные британцы – офицеры и граждане, которые находятся в резиденции генерал-губернатора. Мы можем быть вам полезны. Мы обладаем ценной информацией и готовы её вам сообщить в обмен на гарантии жизни и безопасности после вашей победы". Там рассуждали довольно долго, и они всё ждали ответа. А я в это время сидя на корточках незаметно отодвигался от угла – я решил, что если ещё несколько сумею выдвинуться, то мне удастся ухватиться за ножку стула, запустить его в них и за счёт этого лишить равновесия и выиграть время. Подполковник в итоге дождался какого-то ответа, и он его, похоже, удовлетворил. Он опять наклонился и стал почти кричать: “Нам известно, что принцесса Корнелия отказалась от эвакуации и находится в боевых порядках 7-го королевского маневренного бронеполка в машине, выглядящей как стандартный Сазерленд с модифицированной пушкой и вензелем на борту. Если вам удастся уничтожить или захватить эту машину, то мы могли бы радировать из штаба приказ всем британским войскам о сдаче оружия!”. Им там ответили что-то, но в этот самый момент появился генерал Уоллес – у него кровь текла по голове, и он с трудом стоял, но это отвлекло их внимание. Пока они оба вскакивали и наводили на него пистолеты, я окончательно подобрался и метнул в них вот этот стул, а потом одним рывком прыгнул следом за ним. Я сбил с ног обоих! Они в меня выстрелили два раза, но оба промазали, а потом генерал подошёл сюда и наставил на них свой пистолет, да и часовые услышали звуки пальбы и тоже прибежали сюда. Мы их скрутили, одели наручники и заперли в кладовой уборщиков. И я…
- Достаточно. Всё ясно, даже излишне. Что ж, этих двоих мерзавцев будет ждать справедливый суд и всего вернее петля.
- После того, как мне сделали перевязку, я наведался туда в эту каморку, где их поместили. Герцог заявлял, что его запугали и вынудили под угрозой оружия, но что-то я не очень в это верю – в конце концов, и у него самого тоже был пистолет.
- Думаю, вы правы, генерал, но сейчас оставим это. Вся эта история и так уже стоила нам немало времени. Каковы наши потери?
- Без малого 10 000 в сумме, из них чуть больше половины убитых, а остальные сейчас лежат во флигеле – там нечто вроде госпиталя развернули.
- А враг? Понимаю, что точных сведений быть пока не может, но, похоже, ущерб мы нанесли серьёзный?
- Да, безусловно. Это первые цифры, но уже сейчас ясно, что это не меньше нескольких сотен тысяч, причём почти все мертвы. Да что говорить, если они по сообщениям живых затаптывают при бегстве!?
- Авиация?
- В 40 минутах лёта. Их три волны по сотне машин в каждой и каждая несёт 9,5 тонн бомб. Убийственная мощь! Главное её направить…
Они принимали донесения передовых сил, Корнелия намечала на карте точки, где наиболее упорное сопротивление врага требовало атаки с неба, а так же раздумывала над новой позицией для артиллерии, когда всё тот же сержант с волнением воскликнул:
- Ваше Высочество, мы перехватываем радиосообщение противника! Они и шифром то никаким не пользуются – всё как на ладони! Враг принял информацию изменников к сведению и готовит локальную операцию с целью вашей поимки! По видимому, сам Зеро – в числе её участников! И…
Зеро. Это слово как бы откинуло её назад. Она так погрузилась в пыл битвы, позволила так овладеть собой её жару и предчувствию победы, что упустила самое важное – а будет ли это, наконец, победа!? Зеро… Столько раз он уходил, ускользал сквозь пальцы песком, стелился тёмной тенью и уходил от неё… уходил от возмездия, но теперь! Теперь – никогда!
- и ещё мы получили сигналы от машины генерала Дарлтона. Нельзя быть уверенными доподлинно, но, похоже, что он всё ещё жив!
- Хорошо. Вот с кем мне действительно хотелось бы переговорить… Обеспечьте ему возможность добраться целым до штаба как только его машина окажется в зоне досягаемости.
- Ваше Высочество, враг намеревается действовать с воздуха – в их распоряжении несколько трофейных машин. К сожалению, зенитные ракеты ПВО были утрачены нами в порту, но есть некоторое количество ручных переносных комплексов – их огонь, может быть, не сумеет подбить все силы врага, но почти наверняка будет в состоянии их отогнать. Отдать приказ на подготовку?
- Ни в коем случае! Ничего не предпринимать! Соблюдать максимальную скрытность, не допустить, чтобы противнику стало известно, что мы в курсе его планов! Продолжайте наблюдать за их эфиром – о любых изменениях докладывайте на радиоканал моего найтмера! В остальном следуйте распоряжениям генерала Уоллеса и сэра Гилфорда, – она повернулась немного резче, чем хотела.
- А что же вы, Ваше Высочество Корнелия!?
- Я должна подготовиться к давно назначенной встрече.
Это было неожиданно, как резкий крик – крик души, но ровно настолько же и неизбежно. Корнелия чувствовала, что это отдавало каким-то романом, но, может быть, именно это в них и пишется верно? Они должны встретиться – встретиться, чтобы окончить всё раз и навсегда! Он не единожды терпел поражения, скрывался, уменьшался до незаметной точки, но лишь для того, чтобы всегда вернуться, чтобы снова восстать в мощи. Сейчас он поднял миллионы, и пусть они терпят поражение, но что помешает ему поднять со временем новые? Он – маска, тьма, пустота, его не выходит поймать, как не выходит и никогда не выйдет поймать тень – значит, он должен прийти сам! Вон шанс, вот ключ к тому, чтобы кошмар никогда не вернулся – встретиться с ним лицом к лицу. Именно он убил Кловиса. Именно он убил Юфи. Если вдуматься, то убил её дважды. Но её он не убьёт!
Сомнения были, таились в узлах и переплетениях сиреневых кустов: верно ли это тактически, может ли она даже и теперь, когда поле битвы остаётся за британскими войсками, когда на лицо все признаки успеха, оставить его, чтобы сидеть здесь в засаде, как охотник на самую крупную и страшную дичь? Что если случится неверный шаг? Что если Зеро одержит верх?
Но имя, воспоминание пересилили слабость, отвели вопросы. Корнелия Британская смотрела в небо, ожидая, когда в нём появятся силуэты воздушных машин. Она видела звёзды – даже странно, что они всё равно продолжали проглядывать, не считая нужным в своём нетленном величии подстраиваться под дым и огонь, царящие сейчас на земле. Звёзды… немые и бесстрастные свидетели всего, что творится на свете, не могли бы вы светить теплее – мороз снова начал подкрадываться к сердцу? Теперь внутри у Корнелии уже не полыхал огонь, обращая всё в пепел – теперь ветер порывами дергал за струны её души, возрождая в ней воспоминания. Господи, может ли это быть, что совсем недавно Юфи просила её помочь ей попрактиковаться в танцах… помочь, чтобы она была готова к свадьбе. Она представила свою сестрёнку кружащейся в белом подвенечном платье… Вальс. Раз! Два! Три! Раз! Два! Три! Этот мотив поселился в голове вместо отсчёта секунд в ожидании. Вальс. Как могла Юфи, её Юфи, дышавшая предчувствием свадебного вальса, отдать приказ расстрелять десятки тысяч людей!? Что ж, теперь в каком-то смысле, и она ждёт, когда прибудет её партнёр для танца найтмеров. Он ответит на всё! И за всё! Зеро!
Ожидание стало маленькой пыткой, хотя какая-то ещё способная быть рациональной часть ума говорила Корнелии, что на самом деле времени прошло очень немного. Но вот! ОН!? Да, это должен быть он! Несколько тёмных силуэтов скользили по ночному небу, изредка ловя на себя блик пожарищ и взрывов снизу, и они приближались. Да… Три машины – два тёмных вертолёта и один большой конвертоплан – новая разработка морского ведомства – самолёт, способный фактически на вертолётную посадку за счёт изменения геометрии двигателей. Главное, чтобы никто не открыл огня, чтобы никто не спугнул!!! Нет, её приказ выполнен чётко – они уже здесь, зависли грозовыми тучами над самой резиденцией и начали медленно снижаться. Кровь барабаном стучала в висках, она, почти не замечая этого, подалась всем корпусом вперёд в пилотской кабине. Её враг здесь! Он пришёл, он пришёл сам! Летательные аппараты с гулом и свистом, срывая с веток листву, садились на землю – британские опознавательные знаки – простенькая хитрость. Из вертолётов вышло несколько бойцов в чёрном – обыкновенная пехота с штурмовыми винтовками… но вот откинулась задняя аппарель конвертоплана и из неё на твёрдую почву выехал первый найтмер – Сазерленд, очевидно, трофейный с наскоро перечёркнутым знаком Королевского бронекорпуса и неровно намалёванным оранжевой краской японским солнцем, за ним – следующий, похожий на собрата как близнец… А затем появился он – эту машину нельзя было спутать – большая, с мощными и в то же время хищными обводами, а главное – с двумя могучими длинноствольными орудиями в прикреплённых под углом в примерно 30 градусов башнях – похищенная перспективная модель, один из возможных вариантов будущего британской бронетехники, а сейчас – найтмер Зеро! Схема действий созрела мгновенно, тело напружинилось, будто она сама, а не найтмер, готовилась к отчаянному броску, зато барабанная дробь в висках ушла – она готова. Раз! Ещё немного подождать, пока вражеские машины выкатятся на удобную позицию, но ни секундой больше, пока они не просканировали метность. Два! Найти то место, где её гарпун сможет сыграть свою роль наиболее надёжно. Три! Прицелиться и дать полные обороты двигателю.
Найтмер вылетел из кустов, как выждавшая своего часа хищная кошка в джунглях. Врагов больше, но на её стороне внезапность, опыт и пара небольших усовершенствований, отличающих её найтмер, внешне почти аналогичный стандартному Сазерленду, от линейной машины. Раз! Её левый гарпун выстрелил точно в сенсорную “голову” стоящего чуть дальше от неё Сазерленда, лишая его всякой информации и обзора, спаренный пулемёт с той же целью обрушил шквал пуль на верхнюю область найтмера Зеро – никакого реального вреда, но дезориентация и сбитый прицел стоят сейчас не меньше, а главная сила – орудие выпустило свой снаряд в сочленение броневых листов кабины пилота и ходовой ближайшей вражеской машине почти в упор! Два! Первый враг полыхает ярким факелом, а другой Сазерленд, не видя точно угрозы, делает резкий разворот в сторону подбитой машины – как и предполагалось – её найтмер не снижая скорости и почти падая по этой причине, оказывается справа и снизу от корпуса врага, одновременно с этим отстреливая в мощную капитальную стену (кажется по иронии судьбы Бального зала) правый гарпун и делая новый залп из орудия. Три! Не рассчитанная на подобную пробивную мощь боковая и почти тыльная сторона вражеской ходовой разваливается на глазах, заставляя верхнюю уцелевшую часть пролететь несколько метров и врезаться в несчастные кусты сирени, найтмер Зеро делает мощнейший выстрел из орудия по… пустой точке, из которой натянувшийся струной гарпун уже унёс, одновременно выравнивая и доворачивая, машину принцессы. Отлично! Первые па вальса сделаны, и теперь они остались наедине!
- Добро пожаловать, Зеро! Я знала, что ты придёшь сюда на зов наших предателей. Ты не мог не прийти – сейчас, когда мы обратили твои войска в бегство и через считанные минуты дождёмся удара авиации, это твой единственный шанс. Ну как, приступим? Нравятся ли тебе балы!? Вальс? Леди приглашает вас на последний танец, и, боюсь, не потерпит отказа! – она произносила эти слова уже на противоположном конце дворика – в нескольких десятках метров от врага. Скорость пришлось почти полностью погасить, но и Зеро в своей машине пока ещё не успел ничего предпринять. Они стояли друг напротив друга, как два древних монстра-динозавра разных видов, ожидая, кто совершит первый шаг. Первый шаг совершил Зеро. Оба орудия стремительно начали подниматься и наводиться в своих башнях, создавая в спарке систему, способную взять врага в два огня. Они разрядились почти одновременно, но ещё раньше Корнелия осознала, что в этой ситуации остаётся лишь одно и рванула машину вперёд…

