По любым вопросам обращаться

к Nunnaly vi Britannia

(vk, Uso#2531)

Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » Turn I. Awakening » 21.07.17. Мне на круг не хватает мела


21.07.17. Мне на круг не хватает мела

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

1. Дата: 21 июля 2017 года
2. Время старта: 07:30
3. Время окончания: 08:30
4. Погода: температура воздуха: +19°С; давление: 721 мм. рт. ст.; ветер: 2м/с; небольшой дождь.
5. Персонажи: Урсула Димитриди, Рабан Мантис [NPC]
6. Место действия: Германия, Эммендинген. (PND+8)
7. Игровая ситуация: перед бурей всегда бывает затишье. Они верят, что буря их не коснется, но все равно чувствуют запах беды, словно звери. И стараются забрать у жизни последнее, прежде чем их накроет тучами. Чертят вокруг себя меловой круг, не подпускающий зло, но мела не хватит.
8. Текущая очередность: Урсула Димитриди, Рабан Мантис.

Созданный мной эпизод не влечет за собой серьезных сюжетных последствий. Мной гарантируется соответствие шаблону названия эпизода и полное заполнение шапки эпизода на момент завершения эпизода

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-02-02 18:02:09)

+1

2

[icon]https://funkyimg.com/i/31FGR.jpg[/icon][status]та, что приносит горе[/status]
Мы были на волосок от жизни!

Запах ночи затих давно, почти не ощущаем, не чувствуется в воздухе - Урсула спит, свернувшись в клубок кошачий, и не видит, как за окном занимается рассвет. Только во сне подрагивают ресницы, бросая длинные тени на щеки, рассекая их словно свежими шрамами. Сонный покой маленького городка не нарушает ничто, и ничто не нарушает их покой сейчас. Собранный из стекла, словно витраж и склеенный прозрачными полосами скотчевой ленты - так перематывают оконные стекла в военное время, чтобы взрывной волной не разлетелись осколки, вонзаясь в людей, режа их до самой кости. Чтобы создать иллюзию безопасности. Иллюзию хотя бы какой-то защиты. Урсула спит, подтянув колени к груди, крепко, но чутко, как умеют лишь те, кто знает цену каждой минуте сна, и не видит, как за окнами занимается рассвет. Один из немногих мирных рассветов в ее жизни, когда руки пахнут не оружейной смазкой и порохом, а чужой кожей и табачным дымом. Капли утреннего дождя разбиваются о стекла, едва слышно стуча по подоконнику.

Рядом с ним ей не снятся кошмары. Рядом с ним ей вообще ничего не снится. Словно падает в прохладную темную воду, медленно опускаясь до самого дна, к ракушкам и водорослям. Тонкие бурые нити опутают ноги, облепят тело перламутровые створки. Темно. Тепло. Хо-ро-шо. И удивительно пусто. Рядом с ним ей темно, словно находится в коконе из мягких пуховых перьев. Под самым крылом, там, где тихо-тихо бьется горячее сердце. Слово имени Рабан - «Ворон», и ему это имя удивительно подходит. Не смотря ни на что. Не смотря на белоснежность оперения. Белые вороны ведь тоже случаются. И необычность масти совершенно не помешает им выклевать чужие глаза. И все равно, она не чувствует себя до конца защищенной.

Она не чувствует себя в безопасности почти никогда, - даже на гражданке пальцы сжимают в кармане шероховатую рукоять выкидного ножа, чтобы выхватить его за мгновение до чужого удара. Она не чувствует себя в безопасности на контрактах, - когда в воздухе напряженном пахнет чужой болью и сбывшейся смертью. Она не чувствует себя в безопасности даже дома, в Греции, где в углах ее старой комнаты сидят призраки прошлого, шепчущие ей свои страшные сказки, отчего хочется зажать уши руками и громко орать, пока не полопаются к чертовой матери все стекла, разлетаясь ранящим фейерверком. Там-то их не проклеивают скотчем. Там войны нет, уже давно нет. Но все равно она не согласилась поехать в увольнительную туда - слишком много памяти, да и братья, уехавшие из страны, вовсе не озаботились тем, чтобы старшей сестре было куда возвращаться. Она не чувствует себя в безопасности. Никогда. Безопасности нет. Ты всегда на прицеле. Ты не сотрешь со лба красную пляшущую точку. Танцуй, кукла. По углям, по стеклам.

