По любым вопросам обращаться

к Vladimir Makarov

(vk, don.t.be.a.hero)

Geass-челлендж потому что мы можем.

Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » События прошлых арок » 20.10.17. Если бы молодость знала


20.10.17. Если бы молодость знала

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

1. Дата: 20 октября 2017 г.
2. Время старта: 16:00
3. Время окончания: 19:00
4. Погода: Пасмурно, холодно, моросит мелкий дождь.
5. Персонажи: Лиза Ланская (отыгрывает Марика Сореси), Генрих Нойехаузен (отыгрывает Алексей Ланской)
6. Место действия: Санкт-Петербург, Васильевский остров, квартира четы Нойехаузен
7. Игровая ситуация: После ссоры с братом Лиза пытается найти выход. Отказаться от того, во что она верит, для нее подобно смерти. Родители подавлены произошедшим скандалом и вряд ли смогут урезонить Алексея, да и слушать их сейчас он не станет. Лиза решает обратиться к единственному из близких, кто может поддержать и беспристрастно взглянуть на ситуацию со стороны - к дедушке Генриху. Девушка надеется, что дед поможет найти решение и сумеет повлиять на вспыльчивого старшего брата. Однако, все совсем не так просто. И Генриху Нойехаузену тоже есть что рассказать внучке о выборе стороны.
8. Текущая очередность: Лиза, Генрих.

Созданный мной эпизод не влечет за собой серьезных сюжетных последствий. Мной гарантируется соответствие шаблону названия эпизода и полное заполнение шапки эпизода на момент завершения эпизода

Отредактировано Алексей Ланской (2017-09-14 00:43:17)

+1

2

[icon]http://i.imgur.com/KR3n14w.jpg[/icon][nick]Лиза Ланская[/nick][status]Victim[/status][sign]I'm waiting you last summer[/sign]

- Скажи-ка, дядя, ведь недаром, страна, объятая пожаром, Союзу отдана... - взгляд Лизаветы замирает при взгляде на тяжёлую дубовую дверь, ведущую в кабинет любимого дедушки, из-под которой пробивается жёлто-оранжевый свет не иначе, как старинной настольной лампы, чья работа не прекращалась порой вплоть до полуночи.
В её душе всё ещё роились сомнение в том, что это нужно делать. К чему тревожить пожилого человека своими проблемами? Ведь неужели, она, Лизавета Ланская, не сможет разобраться с ним сама? Но её душа нуждалась в житейской мудрости. В совете. В хитрости, которая поможет обойти барьер в своей голове.
Она долго не понимала, к какой гармонии она стремится. Где пролегают границы её душевного спокойствия? И неужели они так сильно нарушают границы близких? Бросаясь из крайности в крайность в чертогах своего сознания, Лиза пыталась понять саму себя. Что ей делать, как быть? Возможно, дедушка ей поможет в этом.
Брат был слишком эмоционален. С этим ничего не поделать. Слушать никого не захочет и не будет. Его самоуверенность, упрямство и бытовое мышление не первый раз приводят к таким конфликтам. И что самое страшное - родители тоже попали под его влияние. Не было в семье смелых людей, кто не боялся бы перечить ему. Кроме самой Лизы.
Продолжать вопреки всему, освободив себя от оков разума? Или принять запрет и смириться со своей крестьянской участью, недостойной потомков дворян?
Девушка стучит в дверь и не входит, пока не услышит разрешение - нередко дедушка был занят своими делами, поэтому отвлекать лишний раз девушка его совершенно не хотела.
- Дедуль, это я, - говорит Лиза, поджав губы и прислушиваясь к происходящему по ту сторону. - Ты очень занят?

Отредактировано Marika Soresi (2017-10-08 18:40:06)

+4

3

[npc]132[/npc]

     Стук в дверь отвлек Генриха Нойехаузена от чертежа. С утра работа не спорилась, его постоянно отрывали то звонки из управления верфи, то почтальон – принес бандероль, о которой господин Нойехаузен уже и думать забыл. Заказы товаров из Европы в последнее время были ненадежны, и старик не находил этому логического обьяснения. Войну Евросоюз поди уж не первый десяток лет ведет, но раньше проблем с почтой не возникало. В конечном итоге, плюнув на переплату, Генрих заказал необходимое в России, и когда уже смирился – посылка прибыла. И теперь его отвлекли от работы в шестой раз за день! Просил же Петру сообщать всем, что сегодня никого не принимает!  Но гнев длился ровно секунду, пока не он услышал голос внучки за дверью. Два последних месяца девочка не навещала их, с головой окунувшись в учебу, и Генрих ничуть ее не осуждал. И был рад, что она наконец пришла.