+1

39

Часть 9

Враг обладает огромной огневой мощью, но медлителен по сравнению с ней, а сам Зеро – это стало понятно уже из первых движений его машины, не относится к пилотам высшего класса – его выдавала чрезмерная резкость в движениях, порождаемая психологическим стремлением не отстать от скоростей противника. Её же найтмер имеет хороший сюрприз на случай ближнего боя – выдвигаемый из сочленения пилотской кабины и основной детали корпуса заострённый титановый стержень в виде подобия копья. Впрочем… Да, это будет самое верное решение.
Скорость перезарядки орудий найтмера Зеро была неприятно высокой, а боезапас сравним, похоже, с сухопутным крейсером, но этого мало – нужно ещё попасть! Гарпуны полетели одновременно в противоположных направлениях, чтобы итоговое движение нельзя было предугадать. Первый выстрел ударил в примерно полутора метрах слева… другой – чуть менее, чем в метре справа, в то время как она… продолжала, стремительно увеличивая скорость, нестись на врага прямо не сворачивая. Блеф сработал! Молниеносно выдвинулось титановое копьё. Ближе! Взрывы прогремели где-то позади. Семь метров! Снаряды Зеро перекапывали дворик, вырывая клочья земли. Ещё ближе, почти вплотную! ЕСТЬ! Огромная махина вражеского найтмера дернулась и отшатнулась вбок, как человек отшатывается от несущегося в него кулака, отшатнулась, на короткое время, полностью прекратив огонь и развернувшись вполоборота к машине принцессы. Именно туда, в верхнюю часть борта, в район орудийной башни и пришёлся снаряд, посланный найтмером Корнелии. Второй блеф сработал! Грозно смотрящаяся деталь приковала всё внимание противника, заставив его ненадолго позабыть о главном атакующем средстве. Снаряд гулко ударил и… отскочил, оставив неровную вмятину на броне. Проклятье! Насколько же она мощная, и какова она в таком случае с фронта!? И всё же, даже несмотря на это, она почувствовала вкус успеха, слабину в обороне ненавистного врага – машина Зеро от удара ощутимо качнулась и подалась назад. Она может его повалить! Может!!! И тогда всё кончено!
Корнелия впала в неистовство, настоящее, неподдельное, пьянящее, она, пусть и на считанные мгновения, утратила в неукротимом желании уничтожить Зеро контроль над собой. Повалить его! Второй снаряд полетел в свою цель! За Юфи! За Кловиса! За всё! Повалить!!! Третий снаряд!  Она вколотит его в землю! Вколотит!!! Каким-то шестым чувством, интуицией, подсознанием, возможно именно потому, что разум ненадолго уступил им своё место, она почувствовала эту угрозу сзади и заставила машину прокрутится почти волчком – четвёртый снаряд ушёл мимо. Вражеская пехота была рано списана со счетов – двое гранатомётчиков – первый отстрелялся и промазал, второй ещё только готовился к выстрелу. Ничтожная, жалкая угроза, но они добились своего – они сорвали её атаку на этот раз. Сорвали!!! Она размазала второго пущенным гарпуном, а первый превратился в кровавый кисель в вихре пуль, она успела положить ещё двоих, заставив остальных испуганно сжаться за корпусами вертолётов. Снаряд… - ясность разума вернулась к ней… Нет, снаряд на них тратить нельзя! Её боезапас был выше, чем у стандартного найтмера, но на самую малость. Нет – всё нужно оставить для Зеро! Они теперь ещё не скоро рискнут высунуться. Они… В это самое мгновение раздался гром выстрела, и снаряд, звонко чиркнув по броне, задел по касательной её найтмер. Второй выстрел будет точен! Быстрее!!! Корнелия накренила всю машину на левый борт так, что правое шасси потеряло сцепление. Гарпун снова в стену! Задний ход! Прикрыть манёвр огнём пулемёта! И…
Они снова стоят друг напротив друга – очередной тур убийственного вальса окончен – партнёры переводят дух и готовятся к новому выходу. Машина Зеро действительно превосходна – броня не уступает огневой мощи. Но всё же она неповоротлива – слабость есть, нужно лишь найти способ… Зеро выстрелил внезапно, но она была настороже – бросок направо – она продолжила медленно двигаться по кругу. Враг не стрелял – видимо понял, что на такой дистанции так её не взять. Но и у ближней дистанции есть свои преимущества… Отзвук артиллерийских залпов заставил даже здесь немного содрогнуться землю и стены. Её армия продолжает наступать! Зеро проигрывает и осознает это, должен осознавать! Нужно только выиграть немного времени, усыпить бдительность. Что ж, ей давно есть, что сказать своему врагу:
- Зеро! Слышишь это!? Это – твой крах, это – твоё поражение, это реквием по твоим замыслам и честолюбию! Или, быть может, честолюбия у тебя нет? Может быть ты дух, гений зла, левая рука дьявола, проклятье, которое ещё Стюарты напророчили нашему дому!? Я не знаю. Но это и не важно – кем бы ты ни был – я тебя не боюсь! И они, кто сражается там, не боятся, а потому ты проиграл!!! – она медленно продолжала двигаться по кругу, едва заметно сужая его. Но победа и поражение – ещё не всё. Есть ещё справедливость! Воздаяние! И отмщение!!!
Рывок на двигателе и обоих гарпунах налево, почти перпендикулярно тому направлению движения, которое было только что. Разрывы позади – да, Зеро не успевает за ней! И… кажется, правая башня вражеского найтмера теперь движется медленнее и заклинивает при повороте – тот обстрел всё же не был совсем бесполезным. А теперь – полная остановка прямо перед ним! Прямо в него – обе гранаты дымовой завесы, пули из пулемёта и снаряд – всё как слону дробина, но она выиграла ещё время, время на манёвр в самой непосредственной близости от него, а враг из-за потери видимости вынужден сейчас перейти в режим сенсорного поиска! Правый гарпун пошёл в сторону третьего этажа левого крыла, левый – третьего этажа правого. Молниеносно заработали сервоприводы. Она оторвалась от земли! Казалось, что её машина хочет взлететь, подобно птице. До врага уже не метры – сантиметры. Её корпус оказался на уровне вражеской сенсорной точки-“головы” и… Титановый стержень вылетел из своего паза, как кинжал из рукава у древних ассасинов! Она проткнула его!!! И добавила орудийный выстрел для окончательной верности. Всё это было как поединок быка и тореадора, где бык – напор, размер и мощь, получает ловкий удар клинка в шею. Враг ещё жив, но отсюда начинается его агония!!! Она приземлилась почти позади него, но, к сожалению, инерция была слишком велика, чтобы сразу развернуться. Но и враг ощутимо медлил – он развернулся только на пол-оборота от необходимого, его выстрелы пришлись явно мимо.
- Что такое, Зеро!?
Теперь она превосходила его во всём! Скорость! В одно движение она заходит в тыл. Выстрел! Правая башня врага попросту съехала с положенного ей места – стрелять она теперь уже точно не сможет. Он всё же разворачивается на неё. Второе орудие всё ещё выдаёт шквал огня, но теперь эффект перекрёстной стрельбы утрачен – ей стало гораздо легче уворачиваться. Выстрел ему в корпус – в лоб, но даже его броня должна истощиться от уже третьего или четвёртого попадания в одно и то же место. Короткой дугой она снова выходит ему на корму, но… враг уже не принимает боя – машина Зеро начинает изо всех сил набирать ход и двигаться к конвертоплану. Он бежит!!!
- Слабак! – пулемёт бил точно по открытым сзади колёсам ходовой. Одно лопнуло, другое, третье! Машина Зеро против его желания стала разворачиваться к конвертоплану задом, равновесие окончательно нарушилось. Выстрел! ДА! Громогласно задребезжав, вражеский найтмер рухнул прямо на крыло и борт летательного аппарата. Теперь конвертоплан уже нипочём не сможет подняться в небо, а Зеро не сумеет использовать механизм катапультирования. Она нависла над ним, отчётливо было видно, что в левом углу корпуса броня уже находится на крайнем переделе прочности!
- Попался!!! Похоже теперь твоя жизнь в моих руках!
Вот он – в её руках! Всего один выстрел! ВСЕГО ОДИН! За Юфи!!! В висках снова застучало, она окончательно навела орудие – ошибка теперь невозможна! Но… этот выстрел унесёт в огненном вихре и Юфи – не ту, которая умерла на борту Аваллона, а ту, которую он исказил и похитил на церемонии. Он уйдёт в небытие, а она останется убийцей! Нет! Он не должен так просто пропасть, унеся с собою все тайны и концы! Он будет развенчан, разоблачён, осуждён! И он сам, САМ расскажет, что он над ней совершил, прежде, чем отправится на встречу с петлёй!
Внезапно на тактическом экране появилась новая пометка… зелёная пометка…
- Принцесса, это генерал Дарлтон!
Да, теперь она точно решилась. Дарлтон! Неужели он всё же жив, вопреки всему!? Неужели победа и счастье могут быть полными НАСТОЛЬКО!? Он видел, он знает что произошло! Машина Дарлтона, въехавшего из главных ворот, уже почти поравнялась с её найтмером сзади. И сейчас, разметав последний остаток черномундирной пехоты, он продолжит держать подбитый найтмер на прицеле, пока Корнелия отдаст приказы, нужные для того, чтобы здесь появилась команда, способная извлечь Зеро, пока она сорвёт с него маску…
Выстрел сокрушил её найтмер быстрее, чем она смогла это осознать. С такой дистанции это было неизбежно. Всё зуммеры, все сигналы взвыли разом – её боевая машина стонала, как умирающий хищный зверь, но даже в этой какофонии звуков, в хрусте разваливающейся на части собственной ходовой, посреди разом задымившейся проводки и отлетающей металлической окалины она успела услышать по каналу радиосвязи знакомый голос:
- Не волнуйтесь – я не убью вас. Я должен преподнести вас Зеро.
- Почему, Дарлтон? Почему? – крик прямо в её горле переродился шепотом. Что же… что этот Зеро совершает с людьми!!?
- …. Принцесса? – его голос прозвучал иначе в последний момент – как если бы он только что проснулся – с ноткой недоумения. Корнелия падала вместе со своим найтмером – систему спасения пилота, кажется, вывело из строя, но даже будь это и не так, она вряд ли просто смогла бы сейчас её применить. А уже в следующее мгновение найтмер Зеро навёл свою единственную оставшуюся пушку и до странности тихо – как прошив иглой, проделал в корпусе найтмера генерала Эндрю Дарлтона сквозную дыру, из которой секунду спустя хлынуло пламя… Удар!
Было больно, но в то же время уже почти всё равно – ведь всё это просто не может быть правдой. Это всё – сон – страшнейший кошмар в её жизни, ведь, к счастью, лишь во сне знакомые лица проверенных друзей, родных, самых любимых и близких могут обращаться в чуждые, непонятные, исковерканные враждебной злой волей маски… а потом умирать. Разве не так? Боже, неужели не так!!? Корнелия лежала, откинувшись навзничь, её обволакивал едкий дым, рука кровоточила, а она как бы не знала выбираться ей отсюда или нет? Не всё ли равно? Может быть, так ей удастся проснуться?
Она всё же вылезла: на обеих руках, презирая боль, почти случайно выбрав жизнь. Она привалилась спиной к остову собственной верой и правдой служившей ей машины… Интересно, может ли Зеро разъедать и коверкать металл так, как он коверкает и разъедает людей?
Он стоял напротив – в считанных метрах. Он властным жестом руки дал знак своим солдатам зайти в кабины вертолётов. Он сделал шаг, затем ещё, а потом – он снял свою маску… Лелуш.
- Вот как? Так под маской Зеро скрывался ты? – она не была удивлена – в конце концов, кошмар может принять любую форму – почему бы ему не стать её безвременно погибшим братом? Или это всё же не сон? Но почему тогда!? Он… он любил Наннали как она Юфи! Отец отправил их обоих сюда, а затем нанёс свой удар…
- И всё это ради Наннали?
- Именно. Я уничтожу нынешнюю Британию и мир и создам для неё новую эпоху.
- И ты убивал ради такой бессмыслицы? Кловиса! Даже Юфи!!!
- А теперь и тебя, старшая сестра… А ведь ты когда-то восхищалась моей матерью - королевой Марианной.
- Похоже, продолжать этот разговор бессмысленно!  - явь… Это оказалась всё же явь, гораздо более чудовищная, чем любой сон. Говорить нечего. Страха не было – только боль и странный покой.
- Верно. Тогда… Лелуш Британский требует твоего ответа!
Глаз брата ярко блеснул. Она почувствовала, будто прямо у неё в голове подул ветер – лёгкий, но всё крепчающий…. Её как бы повело, повлекло куда-то – она не сопротивлялась. Фигура Лелуша заслонила, кажется, всё, а потом…
В какую-то ничтожную долю мгновения её показалось, что её выпустила из исполинских тисков некая сила, она расслышала слово Каминедзима, а после на место силы пришла просто тьма, а затем… Она очнулась. Она была жива. Зеро не было. Над ней, чуть склонившись, стоял Сузаку Куруруги – Белый рыцарь… А над ним – самолёты! Они прибыли! И звуки боя – уже догорающего. Неужели?
- Ваше Высочество, как вы? Я уже оповестил медиков в штабе – сейчас придёт помощь.
- Куруруги… Зеро? Где…
- Он бежал! Сейчас он, очевидно, уже покинул пределы города.
- Боевая обстановка в пользу нашей армии! Но… Слушай, никому не говори, что я ранена – это подорвёт боевой дух. Битва будет выиграна! Но Зеро… Лишь ты… - она говорила на выдохе – грудь после крушения болела непереносимо.
- Не говорите больше!
- Каминедзима – там Зеро. И ещё… он - … Нет, не могу вспомнить!
- Гиасс!
- Ведь ты же рыцарь Юфемии? Тогда восстанови честь Юфи!
- Да!
- Юфемии больше нет, но я присваиваю тебе статус рыцаря Британской армии. Можешь сообщать любым нашим частям, что они должны помогать тебе по моему требованию. Ступай, сэр Куруруги Сузаку!
- Да, Ваше Высочество!
Он порывисто встал и направился к своей белоснежной машине. А она осталась – всё ещё не в силах пошевелиться. Где то на противоположном краю разгромленного дворика показались трое медиков и носилки… В эту минуту она спросила себя:
- Что же теперь? Значит всё же жизнь?
- Да, жизнь!
- Неужели же её солдаты всё же одерживают победу?
- Да, они её вырвали! Она проиграла Зеро, но она же победила его – он бежит, бросив свою разгромленную армию!
- А Юфи? А Дарлтон? Ведь это не может быть всё, это не конец…
- Верно, не конец! Она выяснит, что за дьявольская сила, более страшная, чем любое оружие, в распоряжении Зеро, способная ломать людскую волю, как тростинку, выяснит, что даёт её, выяснит – и истребит, вытравит с корнем, но перед этим раскроет, явит миру и очистит, омоет от грязи святое имя… И если придётся, то положит на это жизнь!