Поэтому, когда в тишине гостиничного номера раздается резкий звук, сон с нее срывает, словно паутину с лица. Урсулу подбрасывает в одно короткое мгновение, рука привычно находит под подушкой пистолет, женщина не успевает открыть глаза, но направляет его в сторону звука потревожившего. На спусковой крючок не нажимает, просто потому, что руки за разумом успели. Точнее разум - успел. Притормозить, напомнив, где находится. Димитриди открывает глаза, встречаясь взглядом с другими, болезненно-красными, словно у сказочного монстра, пьющего по ночам чужую кровь. Нехотя опускает ствол трофейного австрийского пистолета. Натягивает на плечи отброшенное в сторону одеяло, пытаясь сохранить остатки сонного тепла.
- Доброе утро.
Если оно, конечно же, доброе.

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-04-21 15:06:04)

+2

3

Рабан взирает пристально, улыбаясь почти неразличимо. Ни один мускул ни на лице, ни в других частях тела не дрогает в ответ на ее стремительную реакцию. Уже научен. Первые несколько раз это могло вызывать проблемы - но не теперь. В конце концов, не одного ли они племени? И в том была своя темная и ироничная гармония - один мир, объединявший их, как бы жесток он ни был, редко допускал недоумения и непонимания меж ними. Профессия или призвание - как ни назови, возводило стену слишком высокую и непреодолимую между ними и остальным миром - гражданских и нанимателей - и этот мир был чужд и исполнен противоречий, не принимая тех, кто предпочитал более краткий, прямой и ясный путь. Будь они связаны с кем-либо извне тем, что связывало ныне их, это неизбежно бы приводило лишь к большему непониманию и осознанию невероятной отдаленности двух граней, пусть одного лезвия. Но дол, лежавший между ними, был слишком широк. И - не то, чтобы к счастью, но уж наверняка к комфорту - оба принадлежали к одной грани. И это было первое преимущество. Удобство. Коль скоро на самом низшем, рефлекторном уровне, между ними не было никакого непонимания. А под огнем иного не бывало. Там оставалась лишь эта - звериная и неосознанная, но бесконечно глубокая и древняя - суть, исконнее и правдивее иного. Под пулями и градом разрывных решало жизнь и смерть доверие инстинктам. В том и... еще в одном. Но это было делом прошлой ночи, о чем теперь напоминало лишь легкое бессилие и едва уловимое нытье свежих царапин. И это тоже было частью одного.

Именно поэтому немец сейчас взирал так спокойно. Пусть глок смотрел прямо в лицо, в его взгляде не было ни тревоги, ни нежности, ни какого-либо иного чувства - только покой. Не было даже мягкости. Пистолет в руках женщины выглядел грозно и влекуще одновременно - именно такой она ему нравилась более всего, палящейся и дикой, в одно время немилосердным пламенем, в другое же - неумолимой, но обтекающей волной, поглощающей душу и тело без остатка. Помимо того, что перед взглядом промелькнули сбивчивые картинки прошлой ночи, ее реакция никак не повлияла на Рабана. Он всецело понимал ее. И сам не отреагировал бы иначе. Разве что предусмотрительно бы выждал мгновение прежде, чем хвататься за оружие. Мгновение недвижимым и неслышным. Половины его хватило бы, чтобы осознать, успел ли противник подобраться достаточно близко - или расправа неминуема. Вторая ушла бы на то, чтобы позволить - если речь о первом случае - вторженцу поверить в то, что его ошибка осталась незамеченной. И лишь затем нанести удар. Ну, а если все шло по второму сценарию... оставалось лишь вспомнить что-нибудь до чертей религиозное.