     - Эльза, это ты? Заходи, заходи, милая.

     Дверь открылась и Лиза вошла в кабинет. Встав из-за стола, Генрих подошел к ней и уже собирался обнять, но вдруг заметил в глазах несвойственное ей выражение. Слезы, что сдерживаются лишь силой воли, и вязкий страх. Подобного он не видел уже долгие годы и надеялся, что больше не увидит никогда. Точно так же смотрели женщины в Гамбурге, когда в город вернулись немецкие солдаты. “Нам причинили боль”, говорил этот взгляд, “пожалуйста, скажите, что все кончилось, защитите нас”. И сейчас его Эльза, его маленький соловушка, смотрела такими глазами затравленного зерька. Случилось нечто серьезное, если этот солнечный ребенок вдруг стал смотреть ВОТ ТАК. Сжав ее ладони в своих и проглотив подступивший к горлу комок, Генрих проговорил:

    - Садись. Рассказывай, что случилось.

Отредактировано Алексей Ланской (2017-10-08 19:37:18)

+2

4

Лиза сделала глубокий вздох. Ну вот. Назад пути нет. Девушка приоткрывает дверь. Любимый дедушка сидел за столом, на котором расположился один из чертежей, над которыми он работал регулярно столько, сколько внучка его знала. Она проходит в светлую комнату и закрывает за собой дверь. Ей не было страшно.  Но она боялась вновь быть не понятной, её нутро, её сознание и подсознание не хотели быть отвергнутыми. Быть не на своём месте, быть чужой среди своих - вот, от чего колкими ударами отзывалось её сердце.
- Привет, дедуль, - сказала Лиза, всё же, не сдержав улыбки, несмотря на мандраж.
Она действительно была очень рада его видеть. Казалось, прошла всего пара месяц, а соскучилась страшно. Учёба съедала немало свободного времени, так что и даже на себя его почти не оставалось.
Пройдя в центр комнаты, Лизавета приблизилась к стол и села на в своём обыкновении стоявшее напротив него кресло.
- Я... - она замялась, толком не зная, как начать. Заготовленные слова выветрились из головы, точно написанное по билету перед строгим преподавателем. И достать бы шпаргалку, да какая уж тут шпаргалка?
- Я хотела спросить, - наконец, Лиза собралась духом. - Вот про нашу семью... Когда мы остепенились в Российской Империи. Почему?
Лиза нервно смяла конец водолазки в тонких пальцах.
- Почему появилась нужда уехать из Германии? Там было плохо?
Она не знала этих вещей, но хотела подобраться поближе, чтобы разъяснить то, что её тревожило. И нет способа лучше, чем сделать это, чем начать откуда-то совсем издалека. Хотелось верить, что дедушка сможет понять её взгляды. Она не просит разделить их или поддержать. Просто понять, только и всего. Быть может, дать какой-то совет, направить, помочь увидеть ситуацию с другой стороны... Ведь её дедушка был самым мудрым человеком, которого она знала! И самым чутким. Но сомнения продолжали настойчиво есть Лизу изнутри, обгладывая до самых костей её уверенность в себе.
"Лиза, соберись" - девушка сильно зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Нельзя паниковать. Нельзя терять доверие к дедушке. Иначе она рискует стать предвзятой и не услышать его правильно. Ведь именно это им говорили на семинарах по психологии. Не терять отношение к человеку. В противном случае рискует рухнуть всё.

[icon]http://i.imgur.com/KR3n14w.jpg[/icon][nick]Лиза Ланская[/nick][status]Victim[/status][sign]I'm waiting you last summer[/sign]

+3

5

[npc]132[/npc]

   Вопрос Эльзы смутил старика. «К чему это? Это не может быть причиной ее страха. Здесь нечто иное. Но почему, mein Gott, что натолкнуло ее на эту тему?» В семье данную историю не вспоминали. Слишком уж деликатной она была – когда два деда воевали по разные стороны фронта. Тем более, что один из них, Антон Ланской, с этой бойни не вернулся. Анна как-то говорила, что Алекс еще в детстве спрашивал, и она рассказала ему про то, как они убегали от войны и английских бомбежек. Тогда мальчик этим удовлетворился, и больше вопросов не задавал. Была ли сама Анна полностью в курсе правды, Генрих не знал. Пожалуй нет. Слишком мала она была, чтобы помнить.