***

Он стоял во дворе резиденции генерал-губернатора и еле сдерживался, чтобы не захохотать. Это было легко! Очень легко – взять и пробраться прямо между двумя вцепившимися друг другу в глотки армиями. Да, теперь он уже окончательно и полно ощутил свои новые возможности, осознал свою силу и обвыкся с ней. Джереми Готфилд стал теперь больше, чем просто человек, и очень скоро Зеро в этом убедится… Зеро! Подумать только! Он уже так близко к своему врагу – можно сказать только руку протяни!
Сначала он услышал… странный звук, гул, отдававшийся, кажется, вибрацией во всём его теле. Этот звук нарастал, становился всё более объёмным и более громким, а потом вдруг резко набрал мощи в своего рода крещендо и в этот же момент его бак, его обитель, его тюрьма, его колыбель треснула и Джереми родился заново. Да-да, именно так, потому что он уже иначе, чем тот, прежний Джереми Готфилд ощущал этот мир, а ещё у него были в нём другие цели. Он выпустил воду из лёгких и сделал вдох, огромный вдох! А потом открыл глаза. В первый момент он решил, что срок для его “вылупления” наступил, что сейчас ему придётся выслушивать странные лекции высоколобых умников, которые его изменили, а потом медленно и осторожно осведомляясь о своей будущей судьбе, подвести к главному – он будет полезен, он будет сотрудничать, но есть одно... Он должен найти Зеро! Найти его и убить! Это будет полезно Британии, а он сам без этого просто не представляет дальнейшего существования. Но… очень быстро Джереми сообразил, что  его появление не было запланированным – что-то не так, что то происходит. Он увидел мечущихся людей, испуганных и паникующих, увидел кучку солдат, пытающихся навести порядок, или его подобие, увидел внезапно знакомую толстую физиономию адмирала Бартли, но всё это имело мало, так мало значения. Гораздо важнее было то, что он тогда услышал….
ЗЕРО!!! Он говорил, он требовал капитуляции британский частей в Новом Токио, он вновь, как тогда, был невыносимо нагл, самоуверен, а каждое его слово, кажется, было для Джереми пощёчиной! Он здесь! Он вышел на свет! Он бросил вызов! Не нужно уговаривать кого бы то ни было о чём бы то ни было – он найдёт и убьёт его прямо сейчас! Это… это не могло быть случайностью – то, что первым, что донеслось до слуха Джереми, вновь оказавшегося в обычном человеческом мире, был голос Зеро. Это рок, провидение, судьба, как угодно, но теперь он почти уверовал, что самые небеса желают, чтобы он свершил свою месть! Джереми плохо слышал, что ему говорил Бартли, а он говорил что-то – похоже, увещевал, пытался убедить, он шевелили своими губами и над ними подрагивали его усики, но всё это было где то, как будто в иной реальности. Может, всё дело было в том, что он слишком резко покинул свою стеклянную обитель? Немного кружилась голова, но цель его была чёткой, а всё тело ощущало в себе какую то… силу, какую то особую потенцию. Не раздумывая больше ни минуты, Джереми Готфилд бросился вперёд в два движения, обойдя пару опешивших бойцов, и отбросил кого-то с пути так, что несчастный перекувыркнулся в воздухе. Это не имело значения...
И вот теперь он был здесь. Он стоял в тени арки и розовых кустов, в его левой руке был зажат небольшой чёрный пистолет-пулемёт, в правой – длинный японский штык-нож. Он был голым, когда выбрался на свет, теперь на нём были военного образца сапоги, штаны чёрного цвета, чёрного цвета куртка – всё досталось в наследство от проклятых Чёрных рыцарей, но выбирать не приходилось, а поверх неё объёмистый белый халат – в его рукавах было удобно прятать оружие. Он не помнил, сколько людей он убил, чтобы разжиться всем этим, не помнил он и того, где и при каких обстоятельствах завладел оружием. Но что Джереми понял, так это то, что собой представляют его действительные возможности. Он совершенно иначе теперь чувствовал своё тело – как огромный и сложный механизм, вроде часового. Он теперь мог резко добавить завода, мог натянуть до предела пружину, но он же и должен был понимать, что проще простого перейти черту и сломать его. Он заставлял свой организм работать на износ. Сколько он проживёт, если будет существовать в таком режиме? До 50? До 40? Сейчас это казалось не столь значимым.
При всех издержках Джереми Готфилд сейчас был сильнее, проворнее, точнее, быстрее, вероятно, любого другого человека на земле. Добираясь сюда, он делал такие вещи, в которые, в возможность которых сам же ещё не столь давно не поверил бы. Пуля одного из врагов поразила ему щеку – он дал ей команду быстрее зажить – и вот уже он вовсе не ощущает там боли и проводит рукой по коже почти уже гладкой. И вот – он здесь. Именно здесь находится Зеро, именно сюда прибыли два чёрных геликоптера, чтобы забрать его. На бортах у обеих машин были британские опознавательные знаки – детский трюк, но действенный в этой чудовищной суете. Джереми узнал о них, когда прослушал рацию одного их тех, кто не пережил встречи с ним – офицера в чёрном. Но, кажется, даже и без этого, чутьём он сумел бы добраться до места сам. Что же теперь? Убить Зеро! Зачем? За то, что он сделал с ним, за позор, за Апельсина, за боль, а ещё потому, что это стало бы точкой в жизни прежнего Джереми, только это позволило бы по-настоящему родиться новому, иначе эта мысль его просто не отпустит. Он мог бы, конечно, оставаться на своей позиции, в засаде и, в тот момент, когда он увидит  блестящую маску своего врага расстрелять его с дистанции. Но точно ли даже ему теперь хватит меткости? Точно ли Зеро выйдет на линию огня? Что если они вовсе сейчас же взлетят? Нет! Кроме того, просто убить его? Этого недостаточно! Зеро унизил его, сделал из него посмешище, а он теперь заставит его испытать страх, настоящий ужас перед смертью. Широкими шагами, почти весёлый, Джереми приближался к остовам трёх обгоревших и повреждённых натмеров и винтокрылым машинам, рядом с которыми суетились одетые в чёрное бойцы. Но самого Зеро он не видел. Где же он? Так, десяток солдат, двое – чуть поодаль, остальные – плотно рядом с чёрным геликоптером – хорошо, скученность лишит их манёвра, когда он атакует, они будут сбивать друг другу прицел. И всё же – где Зеро? А почему бы прямо не спросить?
- Эй, вы! Где Зеро? – Джереми широко улыбался, он чувствовал себя хозяином положения.
- Что!? Стой! Кто ты такой!? – на лицах солдат было написано удивление – ещё бы, вид у Джереми был необычный, да и появился он тихо, для них, вероятно, как из ниоткуда.
- Я должен видеть Зеро.
- Зеро сейчас улетает, у нас нет времени! И кто ты, чёрт возьми, такой?  - они всё ещё не понимали, что он – не друг и не союзник. Конечно – разве стал бы враг так спокойно приближаться к ним, да ещё и в одиночку? Глупцы!
- Я Апельсин.
- Что!? – их изумление достигло крайнего предела – то, что нужно, теперь он точно сможет захватить их врасплох. Всё время этого короткого диалога он и не думал останавливаться. Джереми Готфилд медленно, плавно, но неуклонно приближался к цели, понемногу запуская, готовя к действию собственный организм: вот он даёт команду – и учащается ритм сердца, вот приливает адреналин, вот уже он весь похож на натянутый канат. Ещё до того, как последние звуки вопроса слетели с губ его противников, он резко, с места подпрыгнул вверх и вперёд.
Он оказался в примерно двух метрах над землёй и летел прямо на врага. Пистолет-пулемёт метнулся из одного рукава, штык-нож – из другого. Он мог бы точно поразить очередью одного из врагов, но это было бы слишком мало, а остальные смогли бы спокойно открыть огонь по нему самому и просто за счёт его плотности всё же поразить. Вместо этого Джереми дал длинную очередь на уровне голов своих противников – неприцельную, но заставляющую их пригибаться. Другая его рука в момент перед приземлением метнулась в сторону, и штык-нож распорол ближайшему чёрному бойцу, только что задававшему ему вопросы шею. Касание земли! Перекат через себя! Он вскакивает и одновременно с этим выкидывает правую руку вперёд, протыкая грудь ближайшему противнику, а левую ногу – назад, с огромной силой ударяя в живот другого одиннадцатого. В этот же момент левая рука нажимает на спусковой крючок, и короткая серия выстрелов повергает бойца в паре метров он него, а другого заставляет схватиться за ногу. Всё это он делал совершенно не задумываясь, намного быстрее, чем если бы даже посветил многие годы тренировкам. Когда то давно Джереми Готфилд знал толк в боксе и даже интересовался местными боевыми искусствами, хотя очень немногое успел, но то, что он делал теперь, было очень далеко от всего этого. Это вообще было далеко от простых человеческих возможностей. Его враги до сих пор не до конца оправились от шока, некоторые всё ещё не успели выпрямиться после его первой очереди, все они вместе сделали от силы три или четыре выстрела – все в совершеннейшее молоко, а Джереми уже уложил троих и вывел двух из строя!
Всё же злоупотреблять минутной слабостью противника и расслабляться было нельзя. Больше всего Джереми беспокоили двое японцев, стоявших несколько в стороне у носа винтокрылой машины – до них нельзя было дотянуться, нельзя было сбить им прицел. И они, да и остальные трое тоже, вот-вот должны были открыть огнь. Джереми резко упал на землю и перекатился на бок, уходя с линии огня. Попутно он таким вот образом приблизился к врагу, которому он только что прострелил ногу и вогнал штык ему точно в глаз. Используя тело как опору и прикрытие, он начал стрелять по той, наиболее его беспокоившей парочке. Один есть! Другой же едва успел скрыться за бронированным бортом машины, а значит, ненадолго выбыл из игры. Неплохо. Трое ближайших врагов наконец смоги нацелиться на его новое положение и несколько пуль просвистело над головой, около плеча, а одна задела бедро. Ерунда для такого как он теперь! Он выдернул нож из черепа ставшего его кратковременным прикрытием японца и метнул его в висок тому из троих уцелевших врагов, который стоял дальше, а сам резко рванул вперёд и оказался прямо перед ближайшим из противников в чёрном. Тот стал разворачивать руку с громоздкой штурмовой винтовкой, надеясь упредить Джреми, с его пистолетом-пулемётом, но вместо того, чтобы стрелять Джереми свободной правой рукой со страшной силой ударил врага в кадык. Тот схватился обеими руками за горло и страшно засипел, выпучивая глаза, а Джереми перехватил штурмовую винтовку у него из рук и вновь быстро распластался на земле, открывая огонь из обоих стволов по последнему стоящему рядом неприятелю. Есть! Остался один, но он так и не показывался из за бронированного борта с заклепками,  возможно, сбежал от страха.
Джереми Готфилд встал, прошёл пару шагов и выдернул из виска покойника штык, посмотрел на тех двоих, которые ещё не совсем отошли в мир иной – у первого лицо стало синим, а язык высунулся, как у собаки, другой был не в лучшем виде – удар ноги сломал ему, похоже, все рёбра. Джереми вернулся к ним и добил обоих. Он не спешил, он, можно сказать, торжествовал триумф, а ещё давал возможность Зеро, который был буквально в считанных метрах от него вполне осознать своё положение, осознать, что он – почти загнанная добыча. А тело, только что испытывавшее сверхчеловеческие напряжения, использовало для отдыха каждую секунду. Всё это едва не оставило его в дураках, когда он не увидел – услышал, даже скорее почувствовал сперва по вибрациям земли, что геликоптеры начинают взлетать!  НЕТ! Он не может остаться в дураках! ТОЛЬКО НЕ ТАК ЭЛЕМЕНТАРНО, ПО-ИДИОТСКИ! Джереми Готфилд одним безумным прыжком, достойным леопарда, или льва, влетел в открытую дверь машины, уже запустивший двигатель, ударился плечом о борт, но, пружиня почти как мяч, отскочил от него и через пару мгновений оказался позади пилота, испуганно уставившегося на него. Джереми не думал, что у одиннадцатого хватит духу сопротивляться, а даже если бы и так – он, конечно, не составил бы ему проблем, но ему не хотелось проверять насколько управление найтмером похоже на управление летающей машиной – даже при его нынешних возможностях последствий крушения он мог не пережить, а главное – он не мог позволить Зеро уйти! Штык-нож оказался в паре миллиметров от шеи противника, Джереми Готфилд левой рукой указал на уже немного оторвавшийся от них чёрный геликоптер, который вёз в себе его главного врага:
- Догоняй!
- Я не предам… Я ннне стану…
Джереми не стал спорить, а вместо этого молниеносным движением отсёк пилоту мочку правого уха. Тот взвыл, закапала кровь:
- Догоняй. Сейчас же!
Больше возражений не было. Они набирали скорость и высоту, Новый Токио проносился под ними, а вернее то, что от него осталось – даже Джереми был удивлён тем масштабом разрушений, вид на которые открывался ему сейчас. Казалось, что чуть не треть города в одночасье обратилась в руины, дома были похожи на костяшки домино, рухнувшие один за другим по воле немыслимых размеров великана. То и дело раздавились громкие, отчётливо слышные даже здесь взрывы. Бой шёл, но чья брала верх отсюда понять было невозможно. Кажется, британцы всё же наступали, но он не был в этом уверен. Хорошо. Но именно он, как бы там ни было, положит всему конец – он убьёт Зеро и эта змея с отсечённой головой очень быстро последует за ним… Куда они летели? У Джереми не было и малейшего понятия, но это не имело никакого значения – за Зеро он был готов отправиться хоть на край света, хоть даже и за край, но достать его! Похоже, что они направлялись к морю – он узнал портовые сооружения, краны и доки под ними. Сколько может длиться это преследование? Джереми молился, чтобы в обеих машинах был примерно равный запас топлива, чтобы не могло оказаться так, что по этой причине он выйдет из гонки. Оружия на геликоптерах не было – это были чистые транспортники – сбить врага он не мог, конечно, можно было попытаться обстрелять его из штурмовой винтовки, но её пули для чёрной машины будут тем же, что дробь для слона. Оставалось только ждать, надеяться, и продолжать погоню. Они уже несколько минут летели над водой, но Джереми далеко не сразу это заметил – всё его внимание, все чувства были прикованы к тёмному борту врага – он приближался! Он всё же приближался! Медленно, по чуть-чуть, но он догонял. Вероятно, внутри у машины Зеро было больше груза и пассажиров, и её максимальная скорость оказывалась немного ниже! Сердце в кои то веки само, без команды начало биться как сумасшедшее. Он догоняет! ДОГОНЯЕТ! Грянул выстрел...