Взгляд мужчины не дрогнул и не отклонился от ее светлых глаз. Он не знал, сколько уже так лежал проснувшимся, наблюдая за ней. Даже не спрашивал себя, зачем именно так делает. В конце концов, она принадлежала ему - так не его ли это право? Наверное, он нарочно столкнул локтем нож с подлокотника, чтобы тот с грохотом рухнул на паркет. Хотел посмотреть, как стремительно придет в себя, как устремит свой взгляд сосредоточенный и полный инстинкта. Как вчера. Как множество ночей до того. Но всякий раз этот взгляд и эта звериная сосредоточенность - оставались несравненны в своей первозданной дикости.
Конечно, ей необязательно было знать, что он это специально. Быть может, поймёт сама. Или нет - не так важно. Важен ее взгляд, и спокойный ответ собственных глаз. Веки медленно опускаются и восходят вновь в знак принятия ее слов, и еще мгновение мужчина выжидает. А после произносит кратко и с тем же, не теплым и не ледяным, спокойствием:
- Доброе утро, Урсула, - и только теперь позволяет себе долгий выдох, вдруг осознав, что задержал дыхание в тот самый миг, когда она направила на него пистолет.
И вовсе не из страха. Но в этом было, чему завораживать.
[nick]Рабан Мантис[/nick][status]там, где пели валькирии[/status][fld1] [/fld1][fld4] [/fld4][icon]https://funkyimg.com/i/31FF8.jpg[/icon][sign]я-то думал что ты дура -
это меньшее из двух зол
[/sign]

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-03-26 23:23:04)

+2

4

Возвращается в обманчивое тепло, - вздрагивает плечами, кутаясь в тонкую ткань. Все равно ускользает, неслышно, как ушедшая ночь, прочь куда-то. Урсула утыкается лицом в его плечо, утягивая обратно, в себе. Греясь о чужое сердце. Вокруг них сейчас - мир, и за окнами тихий покой маленького города, не знавшего войны уже черт знает сколько лет, но в них обоих все еще гудит отзвуком похоронных колоколов война.
- Обычно, - говорит она полушепотом, пересчитывая кончиками пальцев чужие ребра, царапая отросшими ногтями, - Обычно женщин будят не так.

Движения у него всегда скупые и верные, ни одного лишнего или ненужного. У них всех. Отточенные клинки, обученные, выдресированные псы. Секунды доля решает жить тебе, или умереть. Секунды доля определяет кто первым присоединится к маршу на небо - ты, или твой враг. И если нож упал, это всего лишь значит, что он должен был упасть.
Холод ствола под подушкой - словно дыра в груди. Дыра в обманчивом покое мира. Урсула не любит бывать в отпуске, Урсула ненавидит мирную жизнь и улыбающиеся прохожих лица. Они словно со старой фотокарточки полароидной - размытые и неважные. Сколько не смаргивай с ресниц, не станут четкими. Четко она видит лишь то, что выглядит опасным. Выхватывает из общей массы - в чужих карманах руки, - оружие прячет? - движение на развороте, - готовится выхватить? Наверное, это психоз или привычка. Наверное, ей просто нужно забыться снова, забить в себе это, ногами в твердых ботинках или кулаком с острыми, жесткими костяшками. Не может.

Кожа под пальцами - восхитительно горячая. Живая. Она слишком часто видела мертвецов, чтобы не научиться радоваться такой мелочи. Странно - даже в постели с мужчиной, пусть не любимым, но давно привычным, ставшим частью самой себя, все еще думает о другом. О том, как пахнет горячий металл, а вовсе не его тело, - привычный запах, не перебитый никакими одеколонами и дрянью прочей. Она прикасается губами к коже, где-то напротив сердца, отсчитывая его удары. Наверное, нужно вставать, но почему-то совсем не хочется.
- Ты на сегодня запланировал что-то, или я могу заняться своими делами?
Ее дела - как и всегда, в баре на первом этаже гостиницы. Но скажет разве прямо? Она никогда не говорит прямо ничего. Не ему. И год назад не дала прямого ответа, отговорками осыпав как песком в глаза. Подаренное тогда кольцо - на шее, на цепочке, холодит кожу. На пальцах носить - себе врагом быть. Оторвет к чертовой матери. Вот такая вот дерьмовая романтика. Сейчас, наверное, уже готова дать другой ответ, но оттягивает этот момент, не способная произнести нужных слов. Потому что очень не любит врать, а сказать «люблю» - это вранье бездушное. И как будто бы он настолько глупый, чтобы купиться на это. Как будто он сделал ей что-то настолько плохое, чтобы это заслужить.