   Анна… Что-то не давало старику покоя, о чем-то он говорил с дочерью на днях, и это касалось именно Эльзы…

   В прихожей Петра включила телевизор. Шли новости. «…по данным информагентства сегодня утром Станислав Мальченко был выписан из больницы. Политик уже выступил с открытым заявлением по поводу инцидента и анонсировал расширенное интервью в ближайшие дни, после того, как придет в норму…»

   От внимания Генриха не укрылось, как внучка навострила уши, услышав последнюю фразу. И тут он вспомнил. Да, конечно же! Анна в последний визит несколько дней назад обмолвилась, что Эльза собиралась с друзьями-студентами на митинг в поддержку партии этого Мальченко. Потом случилось покушение. В этом ли все дело? Генрих Нойехаузен был далек от политических игр Российской империи. С возрастом вся эта грязь все меньше его заботила. Была любимая работа, был дом. Семья. Замечательные внуки. Он не разбирался в текущей политической ситуации. Но о Мальченко и его протеже Макарове Генрих все же слышал. Националисты. Реваншистского толка. Православие, самодержавие, народность, и далее в том же духе.

- Дорогая, твоя мама говорила, ты собиралась на ту демонстрацию. Когда произошло покушение. Это так?

   Он увидел как кровь отлила от ее лица буквально за секунду, и в глазах, где раньше был просто подавленный страх, сейчас застыл ледяной ужас. Взгляд метался, она сжала кулачки на подлокотниках и мучительно пыталась найти ответ. Комок опять подкатил к его горлу. Осознание обрушилось неотвратимо, как тяжелый молот. Она не просто их поддерживала. Она разделяла их идеалы. Возможно – уже состояла в движении. И сейчас боится… чего? Осуждения? Преследования? Девочка моя, во что ж ты ввязалась?!

   С минуту он сидел, погрузившись в себя, и память, безжалостная память, вновь и вновь рисовала перед глазами образы. Река факелов, текущая по улице ночного Гамбурга. Реющие знамена. Бравурный «Koeniggraetzer Marsch», льющийся из динамиков. Резкий голос, хлещущий словно плетью, выкрикивающий высокопарные лозунги о величии и гордости нации. Неужели… неужели все повторяется по кругу? В его семье, с его же потомством? Ты слишком долго это держал втайне, Генрих. Больше молчать нельзя – как бы тяжело ни было. Иначе внучка разделит твою судьбу.

- Не отвечай, Эльза. И не бойся. Я понимаю. Даже больше, чем ты можешь представить.

   Встав с кресла, он подошел к внучке и, взяв ее лицо в ладони, поцеловал в лоб.

- Ты правильно сделала, что пришла. Я расскажу тебе, что было в Германии. Даже покажу. Подойди ближе к столу.

   Генрих прошел к шкафу и, раскрыв створки, некоторое время что-то искал на верхней полке. Наконец достал потрепанный серый картонный ящик и поставил в центр стола, отодвинув незаконченный чертеж. Снял крышку. Прошлое смотрело на него с безмолвным вызовом.

   В коробке лежала одежда. Точнее – форма. Сложенные черные галифе, черная же рубашка. Хромовые сапоги со свернутыми голенищами. Ремень с портупеей, фраза «С нами Бог» на посеребренной пряжке. И сверху – алая нарукавная повязка. Белый круг посередине. Из центра круга смотрел черный паучий знак, зловещий и завораживающий одновременно.

- Хакенкройц, Эльза. Наш символ. Знаешь, кто его носил?