Джереми как то сразу, невероятным образом ещё по звуку понял, что стреляли не в него, но, тем не менее, быстро рухнул на пол. Когда он поднялся, то увидел, что голова пилота почти отстрелена от тела и держится на тонкой ниточке, оставшейся от шеи, лобовое стекло было пробито насквозь. Крупнокалиберная снайперская винтовка. Это значит, что враг открыл дверь своего геликоптера, что ещё больше его замедлило – теперь он находился в десятке или дюжине метров справа и спереди. Корпус покойного одиннадцатого навалился на штурвал и за счёт этого геликоптер с Джереми ещё продолжал двигаться вперёд. Его мозг лихорадочно работал – что же делать? А если… сможет ли он? Да. Он должен это суметь! И Зеро конец! Джереми Готфилд буквально двумя шагами добрался до середины пассажирского отсека, одним движением открыл дверь, разбежался и… прыгнул!
Ни один человек не смог бы совершить подобного - это была единственная отчётливая мысль, которая успела промелькнуть в уме Джереми в ту секунду, которую длился его полёт. Он ощутил сильные упругие потоки ветра, услышал его свист. В следующий миг ухватился обеими руками за кромку борта у и в самом деле всё ещё открытой двери вражеской машины, а затем, сконцентрировав всю силу в руках, даже не подтянулся, а мощнейшим рывком закинул самого себя внутрь ногами вперёд, которые со страшной силой ударили в голову сидевшего у края бойца в чёрном с длинным стволом снайперки в руках. Конечно, всё это было форменным безумием – малейшее неверное движение, любая случайность и эта неудача стала бы для него последней! Но при всём этом, Джереми почти не сомневался, это было… почти естественным. Именно в тот момент, когда он оказался в корпусе геликоптера, Джереми подумал, что, возможно, его теперешнее состояние не нормально не только в плане физических возможностей, но и психического состояния. Может быть бичи ветра, отхлеставшие его в прыжке, немного отрезвили его? Но всё это – потом, на всё это не было времени. Джереми Готфилд был в пассажирском отсеке, наполненном врагами, без какого-либо оружия – он должен был оставить свободными руки – иначе ухватиться достаточно прочно ему никогда бы не удалось…
И  всё же даже в этой ситуации уверенность не покидала его – пространство в брюхе винтокрылой машины было ещё меньше, чем во время его первой схватки – это было Джереми на руку. Первый враг был повержен сразу же – ещё не до конца влетев внутрь, Джереми услышал хруст ломающихся шейных позвонков и заметил, как резко осевшее тело противника начинает вываливаться наружу. Джереми ударился о противоположный борт и молниеносно огляделся. Сама безумность, неповторимость для обычных смертных его прыжка играла ему на руку – враги были не просто потрясены, а буквально введены в ступор, отказываясь верить глазам. Их было шестеро, не считая пилота и Зеро (его он так и не увидел – очевидно, он сидел рядом с пилотом). Все были вооружены штурмовыми винтовками – довольно мощное, но и сравнительно громоздкое в таких тесных условиях оружие – не то, что подошло бы и самому Джереми, но, к большой для него удаче, у ближайшего противника помимо прочего была ещё и катана в старинных инкрустированных ножнах. Всё это Джереми успел заметить почти мгновенно – вероятно, ушло бы гораздо больше времени, чтобы описать и назвать то, что он увидел один единственный раз окинув взглядом окружающее пространство, чем в реальности ему на это потребовалось… А уже в следующую секунду Джереми Готфилд выхватил катану врага из ножен. Времени, чтобы принимать вертикальное положение и начинать бой, так сказать, по всем правилам искусства не было, а потому он тут же, почти тем же самым движением полоснул ногу противника, заставив того упасть на одно колено и, тем самым, зрительно его прикрыть. В этот же момент он ударил левой ногой по щиколотке другого одетого в чёрное солдата, который тоже не смог удержаться на ногах. В создавшейся безумной и бесформенной куче тел прицелиться было просто невозможно. Джереми успел перерезать катаной горло её недавнему владельцу прежде, чем его схватили сразу несколько рук, а голова получила удар прикладом. Будь это прежний Джереми Готфилд, рыцарь Его Высочества Кловиса Британского, пилот Имперского королевского бронекорпуса, то, скорее всего, он потерял бы от такого удара сознание. И уж во всяком случае, ни за что не смог бы вырваться из мертвой хватки сразу трёх пар рук. Но для него нынешнего всё это стало почти что разминкой – быстрая, как молния команда приказала организму купировать боль, а высочайшее нервное напряжение заставило мускулы работать на абсолютном пределе возможного, как в состоянии сильнейшего аффекта. Джереми, подобно виденной им когда то скульптуре Геркулеса, встал, почти что подняв вместе с собой обеих противников, неосторожно решившихся на ближний бой, и ударил их друг о друга головами с такой силой, что те рухнули навзничь.  Джереми увидел, что стоящий невдалеке от двери одиннадцатый навёл на него штурмовую винтовку, но больше ничего сделать так и не успел – с катаной всё же пришлось расстаться – он кинул её, и, хотя и не сумел прикончить врага, но глубоко порезал ему щёку и, главное, упредил, не позволив выстрелить. Почти всё противники, так или иначе, не стояли ровно на ногах. Все, кроме одного. Джереми прыжком оказался почти прямо перед ним и в последний момент успел схватить за ствол оружие своего врага, а хватка его теперь была такой, что тому нечего было и надеяться теперь использовать его… но он всё же попробовал. Это его и погубило. Пока чёрный рыцарь, взявшись обеими руками, пытался всё же направить на Джереми тёмный провал дула, другая рука Готфилда оказалась у него на бедре, после чего пуля извлечённого из кобуры пистолета пробила его подбородок.
Меж тем один из тех, двоих, которых Джереми помимо желания заставил крепко “поцеловаться”, приходил в себя, как вновь был наготове и враг с поцарапанной щекой. Мёртвое тело только что убитого японца было с усилием отправлено вперёд с таким расчётом, чтобы помешать всё ещё слегка контуженному бойцу подняться, а сам Джереми резко бросился в сторону противоположную. И всё же японец, чуть не погибший от катаны, оказался слишком проворен! Несколько пуль прошили левую руку, державшую пистолет, заставив её его выронить. Джереми остался безоружен, а меткий японец ощущал себя хозяином положения, но радость его длилась не больше мгновения – пусть и раненный, Джереми оказался слишком близко – мощнейший удар правой ноги буквально вышвырнул даже не успевшего закричать одиннадцатого из всё ещё открытой двери… Дело было, по сути, кончено. Всё же сумевший подняться чёрный боец не прожил после этого и секунды – Джереми просто свернул ему шею. Он взял с пола катну, в этот раз, не теряя времени, провёл её бритвенно-острым кончиком по шеям лежащих, поверженных, но ещё живых врагов – одного из двух ударившихся лбами, так и не пришедшего в сознание, а так же того, которому ещё в самом начале схватки он повредил щиколотку (Джереми повезло – тот падая сам, очевидно, сильно ударился головой). Всё! Больше у него не осталось слуг, больше нет препятствий!
- ЗЕРО! Я пришёл за тобой!
Ещё до того, как он завершил эту фразу, Джереми почувствовал, что геликоптер завис неподвижно... завис над землёй. В пылу боя  он не успел заметить того момента, когда морские волны сменились твёрдой почвой, очевидно, сейчас они были над каким-то островком и... он метнулся к креслам пилотов, но не успел! ЗЕРО!!! Зеро выпрыгнул с высоты метра или полутора из двери кабины пилотов на каменистый берег. В этот же момент геликоптер начал резко набирать высоту и разворачиваться. Нет… Джереми успокоил себя самого, ему всё равно не уйти – голый пустынный остров, где у него нет подручных не сможет его надолго скрыть – лишь оттянет кончину, продлит агонию. Может быть, так даже лучше – пусть прочувствует, пусть пропитается страхом! Нужно только заставить пилота вернуться обратно. Что ж… Джереми сделал ещё один шаг к креслам пилотов, приблизившись почти вплотную, когда в этот же самый момент пилот встал и развернулся к нему лицом. Джереми… даже немного отпрянул – от удивления. Перед ним была молодая (хотя ему и трудно было бы назвать точный возраст) девушка в белой обтягивающей одежде с рукавами излишне длинными для её размеров. Она была стройной, с правильными, а главное бесспорно европейскими, а не восточными чертами лица, большими выразительными глазами, которые, как ему показалось, как бы сияли каким-то своим внутренним огнём, но самыми странными были её волосы. Длинные, несколько ниже пояса, чёрные, но, как будто бы с каким-то очень странным зелёным отливом, напоминающим цвет старой окисленной меди. Внутри у Джереми раздался в своём роде внутренний голос, голос, заглушивший первый позыв быстро и без раздумий силой и болью заставить её подчиняться. Он вспомнил о том кто он на самом деле, вспомнил, что его задача во всём этом деле – убить Зеро, но не просто так, а чтобы освободиться и вернуться в сравнительно нормальное состояние самому. Он… пожалел её, может быть, потому, что она не была одиннадцатой, она была в каком то смысле из его круга… Или, скорее, немного испугался той лёгкости и того хладнокровия с которым он намеревался добиться от неё того, что ему было нужно, а потом прикончить?
- Я… не хочу причинять тебе вреда и не питаю лично к тебе злобы. Но Зеро должен умереть! Сядь назад за штурвал и разверни машину. И я обещаю, что для тебя всё закончится мирно.
- Нет. Ты не убьёшь его. Я не могу этого тебе позволить, – с этими словами она сделала шаг в его направлении и достала из кобуры на боку пистолет.
Глупая девчонка. Неужели она не понимает, что это ей не поможет против него?
- Брось его и вернись за штурвал. Пока ещё можешь.
Она как то странно улыбнулась в ответ и с задумчивым видом спросила:
- А что ты сделаешь, если я откажусь?
А потом не дожидаясь ответа вскинула правую руку с оружием, но выстрелить не успела. Джереми был быстр как никогда, а разум вновь уступил место почти-что автоматическим рефлексам – стремительно уклоняясь влево и вниз, он выбросил руку с катаной вперёд – точно незнакомке под сердце. Та охнула, выронила оружие. Проклятие!!! Как ему теперь пилотировать эту машину? Что ж, возможно, он сумеет заставить её лететь на небольшой высоте над водой и спрыгнет вниз – доплыть до острова не составит много труда. Но что за безумный фанатизм! Чем он добивается подобной преданности!? По крайней мере, она умерла быстро и без мучений…
В эту секунду убитая вдруг издала долгий стон, но при этом не только не рухнула замертво в агонии, но сделала шаг в его сторону. Что за чёрт! Тот удар без сомнений должен был отправить её на тот свет! Джереми стало не до жалости – он… почти испугался этого странного нежелания умирать. Катана вновь свистнула и рассекла девчонке шею. Кровь хлынула густым потоком, мигом окрасив белый костюм, залив пол, да и самого Джереми. Ему вдруг стало противно – он отступил на шаг назад, чтобы уйти от этого кровавого алого фонтана, когда… ОНА СДЕЛАЛА ШАГ ЗА НИМ! У Джереми Готфилда волосы встали дыбом – это была какая-то дьявольщина, это был не человек: дважды убитая шла прямо на него, продолжая поливать всё своей кровью, текущей из шеи, болезненно, но явно улыбаясь и смотря на него глазами, на дне которых теперь уже точно, нельзя было этого не заметить, будто горели угли. Джереми испугался, испугался так, как может быть никогда прежде в жизни. Он вообразил себя монстром, почти уже свыкся с этой мыслью – может быть, именно из-за этого встреча с настоящим чудовищем так ужаснула его? Он выставил катану перед собой, уже не думая нападать – защититься от этого монстра. Не замедляя шага, девушка буквально прошла через эту преграду – он видел, как японский меч взрезал ей живот. Лицо её исказилось от боли, но она приблизилась к нему вплотную и обняла обеими руками. Джереми сделал лихорадочную попытку освободиться, разжать эту хватку и преуспел, но в этот же момент он ощутил, как они оба, повинуясь продолжавшей шагать нечисти в женском обличии, повисли в пустоте. ОНИ ВЫПАЛИ НАРУЖУ! Высота была огромной. Это был конец. Джереми вдруг совершенно потерял контроль над собой от злости и страха – он умирает, он умирает, а Зеро живёт!
Он всё же вырвался, он отбросил её, отбросил мощнейшим пинком, но всё равно продолжал видеть эти страшно горящие глаза, эти волосы с зелёным отливом. А вдруг именно так на самом деле выглядит Смерть? А потом он увидел воду. Она быстро приближалась. УДАР! Джереми ослеп и оглох от боли – его точно расплющили, выжали весь воздух. Он отскочил о поверхности воды.
- ЗЕРО!!! – он успел прокричать имя своего врага прежде, чем второй удар окончательно погрузил всё во тьму.