Давай уйдем, - думает она. - Давай пошлем весь мир к чертовой матери, научимся видеть лица прохожих и не подозревать за каждым из них подвоха. Заряда взрывчатки в каждом школьном рюкзаке, поставленном на сиденье в автобусе. Сигнал к атаке в разбитой безрукой официанткой чашке кофе. И в слове «воздух» не слышать панического крика турбин над головой. Давай, Рабан?
- Давай уедем, - произносит она вслух, приподнимаясь на локте, и внимательно вглядываясь в его безразличное лицо.
Если бы можно было «уехать» от самих себя, конечно.
[status]та, что приносит горе[/status][icon]https://funkyimg.com/i/31FGR.jpg[/icon]

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-02-02 18:01:04)

+2

5

Немец подается вперед не сразу, медленно, словно бы утверждая, что не подчиняется ее рукам, утягивающим за собой, а самостоятельно сделал выбор. Обнимает ее за спину левой рукой, располагая предплечье вдоль шеи и лопаток, ладонью к затылку прикасаясь и запуская пальцы в волосы, поглаживая почти неощутимо, но прижимая к себе уверенно, только дыханием глубоким и неслышным воспринимая ее прикосновения. Прошлая ночь лишила пламени - оставив лишь тепло, но и оно принадлежало ей всецело - мужчина давно решил, что будет только так. Он приподнял подбородок, касаясь ее головы, устремляя невидящий взгляд куда-то вперед и вверх, лишенный размышлений и терзаний равно. В ее присутствии все отступало на второй план, пусть внешне по нему было не скажешь - да он и сам не слишком-то стремился это выразить. Уж точно не в словах. Но тот покой, что был сейчас - он не был напускным, и не преддверием бури, и не бессилием, когда свист, боль и ярость пламени лишали чувств, оставляя только отчаяние и слепоту инстинкта. За этой сферой лежали поля пепла и мечей, и там стремление выжить вытесняло все иное, а страх, всякому знакомый, без сомнения, лишал самого смысла красоту. Но сфера, конечно, только в малой доли состояла из безопасности места. И в большей степени - из ее близости. И ее безопасности. Он задумался о странном, приносящем тепло чувстве - здесь ей ничто не грозит, ничто не причинит вред, кроме ее собственных призраков и терзаний, живущих в голове. О, он был не столь наивен, чтобы недооценивать их. И сам знал их прекрасно. И то, сколь мучительно сложна эта борьба - с гнетущим гноем в душе и сознании, страхом и бесконечной болью - извечными жнецами псов войны. Перенять хотя бы часть этих страхов и боли - было бы безграничной радостью. Но она не позволяла. И не позволила бы. На этот счет наивности в Рабане тоже не было ни грамма. Да и ни на какой другой. Поэтому и делал то, что мог. Как и на поле боя. Можно было проявить инициативу, выйти за свою зону ответственности - в критический момент - но не за грань возможностей. Истории об обратном - в целом, правдивы, но для гражданских всегда упрощают суть: те парни, что стали героями - единицы среди таких же безымянных тысяч павших, да и они героями были не по своей воле - когда жизнь припирает к стенке так, что либо проломишь, либо сдохнешь, пытаясь, некоторым просто везёт чуть более других. Но, когда оставался выбор, переоценка своих способностей вела только к одному, плачевному исходу. И сознание немца переносило эту скорбную максиму на все без исключения аспекты жизни.

- В следующий раз придумаю что-нибудь другое, - отвечает он на замечание девушки, вкладывая в то легкую иронию, впрочем, совсем не получающую выражения в голосе и его тембре - только уголок губ приподнимается в незримой для нее, краткой улыбке.
Она гаснет быстрее, чем возникла. Слова Урсулы грустно ироничны. За гранью сферы их будили крик и разрывы снарядов; порой - товарищи, порою - рация, вопли постовых, некоторые из которых к тому времени уже бывали обречены и вопили отнюдь не о предостережении. Пожары, грохот и гудения машин - отзвуки бригадной жизни, вне битв или в них. Но самое леденящее в их пробуждениях были не сами звуки. А то, что предвещали - ведь каждое, совершенное не в назначенный час, приносило лишь потерянных товарищей, новые раны, старую боль и только больше животного, всепоглощающего страха. Он сковывал сердце каждый раз, где-то в самой глубине, сколько бы сражений ни прошел - и первые моменты был ощутимы особенно. Рабан знал, что эти мысли и память преследовали не его одного. В конце концов, они ведь и там были вместе. Но здесь упавший нож был просто упавшим ножом - а звук от него просто звуком. И это было так... милосердно? Безгранично. Ошибка или нет - последствием была лишь ее мимолетная тревога, а после возможность прижать к себе в руках, позволить ощутить отсутствие угрозы. Позволить вернуться покою, ставшему гостем чуждым и незнакомым в обеих душах. Удар ножа о пол - подобен приглашению. Объятия - открытый дверной проем. Осталось только, чтобы его почувствовали оба. Но сможет ли она? Хотел сказать по-другому, но не позволило что-то. И почему некоторые истины так до боли очевидны?