0

40

Конец!

***

НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! Мать вашу, нет!  Джон видел всё как в замедленном кино – как Майк падал, как рухнул стрелявший японец, как склонился над ними обоими полковник… А потом… он чуть не свалился вниз со своего третьего этажа – голова чуть кружилась, но, наплевав на это, Джонни Чиверс стремглав побежал вниз – к своему мёртвому лучшему другу. Он почему то был уверен, что Майка больше нет, а потому был странно удивлён, когда увидел двоих в шлемах с красным крестом, делающих какую-то хитрую перевязку. Джон самым свинским образом растолкал трёх или четырёх солдат, стоявших рядом, сам не зная зачем, он хотел подойти вплотную и, вероятно, ему бы это удалось, если бы в этот момент на его плечо не легла суховатая рука полковника:
- Спокойно, сынок. В этом нет ни твоей, ни чьей либо вины, он ещё жив, и мы сделаем всё, чтобы так оно и оставалось.
- Спасибо, сэр. Я.. – Джон думал, что будет лучше и правильнее сказать в такой момент, но когда он обернулся, то полковник уже успел уйти и выговаривал что-то пулемётному расчёту.
Майка уже начали уносить в тыл – собственно, не его одного: каждая пауза в бою драгоценна в этом отношении:
- Держись, держись, старина! Ты ведь ещё хотел… хотел охмурить вдовушку в Пендрагоне.
Майк, не издававший до того ни звука, вдруг глухо и тихо застонал. Джонни ждал, но глаза его друга остались закрытыми. В этот момент он уже почти не верил, что тому удастся выкарабкаться. Дьявол! Дьявол и проклятье! Джон вдруг задумался какая он в общем то сволочь: люди, в том числе и из его полка, гибли сейчас сотнями и ему не было до того дела, а теперь, когда ранен Майк, ему хочется бежать за этими двумя санитарами и упрашивать их, умолять о его спасении. Они знают друг друга уже много-много лет, чуть не с рождения, но… Как вообще правильнее на войне? Дружить и относиться к дружбе так же, как и в мирное время, чтобы вместе плечом к плечу двигаться через испытания? Или лучше не знать никого и ничего, чтобы твой сосед справа и твой сосед слева были для тебя безликим пушечным мясом, как и ты для них, чтобы при потере не было так паскудно? Джонни Чиверс не знал ответа, да и времени на размышление не было. Почти сразу их погнали вперед и не так, как только что в начале боя, а на полной скорости, настоящим марш-броском, почти как тогда, когда они бежали от разбушевавшейся, как волны в бурном море, человеческой стихии через город, от которого теперь уже мало что осталось. Единой дуги, общей цепи больше не было – вся армия превратилась в ручьи, стремительно обтекающие тёмные острова продолжающих сопротивление кварталов. Взрывы снарядов и натймеры, как всегда, слитые почти в одно, бежали впереди них – красивые, сильные, как вдруг один из них будто ударился о невидимую стену, загорелся и рухнул. Нет, всё ещё далеко не кончено!
Они обложили свой “остров” с трёх сторон и молниеносно покончили с теми, кто подобно крысам, бегущим с тонущего корабля, попытался неорганизованными группами просочиться и найти путь к бегству. Но это ничуть не облегчило задачи – квартал, как маленькая крепость, осаждённая, обстреливаемая по их наводке артиллерией, отказывалась капитулировать. Пулемёты врага то и дело зло стрекотали в ответ, а где-то в глубине спряталась недобитая миномётная батарея. Требовался штурм. Джонни не знал, почему он вызвался добровольцем в штурмовую группу, ставшую некомплектной от потерь: может быть из-за Майка, может быть из-за того парня с отрубленной головой, а может быть и из-за самого себя. Он хотел закончить всё это, закончить, чёрт возьми, прямо сейчас и своими руками! Их было  ровно сто человек, из них 15 сапёров, каждый из которых нёс сигнальные ракеты, радиомаяки и два килограмма взрывчатки, взвод огнемётчиков (чудо, что огнемёты нашлись в частях после всего произошедшего), остальные же были вооружены штурмовыми винтовками и ручными пулемётами, кроме того, у каждого было по пять гранат, у некоторых нашедшиеся полицейские свето-шумовые, и на всех дюжина бронежилетов. Часть Гластонских рыцарей должны были стремительным налётом справа отвлечь внимание противника и позволить штурмовой группе слева под прикрытием огня артиллерии и остальных пехотных сил, войти и углубиться во вражескую позицию…
Да, именно так, красиво и совершенно правильно это звучало в приказе полковника Картрайта, но в реальности их начали обстреливать сразу же, когда они оказались на соответствующем расстоянии от врага. Нельзя сказать, чтобы найтмеры сплоховали, а удар артиллерии, должно быть, покончил с существенной частью тех, кто вёл обстрел, но в тот момент, когда спотыкаясь о горелые куски камня, дерева и плоти, крича во всё горло самое грязное ругательство, какое было ему известно, Джон Чиверс бежал вперёд, на ходу, будто метатель ядра, или копья, швыряя во врага первую гранату, ему показалось, что случилось что-то катастрофическое. Буквально на его глазах вражеский пулемёт скосил троих сапёров и четверых солдат, ухнула рассерженной огромной совой мина, а следом ещё одна, его сосед справа суровый и высокий солдат с квадратной челюстью и могучей мускулатурой, оцарапав ногу о штык лежащего навзничь мёртвого японца, не удержал равновесия, упал и тут же был убит сразу тремя меткими попаданиями. Это не мог быть не конец… Когда смерть так быстра и казнит даже за такую нелепость какой шанс у него уцелеть?
Но они добежали. Джонни метнул ещё одну гранату – на этот раз метко – точно в окно небольшого двухэтажного домика, бывшего, вероятно, каким-то кафе, а огнемётчик одной длинной и, кажется, живой и твёрдой струёй сжёг четверых вражеских солдат, попытавшихся выскочить наружу. Никогда в жизни Джон Чиверс не подумал бы, что будет радоваться тому, что в пятнадцати метрах от него сгорели заживо люди… Взрыв отколол кусок от стены, на которой стоял вражеский пулемётный расчёт. Она осыпалась вниз, едва не придавив зазевавшегося Джона. Ему пришлось откатиться на несколько шагов в сторону, где он оказался рядом с залёгшим снайпером, который чистил крышу в паре сотен метров от них, напевая при этом под нос детскую считалку. Джонни прикрыл сапёра, который пускал в небо красную ракету от выскочившего из-за безумным чудом абсолютно целой телефонной будки одиннадцатого с револьвером в руке – тот с птичьим клёкотом отскочил назад, где его тут же достала струя огнемёта.
Потом был желтоватый дом с балконами и львиными головами, из подвала которого по ним стреляли, а одного из солдат даже дёрнули за ногу и чуть не утащили к себе вниз, пока прямо туда не накидали почти десяток гранат и для верности дали две огненные вспышки. Со следующим домом обошлись изящнее и суровее – сапёры под прикрытием снайперов и пулемётов, с двух сторон подобрались к нему и заложили свой смертоносный груз. Они ушли так же, как и пришли, но один упал у самого угла дома с простреленным коленом. Он лежал и кричал, он махал руками, а лицо его стало белым от ужаса, но в последний момент он, кажется, даже улыбнулся их общей хорошо проделанной работе. От дома не осталось ничего – даже тех жиденьких каменных коряг, которые торчали здесь и там, как результаты обстрелов. Они двигались, двигались вперёд, а полковник торопил их по рации: “Нужно немедленно покончить с врагом, иначе придётся перенацеливать часть авиации, которая летит сюда и уже очень скоро будет на месте. Второго шанса и времени на корректировку у неё не будет, а потому всего вернее, что она сотрёт в порошок весь квадрат, не делая со своих небесных высот различий”.
Центральная площадь, а вернее площадка выжженного дотла сквера,  почему-то носящего гордое имя Уильяма Шекспира, должна была стать их целью – именно там стояли вражеские миномёты, и именно там должна была взлететь зелёная ракета, чтобы самоходные орудие подъехали к кварталу на прямую наводку. Джонни уже не понимал где фронт, а где тыл. Фронт был везде. Враг замкнулся в стену у них за спиной. Упорный жестокий, начинающий отчаиваться. На каждый десяток одиннадцатых примерно двое бежали, или поднимали кверху руки, но двое, напротив, приобретали свойства бешеной собаки, кидаясь с самым натуральным рычанием, а один из огнемётчиков был вынужден передать своё орудие другому бойцу после того, как ему в рукопашной прокусили руку. Они двигались. Они были у цели, когда… не может быть – найтмер! К счастью, вражеская машина оказалась тяжело повреждена и обездвижена, покалечена, как и всё здесь, но всё равно опасна. Заряженных гранатомётов оставалось только три, но ещё хуже было другое – скорострельный пулемёт бронированной машины не давал поднять головы, заставил их залечь, а время шло неумолимо. Джон лежал тогда рядом с пропылённым и раненным в левую руку сержантом с рацией, когда он услышал слова, произносимые даже полковником Картрайтом с нескрываемым восторгом радостного волнения:
- Как меня слышите? Как слышно!? Мы получили сведения из штаба, сведения особой важности! В тщетной попытке избежать поражения вражеская диверсионная группа во главе лично с Зеро совершила скрытный рейд на временный штаб Британских сил в Зоне 11. Белый рыцарь, майор Куруруги сообщает: в резиденции генерал-губернатора состоялся поединок Её Высочества принцессы Корнелии и Зеро. Зеро был побеждён! Принцесса жива и продолжает руководство сражением, а Зеро в настоящий момент по информации Куруруги бежал с поля боя и преследуем им! Господи Иисусе, неужели я это говорю? Поединок! Это больше похоже на что-то из легенд о короле Артуре, чем на нынешние военные сводки! Господа! Господа, - полковник вновь, как некогда в самом начале сорвался на странное блеяние, - слава Британской Львице! Уж это должна быть победа!
А затем… затем эта новость распространилась, разлетелась над сражающимися, причём по обе стороны. В этом было нечто почти волшебное – Джонни, находясь совсем рядом, сам едва слышал её,  никто не кричал, вообще не говорил громко, но какой-то особенный тайный и пропитанный надеждой шёпот, который сильнее всякого крика, прошелестел между всеми бойцами. Умолкла артиллерия – и своя и вражеские миномёты, внезапно перестал стрелять вражеский найтмер, после чего был немедленно подбит почти в упор… Это могло быть и было скорее всего лишь совпадением, но Джонни Чиверсу показалось, будто две огромные армии и каждый их боец-клетка в этих исполинских организмах решили, что стоит быть несколько тише, чтобы услышать и отчётливее разобрать то, что они только что узнали…
Они пустили зелёную ракету, враг стрелял, но уже как-то вяло, Джон подстрелил у полуразрушенной белой беседки одиннадцатого, который истошно кричал что-то в рацию, так поглощённый своим вопросом, что даже не повернул в его сторону головы. Артиллерия стала бить с почти чудовищной точностью, ориентируясь на ракету, а ещё более на расставленные сапёрами радиомаяки. Два или три дома осыпались в пыль на его глазах, остатки одиннадцатых бежали, штурмовая группа тоже быстро уходила из района. Вперёд! Вперёд! Они приблизились к противоположному краю квартала, откуда вновь исполинской и объёмной чёрной кляксой на теле города виднелся провал. Джонни Чиверс поднял голову вверх – ракета зелёной хвостатой кометой возвышалась и поднималась всё дальше, но к её зелени примешивался и какой-то густой красный отсвет. Он повернул голову, повернул её медленно, внутренне догадываясь и предвкушая, медленно – он теперь уже мог позволить себе эту неспешность.  Огромное облако на востоке алело и как бы пропитывалось красным – занимался рассвет. Он смотрел на это самое обыденное и в то же время самое величественное действо в театре природы и думал – неужели он всё же до него дожил, а вместе с ним и до следующего и до того, который будет после!? Он мысленно обещал себе, что теперь он не пропустит ни одного, понимая, что не сдержит этого слова, но глядя в небеса не обещать не мог. Внезапно облако, как багровую ткань, проткнули сразу десятки крохотных серебряных игл! Самолёты! Самолёты добрались! Они были ещё далеко, они даже ещё не росли зрительно, но уже здесь создавали ощущение стремительности и неудержимого движения. Настал новый момент странной тишины – они окончательно покинули квартал, они всё реже стреляли и стали брать первых пленных, что до того было бы непозволительной и очень опасной роскошью, найтмеры показались из-за ровно наполовину разрушенного дома справа, и тут Джонни услышал… пение. Это было удивительно, нереально до того, что похоже на безумие – кто-то пел негромким и мягким голосом, кажется женским, на излёте самой чудовищной схватки, какую только можно вообразить. Джонни вслушивался – ему казалось, что он контужен, что он сошёл с ума, что он бредит. Или он всё же погиб и это хор ангелов? Что за чушь! Это… это был не один голос, а целый хор, который пел… гимн Британии, но странно, на манер и тон молитвы. Джонни заметил, что в трёх метрах от него стоит сержант Снодграсс в позе, похожей на ту, в которую становится, почуяв дичь, охотничья собака. Он тоже слышал! Не сговариваясь и одновременно, они определили направление к источнику звука и, ускоряясь с каждым шагом, пошли на него. Сержант махал руками, но молчал, как бы боясь спугнуть грёзу.