Пальцы по волосам скользят все также беспорядочно, бесцельно. Достаточно лишь ощущать ее во всех прикосновениях - и сфера замыкается, оставляя наедине со всем. По крайней мере, так в его восприятии. Мысли же девушки ему открыты не были, как не пытался слушать. Он мог предполагать, но точно знал, чему там отведено первое место - тому же страху, той же боли, тем же ужасам, инстинктам и рефлексам, соделавшими из человека зверя вновь, какие переживал он сам. Знал, они ведь проходили это вместе. И это - второе преимущество. Пускай других объединяет упоение каждым мгновением, восторг и счастье мира и любви в нем. Их единили лишения и боль, бок о бок шествие сквозь Ад, отчаяние, пытка и огонь - и этого цена была не меньше. Рабан не думал, что хотел иначе. Пусть казни заменяли ласки, пусть жар напалма - душ огонь, а горечь о потере - счастье приобретений, зато из этой тьмы и отчаяния - как безгранично драгоценен был редкий миг покоя и отдохновения. И безопасности... только для нее. Себя он давно не принимал за человека. А зверь - пускай лишь пес - коль скоро верен, защищает то одно, что дорого. То, в чем еще осталась искра. Человечность.

- Да, у меня были планы на сегодня. Хотел бы, чтобы ты была со мной, - также просто и спокойно произносит мужчина, прижимая ее крепче - мягко, но ощутимо, и мускулы на руках едва уловимо твердеют.
Его первейший - и, пока, единственно верный - план заключен лишь в том, чтобы быть с ней. Все прочее - наносное. Впрочем, этого Рабан тоже намеренно не объясняет, оставляя ей расспросы или принятие. Второй ее вопрос также не звучит неожиданным. Он предполагал что-то подобное, даже думал над этим. В словах - «уехать», но имелось ввиду, конечно, бегство. Немцу некуда было уезжать. Где-то здесь был его дом - пусть пока он был закрыт и заколочен для изгнанника. Здесь - хвойная пуща и кристальные озера Шварцвальда, подле которых он надеялся провести тихую старость. И она должна быть с ним. Седые Альпы, врата меж Севером и Югом, видели много битв. Кому, как не им, понять? Где еще, как не у массивного горного подножия, искать исцеления, словно в объятиях разом сотен тысяч пращуров?
- Куда ты хочешь уехать? - все же звучит вопрос, тихо и мягко, скорее даже с безразличием.
Ибо то, что искали они оба, никогда не лежало в пространствах. Лишь во времени.[nick]Рабан Мантис[/nick][status]там, где пели валькирии[/status][icon]https://funkyimg.com/i/31FF8.jpg[/icon][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1][sign]я-то думал что ты дура -
это меньшее из двух зол
[/sign]

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-04-21 15:52:18)

+2

6

Самым правильным ответом будет «прочь отсюда». Но Урсула и сама не очень-то понимает, где именно находится это «прочь». Разве сейчас, тут, им не спокойно? Разве здесь им обоим не хорошо, - женщина замирает, даже дыхание задерживает почти, еле слышно срываются с губ выдохи, поднеси сейчас к губам зеркало и не заметишь даже тени от жизни. Просто наслаждается, пока может, осторожными прикосновениями. Короткие волоски на загривке встают дыбом, словно наэлектризованные. Словно у зверя, перед тем, как он бросится вперед, чтобы впиться зубами в руку и рвать, рвать до тех пор, пока не останется от нее только кусок бессмысленного, измочаленного мяса. Урсула, конечно, не кинется. Только ворчит глухо, на самой грани слышимости, отстраняясь. Слишком много для одного утра нежности, слишком сильно срастаются сейчас душами, наскоро пришивая себя друг к другу суровой нитью. Нельзя. Женщина выскальзывает из объятий, изгибаясь по-кошачьи, на прощание только мазнув жесткими прядями волос по груди.
Сама, наверное, не может объяснить, почему и от чего сбегает.