А потом всё утонуло в рокоте и рёве моторов. Самолёты за те немногие минуты, что Джонни прислушивался, выросли из игл, из сияющих заострённых точек в могучих металлических драконов. Они шли звеньями на удивительно коротком расстоянии друг от друга над всем полем битвы, так низко, что можно было рассмотреть опознавательные знаки у них на крыльях. Они освобождались от смертоносного груза, как воздушные шары от балласта, потому что после этого тут же резко взмывали ввысь. Земля и воздух завибрировали разом, а Джонни подумал: да, так и должно быть – они идут, они – победители, и весь мир дрожит перед ними! Он видел, как дома ложатся, будто сделанные из карт, почти как тогда, когда Зеро обрушил город. Видел, как в вихре обломков гибнут остатки побеждённой ими орды, видел, как целый пласт, целая улица, ещё державшаяся, осыпалась и осела в пропасть провала, видел, как один взрыв соударяется с другим и как бы мешает ему – так густо падали бомбы. Наверное, в этом уже и не было необходимости, но теперь любой, самый последний солдат с той и другой стороны мог сказать, что всё кончено – громыхало фантастической силы крещендо, последний аккорд драмы. Этот грохот поглотил всё и, конечно, Джон не слышал больше пения, но он продолжал идти по раз установленному направлению. Не приходилось уже даже стрелять, большая часть солдат полка собирало и сводило в колонны пленных, а он, сержант Снодграсс и где то ещё полтора десятка солдат шли впереди всех, ускоряя шаг. Грохот стих – первая волна крылатых машин ушла, чтобы вот-вот уступить место второй, когда в наступившем затишье они вновь услышали… Да, они двигались в правильном направлении, хотя , кажется, не только в этом дело – голос, теперь уже ясно, что голос целой толпы, усилился и окреп. Теперь было точно ясно где они – мимо трёх разрушенных домов, за поворот – к самому краю пропасти. Что там происходит? Джонни перешёл на бег, как и остальные, найтмеры догнали их, чтобы тут же перегнать. Ещё немного…еще…чуть-чуть! Вот!!!
Он выскочил из-за поворота, уже не задумываясь о том, что стал в этот момент идеальной мишенью. И в самом деле, никто не стрелял по Джону Чиверсу в этот первый момент, хотя он явственно слышал лай пистолетов-пулемётов. Несколько отрядов бойцов в чёрном, суетясь и крича бегали вокруг толпы, которую, будто стадо баранов, пытались гнать куда то, но явно без всякого успеха – толпе было не до них и даже стрельба – Джонни видел, как десять или больше людей рухнули, застреленные в упор, не могла её отвлечь. Толпа пела. Пела самозабвенно, на разные голоса, сходившиеся в общий могучий поток. Кого там только не было: пожилая дама с зонтиком в руках, группа детишек, где мальчик лет восьми в клетчатой кепочке и в штанах на подтяжках закрывал собою двух девчонок и почему-то, похоже, старшего брата, джентльмен в очках с квадратными стёклами, зелёной куртке, но без брюк, рослый усач в поварском фартуке. Молодые и старые, оборванные и целые, состоятельные, по-видимому, и самые простые, с ужасом в глазах или с твёрдой решимостью, но пели все…
Прогрохотал взрыв! Джонни подумал было, что это там, у них, но тут же понял, что это найтмер выстрелил из своего орудия прямо из-за его плеча. Он увидел сержанта и остальных, увидел, как снова подходят самолёты – следующая группа, а когда он развернул голову назад, то вся толпа бежала к нему. Это было похоже на то, как японцы в начале битвы атаковали их всем скопом и совсем непохоже на это. Джонни смотрел на протягиваемые руки, на наполнившиеся надеждой глаза, на слёзы и возгласы и ему хотелось обнять их – всех и каждого.
Они сходились как две волны, просто не оставляя места для мятущейся чёрной прослойки, выдавливая её и превращая в ничто. Они ещё огрызались, стреляли, причём в основном по толпе. Этих он не будет брать в плен – так Джон решил, этих брать в плен было бы неправильно. Он бежал, он стрелял, прикончив двоих, а потом вдруг прямо в него грузно ударился седой мужчина с животом, похожим на бочку. Джонни чуть не упал, ему пришлось опереться на левую руку, чтобы остаться на ногах, а когда он выпрямился, то почти что перед ним  стояла девушка. Она была смешной, нескладной и похожей на кузнечика: высокая, с двумя чёрными косицами и близко посаженными карими глазами, под одним из которых красовался кровоподтёк. У неё было белое платье в оранжевый горошек – закопчённое, с оторванным рукавом, но в паре или тройке мест оно невообразимым образом сохранило первоначальную снежную белизну. Рядом с ней стоял японец с пистолетом в руках – он кричал что-то ей, похоже по-английски, выпучив глаза, а она, напротив, закрыла их. Сейчас раздастся выстрел – Джон понял это отчётливо. И… он успел первым! Враг упал, Джонни сделал шаг вперёд, а она сделала глубокий судорожный вдох, а потом сказала вдруг очень серьёзным голосом:
- Солнце взошло!
- - Да! – Джон ответил это и улыбнулся. Солнце взошло, действительно, солнце уже окончательно взошло, а он жив, она жива, они улыбаются друг другу и они живы…
- Тьма ушла. Скажи мне это, ты ведь понимаешь… - она произносила это так робко, как если бы впервые признавалась в любви, и он понял её, понял каким-то наитием и ответил, хотя, может быть, это наоборот было очевидно:
- Мы победили, мэм! Мы победили!
И именно в этот момент он окончательно поверил и прочувствовал эти собственные слова, теперь, когда он не побоялся произнести их вслух. ОНИ ПОБЕДИЛИ! Вопреки отступлению, вопреки панике, страху, дыму, хитрости, ярости, численности – вопреки всему, победили! Джон почти задыхался от счастья, в ушах звенело, гремели взрывы последних авиабомб, солдаты и граждане единым порывом качали с весёлыми криками качать сержанта Снодграсса, а потому Джонни не сразу услышал, как его собеседница горячо и жалобно одновременно его просит:
- … и он упал туда. Он сейчас на дне, понимаете, сэр?
- Кто?
- Мой др… мой муж! И я умоляю вас, сэр, мы должны спасти его! Он настоящий герой – я даже и не знала что настолько, он… он не должен погибнуть! Вы… Это непросто, но туда же можно спуститься…
- Постойте, вы хотите, чтобы я полез в эту пропасть!? Простите, но нет – я ещё в своём уме.
Она замолкла резко и сразу, а лицо её глядело так, как будто она получила пощечину:
- Но… как же… так. Он… каждая минута дорога, он умрёт, он умирает там прямо сейчас.
- Если уже не умер, мэм. Высота там такая, что…
- Но неужели нельзя надеяться!? Неужели нельзя… - она окончательно увяла прямо на его глазах, слёзы потекли тоненькими ручейками по её щекам. Джону стало неловко, даже как-то стыдно, как вдруг выражение лица его собеседницы разительно изменилось – она молниеносно перестала плакать, выдвинула вперёд подбородок, сжала маленькие кулачки:
- Ну уж нет! Только не теперь! – с этими словами она схватила Джона за руку и с поразившей его силой потащила за собой к краю пропасти. Джонни в первый момент просто опешил – он смог произнести нечто внятное только тогда, когда до края осталось метра три или четыре:
- Постойте, мэм, и что же вы теперь собираетесь делать? Сбросить меня туда?
- Нет! Я… Или вы поможете мне, или я сама, сама чёрт подери, полезу вниз путаясь в этих проклятых юбках! Но перед этим… О, перед этим я скажу всем, что вы – трус, который отказывается…
- Отказывается добровольно свернуть себе шею в попытке спасти дорогого вам человека?
- Да! Ой, то есть я хотела сказать… Вы не знаете его!
- Это верно, - Джонни даже хохотнул.
- Он – герой, все, кто здесь был, это подтвердят, он…
А Джонни смотрел на неё и думал о том, что в его власти одной фразой сделать эту девушку счастливой, или заставить тайно проклинать его всю оставшуюся жизнь, несмотря на то, что он ей эту жизнь спас. Он… он жалел её, а ещё чувствовал к ней большую симпатию, почти ответственность за её судьбу, которую он успел выхватить своим метким выстрелом из лап смерти. Солнце взошло уже достаточно высоко – всё вокруг приобрело резкость отчётливость наполненного светом ясного дня. А почему бы и нет? Разве не победитель он сегодня? Разве не сделал он вместе со всеми то, что, казалось невозможным?  Джонни осознал вдруг, что перспектива спуска совершенно не вызывает в нём страха – только здравый смысл осторожно по старой памяти выступал против…
- Что ж, мэм, позвольте хотя бы узнать ваше имя, чтобы знать кого проклинать в последнем крике, когда я сорвусь с какого-нибудь уступа?
- Лиза. Лиза Смит. А вы, сэр?
- Джон Чиверс. И вот что – нужно поискать прочную верёвку, чтобы я, обвязавшись ею…
- Время! Время, сэр!
- Чёрт… хорошо, я начну спуск, а вы разыщите крепкую верёвку, которую потом кинут мне, и… Вон тот офицер, видите – это полковник Картрайт - объясните ему в чём дело, а он поймёт что нужно. Где ваш суженный?
- Вот – он упал здесь. А я… хорошо, я сейчас!
Джонни увидел, как платье в жёлтый горошек замелькало в радостно клубящейся толпе, а потом присел на корточки, присмотрелся и сделал первый шаг в бездну. Признаться, издалека она казалась ему глубже – эдакая воронка Дантовского ада, уходящая к центру Земли. В реальности кроличья нора оказалась не так уж глубока – метров пятнадцать или около того. Впрочем, вполне достаточно, чтобы отправиться в случае падения на тот свет. Хуже всего было то, что склон был почти отвесным. Отсюда был хорошо виден ряд опорных колонн внизу, которые под действием неизвестной Джону силы сложились одна за другой, сохранив одни лишь остовы, напоминающие античные руины, торчащие из груд угловатых и острых обломков. Другой ряд колонн все ещё стоял и находился прямо под ним. Уклон был почти вертикальным. К счастью здесь и там торчали обрывки кабелей, труб, арматуры – всё это было превосходными ступенями… на первый взгляд, в чём Джонни очень скоро убедился! Нельзя было сказать сразу насколько хорошо тот или иной обломок держится в массиве – он наступил на широкую толстую трубу, казавшую очень основательной, когда она с жутким скрежетом медленно наклонилась, а затем с грохотом улетела вниз из под его ноги. Удержался он чудом, больше того, сделав ещё шаг он с ужасом заметил, что сильно погнулась и вторая труба. Тогда он решился и… взялся за оборванный провод. Тока не было! Впрочем, неудивительно – всё, что могло генерировать его в городе в руинах. Провода стали отличными канатами – он обматывал их вокруг рук для большей надежности и медленно спускался вниз с это страховкой. Но где же, наконец, цель?
Он увидел его случайно и  едва не сорвался вниз от ужаса. На самом деле несчастному ещё повезло – он пролетел лишь около половины высоты провала, чтобы зависнуть в промежутке между двумя трубами и обрывками арматуры. Его лицо было похоже на одну огромную ссадину, торс был засыпан каким-то мусором, а прямо на левой кисти красовался большой окровавленный кирпич. Но хуже всего была его нога – даже отсюда Джон видел торчащий конец кости. Неужели это ещё можно спасти!? Как бы там ни было, но дело нужно довести до конца. Солнце из союзника становилось предателем, начиная слепить беззащитные глаза. В какой-то момент сверху осыпалась какая-то мелкая крошка, от которой неудержимо захотелось чихать и тереть нос рукой. Но… вот он уже в метре сверху и примерно трёх слева от тела. Вот ещё ближе. Вот…
- Я нашёл!!! Я держу его!!! ВЕРЁВКУ СЮДА!
Ответа не было. Он прокричал это ещё раз и ещё – никаких перемен. Дьявол! Что там могло произойти наверху? Вдруг Джонни подумал, что полковник мог просто не пожелать слушать как казалось экзальтированную девицу и приказать кому-нибудь из крепких парней вежливо, но без лишних слов её увести!? А он – он тогда останется здесь один и единственным шансом выбраться будет повторить весь путь обратно!? Нет. Он просто не сможет этого сделать – уже сейчас обмотанная кабелем левая рука затекла так, что он с трудом мог шевелить пальцами, а в ослеплённых глазах плясали зелёные круги.
- Вы здесь!!?
- ДА!
- Мы не сразу смогли вас найти – вы сильно сместились от места, где начали. Сейчас мы кинем верёвку!
- Она точно надёжная!!?
- Не сомневайся, сынок, не подведёт! – голос полковника Картрайта он мог бы узнать из тысячи.
- Кидайте!!!
Он поймал её, впрочем, не без труда. Так, что теперь? Привязать самого себя он мог легко, мог бы, наверное, даже взобраться по ней просто так, как по канату, но что делать с ним? Джонни тронул тело за плечо – реакции предсказуемо не было. Что ж… Он связал их вместе – в обнимку, как ему казалось в обнимку с трупом. Он держал его крепко, сам мысленно молясь, чтобы верёвка выдержала и не перетёрлась в процессе.
- Готовы!!?
- Готов!!!
- Нас тут пятнадцать человек, так что всё должно… - договорить его новая знакомая (Лиза, кажется) не успела – Джонни почувствовал, как резко взмывает вверх. Может быть даже излишне резко. Он больно ударился о выступ и увидел, что приближается на полной скорости к острой арматуре.
- СТОЙ!
- Что такое, в чём дело!!?
- Вы меня насадите на остриё, как на штык!
- И что же делать!!?
- Попробуйте переместиться вправо!
- Хорошо!!!
Он качался над пропастью, как в детстве на тарзанке над берегом пруда, глаза его спутника смотрели остекленело и холодно – неужели весь этот риск напрасно? Амплитуда всё больше увеличивалась и к Джонни вернулось как бы забытое за последний час липкое ощущение страха, но вот… Он замедлился, новые рывки вверх. И сразу за кромкой за гранью, как бы отделяющей друг от друга два мира – разрушения и победы – взволнованное лицо с двумя косичками.
- Спасибо, спасибо Джон! Вы – настоящий герой и… АЛАН!!! Боже… господи, господи Боже…
Их распутывали развязывали сильные руки, он видел полковника, смотрящего на него с удивительной смесью неодобрения и восхищения, видел сослуживцев, но… какой все же итог? Кость из тела теперь выпирала совсем уже страшно, лицо было маской – бледной, но с резко прочерченным красными бороздами царапин. Двое санитаров подбегали с одной стороны, а с другой – пузатый седой мужчина, крича на бегу, что он – врач и может быть полезен.
- Алан! Нет. Не уходи! Нет! – она ломала руки и вдруг подалась всем телом вперёд, чтобы с неистовым и безумным усилием поцеловать лежащего в губы, которые она укусила до крови, хотя, возможно, они уже были разбиты… Лиза Смит уже оторвалась от тела любимого с выражением полного отчаяния на лице, уже начала отворачивать голову, когда все услышали сдавленный, болезненный, но явственный вздох-хрип! Что тут началось!
А Джон – он только кивнул неизвестно кому – наверное, самому себе, поняв, что всё было не зря, не напрасно, а потом почти не слыша возгласов радости и изумления, обессиленный, откинулся на спину и не шевелясь с улыбкой на лице смотрел, как всё выше и выше, тоже гордо и окончательно торжествуя свою победу в извечной борьбе света и тьмы, взбирается солнце по ярко синему небосводу…