Может. Да только никогда и никому не признается. Урсула прекрасно понимает, что вся эта утренняя нежность, - осколок мирной жизни, - не для нее. Не про нее. Потому и прячет лицо, поднимаясь с постели и тихо переступая ногами по направлению к ванной. Она не чурается битвы, с хладнокровием вивисектора выискивая в своем прицеле новую жертву, скользя тихой, воспитанной тенями, походкой по чужим городам и землям. Она не стесняется себя и своего крика, когда впивается зубами в его плечо, ночью, судорожно пытаясь одержать победу - даже тут, где она совсем не важна. Но пугается, когда к ней протягивают руку, чтобы взлохматить волосы или провести по щеке, просто так, не раня. Наверное, ей предстоит научиться этому. Научиться не искать подвохов, и просто доверять. Научиться принимать чужую заботу, не думая о том, что стоит за желанием ее дать. И что потребуют от нее взамен. Урсула не слишком-то верит в то, что кто-то способен просто так заботиться о ней, не требуя платы, или хотя бы ответа. И сторонится проявлений любви, потому что не уверена, сможет ли потом расплатиться по счетам. Она слишком холодна для всего этого, слишком зациклена на собственной пустоте. Не хочет подпускать к себе еще и чужую. Но надо. надо привыкать, надо как-то учиться жить по-человечески, а не так, как обычно. Потому что год назад Рабан спросил ее, хочет ли она закончить все это, и просто уйти в бессрочный отпуск. И связать свою жизнь с ним. Прекрасно понимает, что в ней нет никакой любви к нему, только удобство, привычка и привязанность, но все равно предложил. Мазохизм это, или просто он сам так же разучился чувствовать все запахи, кроме запаха оружейной смазки? Может быть, ему и не нужна ее любовь. Только немного покоя. Она обязательно научится. Она будет хорошей, хотя бы ради него. Это будет соразмерной платой за нежность, которой в ее жизни совсем не место. Место которой она обязательно найдет.

Горячая вода - тоже удовольствие ни с чем не сравнимое, особенно когда тебе есть с чем сравнивать. Особенно тогда, когда понимаешь, что это не для всех. И дело даже не в систематических отключениях, на которые так ропщут обыватели. Дела обстоят куда хуже. Урсула ловит свой взгляд в настенном зеркале, - воспаленный, и самую чуточку шальной, - проводит ладонью по покрасневшей коже на шее, концентрические круги остаточного огня и следы чужих пальцев. Словно ожогов точки. Отдаются под прикосновениями приятной тянущей болью. Урсула улыбается, закрывая глаза, поднимает лицо под струи воды ловя ее губами. Хорошо. Место, которое не хочется покидать точно так же, как нагретую постель утром. Но все равно рано или поздно приходится. Димитриди выполаскивает из волос мыльную пену, чувствуя, как жесткие пряди под пальцами отдают скрипящей чистотой. Как мало, все-таки, для счастья надо. Мало, и очень много, когда знаешь всему этому настоящую цену. Она заматывается в полотенце, не потрудившись вытереть волосы, ежится, когда срывающиеся с темных прядок капли падают на спину, сползая по позвоночнику. Страховка для себя от самой себя, - чтобы не вернуться обратно, в тепло. Тянется к потолку, чувствуя, как ноют мышцы спины. Всего неделю без строевой, а уже расслабилась окончательно. Не считать же тренировкой ночные попытки переплюнуть индусов с их знаменитыми храмовыми фресками.
- Там свободно, - говорит она, встряхивая головой и разбрызгивая воду.
Как будто он сам не видит. Но почему-то сейчас кажется важным перебрасываться такими, ничего не значащими и совсем не нужными фразами. Взамен четкости и необходимости переговоров по рации и напряженному молчанию тогда, когда тишина становится куда дороже золота.
Женщина садится на край кровати, закуривая, и смотрит в стену невидящим взглядом. Когда он вернется, им предстоит серьезный разговор.[status]та, что приносит горе[/status][icon]https://funkyimg.com/i/31FGR.jpg[/icon]

+2

7

[sign]я-то думал что ты дура -
это меньшее из двух зол
[/sign]Возвращаясь из душа, вытирая полотенцем выбеленные уже больше не природой, но временем пряди, он упирается взглядом в ее лопатки, виднеющиеся из-под сползшего полотенца. Упирается, чтобы увидеть, как Урсула ведет ими неуютно, словно, - и на самом деле, - чувствуя его взгляд как прикосновение. Смотрит, не отводя взгляд в сторону, до тех пор, пока она не поворачивается, с вопросом в глазах, выдыхая табачный дым через нос. И только тогда подходит, отнимая из пальцев третью, - в пепельнице желтеют уже два окурка, затушенные у самого фильтра, - сигарету.
- Хватит.