***

Эпилог

- Джонни, да где ж пропадал ты, старик!
- Как где – на церемонии, разумеется! Но хорошо, хорошо, я снова прошу прощения за опоздание – ты этого хотел, да? Я извиняюсь вторично.
- Нет, ну подумайте только какая важная птица! Стоило ему стать рыцарем, и вона как заговорил! А про то, что старый друг, которого ты и в госпитале то навестил всего… ой, не мало на самом деле раз, ну да не важно, ждет, сгорая от нетерпения! Садись уж теперь, чего стоишь.
Джон Чиверс же всё никак не садился – он стоял и смотрел внимательно и вдумчиво, потому что очень хотел запечатлеть эту картину в памяти. Паб “Старый дог” был одним из первых заведений подобного рода, которые заново открылись в этой части города, а потому был полон. Половина зала – та, которая была ближе к сцене, была уставлена маленькими изящными столиками на единственной ножке, а другая, находящаяся ближе к двери и к барной стойке,  как бы в нарочитый противовес могучими и широкими дубовыми столами. За одним из них и сидели… его друзья: Майк Пламм, раскинувшийся так широко, что занимал столько места, сколько заняли бы двое обычных людей сразу, Лиза Смит, надевшая по случаю платье один в один повторяющее то, которое было на ней в памятный день Чёрного восстания, только на этот раз идеально чистое, а по правую руку от неё – Алан Гровер с протезом вместо правой ноги, изувеченной левой кистью, но, конечно, уже совершенно не такой страшный, как тогда, когда Джон поднял его в обнимку почти что с того света. А сам Джон стоял в пяти метрах от их стола в сержантской униформе с орденом Британской империи и орденом За выдающиеся заслуги на груди.
- Да садись же ты, - Майк потянул его за рукав.
- Здравствуйте, сэр Чиверс.
- Господи, прошу, не называйте меня так! По крайней мере, не сейчас. А могу я вас назвать мадам Гровер? Вы обещали, что сегодня исправится тот невинный обман…
- Ну, формальности будут улажены только завтра, а особого праздника и церемонии мы с Аланом решили не устраивать. Он не вполне ещё в форме.
- Дорогая…
- Да-да, он не вполне ещё в форме, а кроме того, так уж вышло, что на праздник просто некого было бы приглашать. У Алана никого не осталось, а мой отец… он пережил те события, но… в общем он просто не может больше находиться на этих островах. Он сейчас перебрался в Австралию и, хотя он искренне желает нам счастья, но вот на свадьбе присутствовать не будет. Так что, если хотите, господа, сегодня и есть тот самый наш праздник – с вами, нашими единственными и лучшими друзьями! Как мы объединились сами, так и праздник у нас будет объединённый! - Лиза весело рассмеялась.
- Да уж, я, конечно, всё шучу да смеюсь, но на самом деле это колоссальное событие – мой кореш Джонни, с которым мы воровали яблоки, стал рыцарем! Ты точно решился?
- Да, точно. А ты, ты тоже решился?
- Да, Джонни, ты уж прости. Я… пока я лежал в этом чёртовом госпитале, думал что помру…
- Это что бы ты то помер? Да ты всех переживёшь из одного упрямства! Хотя, по правде я за тебя очень волновался, конечно.
- Да, а делать там было совершенно нечего, только и оставалось, что думать да раздумывать, ну я и понял, что армия – это не моё. Опять же, говори как хочешь, а я боюсь теперь. Никогда себя вроде трусом не считал, а понимаю, что боюсь. Боюсь, что ранят опять. Больно было, очень, чёрт дери, больно. Почки одной опять же лишили. Доктор сказал, что мне теперь спиртного ни-ни…, если только пиво и в дозах гомеопатических. Ух как ненавижу я того япошку за это! И вообще… Никогда не забуду как мы отступали, как город взял и рухнул. Как наша артиллерия из них кровавые фонтаны выбивала тоже помню. Я землю люблю, растить чего-нибудь люблю, а убивать – нет, не могу себя заставить полюбить. Я вернусь к нам.
- А как же долги?
- Ну… Я на Джейни женюсь, а уж её родители нас не обидят.
- Так всё же женишься!? И он молчит! Но как!?
- Да, женюсь. И да, пусть они раньше и воротили от меня нос, но теперь. Мать то её, положим, как меня не любила, так и не сейчас на дух не выносит, старая жадная перечница, а вот старый Дональд, вот он теперь обо мне другого мнения. Я ж теперь не просто так, а капрал Майкл Пламм, герой сражений с боевым ранением. Он теперь считает, что я настоящий мужчина и вполне достойная партия для его девочки.
- А как же гвардия и вдовушки в Пендрагоне? – Джонни усмехнулся.
- Ну… как… Она у меня скромная, верная, а я… Я как султан восточный буду, я и там и здесь! Меня и на десяток хватит, и… А, кого я обманываю! Я от своей Джейни никуда не уйду, хоть за титул, хоть за гору золота!
- Значит Джейни, фермерство, сливы, которые тебе уж всяко положено растить, и куча детишек, так?
- Так. Со мной то ясно всё на самом деле, я человек простой. А ты всё же почему решил остаться?
- Почему? – Джонни и сам не в первый раз задумался над этим вопросом. Почему он решил остаться и связать свою жизнь с военной службой? Потому, что стал рыцарем? Да нет – он мог им стать ещё до Чёрного восстания, но тогда относился к этой возможности без всякого воодушевления, а теперь…
- Вы ведь сегодня?
- Да, Лиза, я сегодня подал прошение на зачисление в штат 7-го маневренного полка королевского бронекорпуса после прохождения курса подготовки в качестве пилота найтмера. И, поскольку за меня ходатайствовал сам полковник Картрайт, а вернее с недавнего времени уже генерал-майор Картрайт, который к тому же ещё до того вытребовал мне второй орден… Он сказал, что за все годы службы не видел эдакого скалолаза и что то, что я сделал по просьбе дамы – символ истинного благородства. Гм…, так вот, всё было решено очень быстро. Так что скоро я стану профессиональным военным. И… Алан, вы позволите мне небольшую вольность? В каком-то роде, Лиза, это из-за вас…
- Да куда уж мне ревновать, я же красавец, каких мало на свете, особенно нога…
- Алан, перестань! Ты знаешь, что других для меня не существует.
- Я хотел сказать, что тот момент, когда я спас вас, когда видел вашу благодарную улыбку, когда сказал вам тогда, что солнце взошло… Вы знаете, я никогда в жизни так не радовался солнцу, не смотрел на него такими глазами, как в то ранее утро? Я помню, как я лёг на спину после того, как мы закончили нашу маленькую спасательную операцию: я лежал, смотрел на облака, усталый, но как никогда довольный собой, чувствующий, что сделал всё как надо и имеешь на это право. Я помню момент, когда меня, охваченного радостью победы, покинул страх – любой страх. Когда мне казалось, что стоит нажать вот так ладонью – и смогу сдвинуть здешнюю главную гору Фудзи! Я помню и ужасы, конечно, но… Майк, это, наверное, потому, что ты был ранен и не дошёл до конца боя, а я испытал всё это и теперь… А ещё, глядя на вас я вижу, что мне есть за что, за чьё счастье сражаться.
- Хорошо сказано, сэр Чиверс!
- Ну я же просил, - щёки Джона стали неудержимо розоветь.
- А как вы двое вообще оказались в армии? Я так понял, что это вроде бы как случайность?
- Ну не то чтобы случайность, но… В общем, мы там прятались.
- Майк!
- Ну а я что, если это правда!? Мы оба родились в не слишком большом городке, можно сказать деревушке – Черчвилле в семьях двух соседей-фермеров – знали с Джоном друг друга с детства так же, как наши отцы друг друга знали. Жили себе, не ведая горя, те ещё были шалуны, а потом… Потом… Мой отец – Эдвард Пламм был известный на всю нашу местность прожектёр – то аэродром хотел на своём поле устроить, то страусов разводить, то клад у нас искать на дне пруда. Отец Джона был потише, но друзья они были верные. Однажды к моему папеньке пришла в голову идея, что нужно им отправиться на юг – в Анды и искать там сакуродайтовые прииски. Он утверждал, что какой-то заезжий хитрован в соседнем городе на ярмарке проиграл ему в карты, и, поскольку расплачиваться ему было нечем, расплатился координатами жилы, которую он нашёл несколько лет назад, но разработать не смог, потому как разболелся какой-то тамошней лихорадкой от пыльцы, и на итог ход ему в те края стал заказан. Дуглас – это отец Джонни не сразу ему поверил, но мой папа ему и на карте это место вроде как показал и ещё чего то… В общем, убедил. Дело было не шуточное и оба они, готовя свою экспедицию, наделали долгов – у всех окрестных знакомых и родни занимали. А потом уехали. И больше уже не возвращались. Соседи все считают, что они просто сбежали с деньгами, я думаю, зная отца, что они таки добрались до Анд и там и сгинули в какой лавине, а Джонни иногда вроде как верит, что они там разбогатели и начали новую жизнь. Как бы то ни было, а мы остались одни с нашими матерями и фермами, где без хозяев всё встало. Матушкам нашим ещё сперва помогали, но потом уже стали требовать своё назад, а тут ещё мы оба как раз стали совершеннолетними и, вроде как, новыми хозяевами. Ну, так к нам все с претензией – отдавать нечем – нас грозят под суд и в яму долговую. Дела у нас к тому времени на фермах стали опять ничего идти – год был урожайный, да и вообще, но денег подкопить надо было – если сразу начать рассчитываться, то закупить всё необходимое для следующего сезона не вышло бы. Стало быть, надо выгадать время – ну мы и решили, подумав, записаться добровольцами. Из армии, да ещё из какой дальней колонии не выдадут по таким пустякам, а время и выйдет нужное… Думали просто пересидеть. Кто же знал, что нас кинет в эдакое пекло – никто не знал!
- Да уж, фортуна вас явно любит.
- Ну, здесь мы могли бы потягаться! А что вы будете делать теперь?
- Ну, я открою врачебную практику – думаю, что клиентов будет достаточно, тем более, что так уж вышло, что я стяжал некоторую известность, а кроме того мы с Лизой… как бы это поточнее сказать…
- Мы займёмся благотворительностью! Алан получил всё, что осталось от отца и от деда, так что кое-что для старта у нас есть. А главное – есть вера в то, что это – необходимо и правильно. Примерно так, как и вы об этом говорили, Джон, только в своей области. Сейчас очень много тех, кто нуждается в помощи, слишком много, но мы попробуем сотворить хотя бы маленькое чудо.
- Боюсь, что чудес на свете не бывает, дорогая Лиза, хотя не могу не пожелать вам удачи.
- Как же не бывает!? Что же это вы такое говорите!? А разве то, что вы спасли Алана - не чудо!? То, что мы победили тогда - не чудо!? То, что мы все сейчас сидим здесь – не чудо!? Без чудес мир бы стал серым! А бывает всякое, удивительное бывает – взять хотя бы сегодняшнюю главную новость.
- Это какую же? Я немного отстал от жизни со своими хлопотами.
- Как, вы не слышали!? Принцесса Наннали нашлась!
- Это та, которая пропала десять лет назад? Не может быть! Вероятнее всего это какая-то самозванка…
- Нет-нет, господа! Сегодня все телеканалы и радиостанции только и говорят об этом! После Чёрного восстания в плен попало немало приспешников Зеро – их допрашивали и выяснили местоположение неприметного домика в горах, в котором был тайный подвал – в нём все эти годы и держали несчастную. Девочка глуха и парализована ещё со времени убийства её императрицы-матери, а потому не была способна даже на попытку к бегству. Десять лет, подумать только, десять долгих лет! Но теперь для неё всё позади. Конечно, сейчас её не показывают публике – да это и было бы бестактно и жестоко, ей нужно будет лечение и забота, но всё же она спасена и уже отправилась в Пендрагон к родным…
- Да…, видимо действительно бывает кое-что чудесное на свете. И то сказать – эта Зона всё равно забрала слишком много членов августейшего дома. Принц Лелуш, принц Кловис, принцесса Юфемия… Признаться я так и не могу понять что с ней могло случиться, что могло на неё найти? Все эти разговоры о кровавой принцессе – ведь это же ничего не объясняет…
- А я убеждена, что это дело рук Зеро!
- Но как?
- Не знаю! Это был какой-то… обман… я надеюсь…
- Дорогая Лиза, я тоже наде…
- А Зеро – он ведь точно убит, ведь верно!?
- Ну… Если что-то на свете действительно может быть наверняка… Сузаку Куруруги – Белый рыцарь, за его уничтожение был удостоен чести занять место в числе Рыцарей круга – думаю, что таких наград не дают случайно и за просто так. Вообще на всех нас, кто участвовал в тех боях, просыпался целый дождь из серебра, знаков отличия и повышений. Я теперь капрал, Джонни – вон аж сержант и рыцарь при новом ордене, наш полковник Картрайт и остальные командиры теперь в генералах – все получили свою награду… А вообще ничего бы мы не сделали, если бы не Британская Львица!  Все это понимают, но кое-кто уже начал присваивать себе великие заслуги. Слышали бы вы, что говорил недавно командующий Стратегической авиации КВВС!
- Я слышала, что она пропала без вести.
- Кто?
- Принцесса Корнелия. Её совсем не видно с тех пор.
- Что за вздор! То есть, конечно, она действительно не появляется на публике и не участвует во всех этих славословиях, но пропала? Хха! Её даже назначили начальником Имперского генерального штаба – старый сэр Робертс всё же вышел в отставку. Просто, к сожалению, она получила ранение во время схватки с Зеро и его присными. Да и до этого… не все раны видны невооружённым взглядом. После того, что случилось с Юфемией… Одним словом, она сейчас в госпитале на лечении и отдыхе – под присмотром лучших медиков Британии. Правда вот сэр Гилфорд – её рыцарь почему то остался здесь… Впрочем, что я знаю обо всех этих больших людях?
- А всё же это неправильно, что везде показывают только этого нового генерал-губернатора лорда Кларенса – он не имеет к подавлению восстания никакого отношения, а от гордости его распирает как воздушный шар от воздуха! Мне он не нравится.
- Не думаю, дорогая, что можно вот так вот судить о человеке – про него говорят, что он талантливый администратор.
- Ладно, это всё, конечно, очень любопытно – вся эта политика, заслуги, почести и прочая ерунда, но они, я уверен, никак не должны мешать четырём хорошим людям, наконец, расслабиться и поесть, а может быть даже и выпить. И пропади пропадом всё, а особенно тот японец, из-за которого меня хватит только на одну лишь жалкую пинту!
- Думаю, что ты, Майкл, мог бы выражаться и поэлегантнее в обществе молодоженов, но  вполне разделяю главный пункт твоего предложения.
- Очень хорошо. Вы, господа, пока посмотрите здешнее меню, а я сейчас – нужно сделать одну мелочь, - с этими словами Майкл Пламм резво и весело вскочил со своего места и направился к сцене, где начал что-то шепотом говорить дирижёру.
Джонни улыбнулся, впрочем, к нему тут же подкралась лёгкая печаль – только сейчас он подумал о том, что не просто избрал как свою дальнейшую судьбу армию, но из-за это сейчас должен будет расстаться с другом. Да… ему будет очень не хватать его вечных шуток и неунывающей физиономии. Названия в меню как-то уплывали из глаз и ума, ничего не оставляя за собой. Всё это, наверное, именно то, что едят рыцари, а вот для фермерского сына Джонни Чиверса всё же слишком значительно и шикарно. Да и не тем занята голова. Он выбрал стейк просто потому, что что-то нужно было выбрать к тому моменту, когда Майк вернулся назад. Принесли напитки, а потом… потом Майк сделал какой то жест, откровенно говоря выглядевший не очень пристойным, и оркестр заиграл. Джонни не сразу понял, что узнаёт эту музыку – немного бравурно, немного радостно, но название никак не приходило на ум. Он узнал её лишь в тот момент, когда Майк, с совершенно не похожим на самого себя строгим и серьёзным лицом поднялся, держа бокал в руках, и явно желая что-то сказать:
- Да, это Аида Верди. Триумфальный марш. Отец его очень любил, хотя, как мне кажется, даже и названия не знал. Они с матерью познакомились на спектакле – это при том, что оба были в театре впервые в жизни. Вот и мне он нравится. Но это – не главное… - Майк замялся вдруг и стал теребить рукав.
- Что с тобой такое?
- Да вот… ты же знаешь, Джонни, не мастер я произносить тосты. Вот выпить – это да, это мастер… был… Собственно, я всё приготовил, чтобы сказать слово о твоём новом статусе, поздравить и всё прочее, но, ты уж меня извини, сейчас, когда я встал, то мне кажется, что есть кое что более важное, кое что, с чего нам сегодня нужно начать…
Джонни смотрел на Майка, держащего в руке бокал, музыка дошла до самой знаменитой своей части – гремели горны.
- Вот мы сидим здесь: беседуем, любезностями обмениваемся, планами – все мы – друзья. Мы веселы, мы рады успехам, мы начинаем вновь придумывать всякие мелочи… А ведь всего этого могло бы и не быть… не стать.. всё это висело на волоске, на тоненькой нитке… За победу! – Майк уже почти поднёс стакан ко рту, но осёкся и добавил, - За победу! И за здоровье принцессы Корнелии!
- Отличный тост, дружище! За победу и за здоровье Её Высочества!
Джонни не успел ещё отпить первого глотка, когда увидел, как через стол от них поднялся вдруг со своего места офицер с тяжёлым исподлобья взглядом единственного глаза – второй закрывала повязка, взял бокал и произнёс громко, как военную команду:
- За здоровье Британской Львицы! За победу!
Следом поднялся маленький и неприметный пожилой мужчина в штатском:
- За Её Высочество, за победу! Правь, Британия!
Майк выглядел удивлённым, но скоро на его лице появилось выражение довольства – он не садился, оставался на ногах и Джон. В ином случае это могло бы казаться глупым, но он чувствовал, что так надо, что это правильно, а ещё что-то очень приятное, дающее много больше тепла, но куда более мягкого, чем алкоголь, разливалось внутри. Поднялись со своих мест Алан и Лиза, а потом, вдруг, единым порывом, словно повинуясь новому мощному аккорду музыки, начал отодвигать стулья весь зал:
- Победа!
- Здоровье Её Высочества! За наших храбрецов!
- За доблестную армию!
- За победу, господа!
- За Корнелию Британскую!!! За победу!!!

0


Вы здесь » Code Geass » Личные темы » Личная тема Огги