Хватит курить, отравляя себя еще больше, хватит пытаться заглушить никотиновой тошнотой ту, другую, живущую где-то в самом центре грудной клетки. Тошноту бездействия. Рабан знает, как она ненавидит находиться в отпуске, видит, как с каждым днем мирным ее губы сжимаются все в более тонкую полоску, а под глазами залегают темные круги тревоги. Видит, что на тарелке после ужина остается больше половины, а по ночам, когда она, измученная прожитым днем и его руками, спит, вздрагивая во сне, посреди лба пролегает нахмуренная морщина. Рабан и сам не знает, почему выбрал ее - войной пропитанную до самого основания, от кончиков коротко остриженных всегда ногтей, до гулко бьющегося в груди сердца. И дело тут вовсе не в том, что она всегда рядом, и на контрактах и в короткие моменты передышки, которые, будь его воля, случались бы чаще, но она никогда не позволит, а одному ему они совершенно ни к чему. Были и другие, не зараженные жестокостью настолько, что плавился асфальт под взглядом тяжелым, как могильный камень, были и красивее и умеющие жить, а не существовать. Наверное, это был всего лишь вызов самому себе. А потом стало уже не важно. Когда-нибудь Рабану удастся вытащить из нее ту маленькую девочку, которой слишком рано пришлось примерить на себя взрослые проблемы. Вытащить, чтобы отобрать у нее эту серьезную и злую маску и позволить быть собой. Он уверен, что та, другая, умеет улыбаться искренне и станет той, с кем он хотел бы состариться в этих горах. Иногда ему удается разглядеть ее, на самом дне ее глаз, в мимолетной улыбке, не напоминающей оскал, в движении свободном, в котором не угадывается звон невидимых кандалов. Гораздо реже, чем ему бы хотелось.

Вслух он этого, конечно, не говорит. И едва ли когда-то вообще расскажет. Рабан молчалив всегда, не спеша тратить на людей серебро слов, оставляя для всего мира презренного металла молчание. Когда она кричит и бесится, сдирая зубами кожу с губ, он лишь смотрит устало и безразлично, сосредоточенный и пустой. Пустота его стала защитной маской, отражением маски яростной и злой на лице Урсулы. Когда она смеется зло и хрипло, выплескивая ядовитое веселье, он лишь вымученно кривит губы. Оба сломаны в самом деле, оба разбиты. И склеивать друг друга не спешат, только по надрывам водят руками, не боясь порезаться, словно ищут ту самую границу, за которую переступить нельзя. Она еще не понимает, что никакой границы нет.
- О чем ты хотела поговорить?
На самом деле, ему не интересно. Все их разговоры всегда звучат одинаково, в какие бы слова не были облачены. Поэтому Рабан просто тушит ее недокуренную сигарету в пепельнице, садясь рядом и принуждая ее облокотиться спиной о его грудь и просто считает удары ее пульса, сжимая в руке ее запястье и осторожно водя подушечкой большого пальца по трепещущей жилке.[nick]Рабан Мантис[/nick][status]там, где пели валькирии[/status][icon]https://funkyimg.com/i/31FF8.jpg[/icon][fld4] [/fld4][fld1] [/fld1]

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-04-06 23:37:08)

+2

8

[status]та, что приносит горе[/status][icon]https://funkyimg.com/i/31FGR.jpg[/icon]Опирается на него, пусть не без сопротивления внутреннего, но покорно, - подбирает ноги на постель, устраивает на груди свою голову, чувствуя, как он вздрагивает от прикосновения мокрых волос. И молчит. Она уже давно все обдумала, взвесила для себя, прогнала через сотню «да» и «нет», и теперь осталось лишь в слова облечь, но слов почему-то нет. Нужных. Правильных. Таких, чтобы то, что она скажет, не прозвучало ни капитуляцией, ни насмешкой.
На губах горчит никотиновая пленка, Урсула облизывает ее, чувствуя, как щиплет крошечные ранки на искусанном языке, собираясь с мыслями. С силами. Теребит висящие на шее армейские жетоны, заставляя их глухо позвякивать друг о друга и о тонкую полоску кольца.

- Знаешь, - произносит она, наконец-то, закрывая глаза и прислушиваясь к ровному, бесстрастному ритму его сердца, - Наверное, я согласна.
Урсула произносит это так, словно тот разговор, в котором он предложил ей закончить все это, уйти, стать простыми людьми, что не вынуждены почти каждый день своей жизни вдыхать воздух отдающий горечью и слышать стук копыт Красного Всадника, произошел только что. Словно тот вопрос, что заставил ее смотреть в его глаза удивленно, в поисках подвоха или насмешки, был задан всего мгновения назад. Димитриди знает, что он поймет. Что он сумеет разгадать нужное за ее тихим голосом и отрывочным дыханием. Знает, но все равно предпочитает закончить.
- Я не обещаю, что буду хорошей женой, - она облизывает губы вновь, нервно глотая вдох, словно колючку. - Я, наверное, не смогу стать матерью. Да и готовлю я, если честно так себе.

Она роняет глухой смешок, словно и в самом деле пошутила сейчас. Словно все еще сомневаясь в том, серьезно ли говорит. На самом деле, ее больше ничего не держит. Все, ради чего она стала той, кто она есть сейчас, было сделано ради семьи. Ради того, чтобы младшие братья смогли вырасти и не знать горькой нищеты и тяжелой работы. Чтобы мама, на чьи плечи внезапно свалилась вся эта ответственность, не согнулась под ее тяжестью. Урсула и Ирида забрали с хрупких плеч Сапфо эту тяжесть, разделив ее на двоих. А когда сестра сломалась, оставляя роль Атланта на младшую, Урсула была достаточно крепкой, чтобы выдержать это. Но сейчас можно, наконец, разогнуться. Вспомнить о том, что у не может быть что-то свое. Что-то, что никто не сможет отнять.
- Контракт в Абу-Даби будет последним, - голос женщины тверд, теперь она и сама верит в то, что говорит. - А потом вернемся сюда. Купим какой-нибудь дом, или отремонтируем твой старый. Усыновим десяток японских сироток. Или заведем парочку доберманов.

Его смех, тихий, с металлическим звоном, рассыпается по комнате как патроны из рук - остается лишь собрать их, ползая на коленях, но Урсула не двигается. Только прислоняет свою ладонь к теплой коже на его груди. Она правда постарается. Постарается стать хорошей женой, и быть может даже матерью. Она так чертовски устала воевать за чужую веру, что совершенно потеряла свою. Веру в то, что в этом мире есть место, где никогда тишину не разорвет звуками взрывов и выстрелов. Ей будет очень тяжело выполнить свое обещание. Она уже и не помнит, что это такое - держать в руках кухонный нож вместо боевого, заменить винтовку половником. Она сумеет. Быть может даже самое главное - его полюбить. По крайней мере очень постарается. Рабан заслуживает этого, и если он не сумел выбрать из всех ту, что будет любить его просто так, за один факт его существования, за то, что он есть на свете, значит ей придется стать такой.

Мужчина ложится спиной на постель, утаскивая ее за собой, заключив женские запястья в кандалы своих жестких пальцев, заставляя ее устроить головы на его животе. И Урсула подчиняется. Просто потому, что обещала себе. Просто потому, что он заслуживает рядом женщину, а не чертова убийцу с глазами мертвеца.
У них все будет хорошо. Он построит дом, какой хочет видеть. Она построит себя, какой бы хотелось ему.
За их плечами маячит призрак последнего контракта. Единственная темная тень на их лицах сейчас. Урсула освобождает свои руки, поднимаясь на локтях и смотрит в лицо мужчины, прежде чем потянуться к его губам.
Птицам, живущим в клетке, крылья мешают жить.
Димитриди вкладывает в его руки нож, - быть может тот самый, чье падение вырвало ее из сна, - позволяя оставить на своей спине пару длинных продольных шрамов, перечеркивая свежими следами все предыдущие. Он этого заслуживает.
А она просто дура.

Эпизод завершён

Отредактировано Урсула Димитриди (2020-04-21 15:55:47)

+2


Вы здесь » Code Geass » Turn I. Awakening » 21.07.17. Мне на круг не хватает мела