Отредактировано Алексей Ланской (2017-10-16 00:45:27)

+5

6

Лиза послушно сделала то, что просил дедушка. Она подошла к столу, внимательно вглядываясь в каждое совершенное им действие. Ошарашенно слушала, как быстро он понял причину её беспокойства.
" - Больше я маме ничего не буду говорить," - решительно подумала он и даже немного разозлилась. " - Вечно меня выдают с потрохами!"
И пусть это особо ничего не меняло. Пусть она сама хотела это сказать. Плевать! Сам факт того, что все всегда обо всём в курсе - страшно выбесил Лизу, из-за чего она едва не пожалела, что пришла, тем не менее, продолжая как вкопанная стоять на месте и внимать дедушке.
- Я и не боюсь, - попыталась выдавить из себя она, что, конечно же, было пока ещё неправдой.
Впрочем, голос дедушки звучал успокаивающе. Даже убаюкивающе. Но это продлилось недолго. Ровно до тех, пор дедушка не раскрыл шкаф и не вытащил из него небольшой ящик.
" - Что он хочет показать?.." - Лиза недоумевала.
Она всегда считала, что дедушка умел изъясняться лучше всех прочих. Лизавета не могла не замечать, что он, будучи инженером, умел не только изъясняться словами, но и прекрасно визуализировать то, что хочет сказать. Никто так хорошо не мог доносить свои мысли, как Генрих фон Нойехаузен. Так что же он хочет, чтобы Лизавета увидела?..
- О, нет!.. - Лиза невольно восклицает. - Дедушка, ведь это... Откуда он у тебя?
Как?! И действительно - откуда? Что делают у любимого дедушки все эти вещи?
Из уроков истории и рассказов семьи Лиза хорошо знала, что это - символика немецкой рабочей партии... Она помнила все те истории. Про Гамбург, про демонстрации и жестокие разгоны... Неужели?..
- Дедушка... - Лиза всё ещё ошеломлена и... восхищена? - Ты тоже был сторонником того движения? Неужели?..
Она испытывает смешанные чувства. Гордость и удивление, ошеломление и смятение. Если дедушка и правда был среди них? В этот самый миг она поняла, что не может доверять кому-то больше, чем ему. Она пожалела за все те годы, что не обращалась к нему за мудрым советом. Что не бывала в доме своих предков, вечно занятая своими делами. И какое же счастье, что ей повезло сделать это хотя бы сейчас!
Глазами, полными восхищения, Лизавета смотрит на дедушку, с трудом веря в услышанное.

[icon]http://i.imgur.com/KR3n14w.jpg[/icon][nick]Лиза Ланская[/nick][status]Victim[/status][sign]I'm waiting you last summer[/sign]

Отредактировано Marika Soresi (2017-10-23 02:13:52)

+3

7

[npc]132[/npc]

Повертев в руках запыленную повязку, старик положил ее назад в коробку и, опустившись в кресло, посмотрел на внучку.

- Да, ты права, моя милая. Я был в НСДАП в те годы. Я был старше тебя, но я горел идеей, словно мне тоже было восемнадцать лет. Трудно представить, да, - он тяжело вздохнул, на пару мгновений погрузившись в воспоминания, - учитывая то, что эта война меня почти погасила.

Девочка внимала ему, широко раскрыв глвза, и Генрих подумал, что нужно очень правильно подобрать слова, дабы предостеречь ее, но не воодушевить.

- Началось все, как ты знаешь в 1954 году. Уже год гремела мировая, но она была далеко, где-то на востоке, и до нас долетала лишь передовицами газет и сводками по радио. Мой отец, Отто фон Нойехаузен, несмотря на титул и состояние, был инженером по профессии, как и я впоследствии, и весьма талантливым, хочу сказать. Он трудился в конструкторском бюро стрелкового оружия Генриха Фольмера. Что давало ему бронь от мобилизации. К концу 1953 года начали приходить вести о тяжелом положении наших войск на Восточном фронте. Мне было одиннадцать лет, и я очень боялся, что отца заберут на войну. Только вот случилось еще хуже, Эльза. Война сама к нам пришла. Лето 1954. Катастрофа.

Генрих закрыл глаза, их дом на Кёнигштрассе снова полыхал, подожженный зажигательной бомбой, вдалеке глухо била канонада. - Русские войска прорвались. Я смутно помню, как мы бежали, детская память милостива, она стирает горести и боль. Не все, не все. Но большинство. Я помню лишь, что мы прибыли в Мюнхен на старом видавшем виды товарняке, в переполненных теплушках. Было душно, всюду кишели блохи и вши. В городе мы долго мыкались с места на место, пока отец с руганью не выбил для нас комнату в заводском общежитии. Ютились друг на друге, много народу было. Сдружился я там с одним пацаном. Алоиз его звали, Алоиз Тиглер. Был он маленьким, тщедушным, пятый ребенок в семье, где вечно не хватало еды на всех. Но глаза его – о, Эльза, видела бы ты тот взгляд! В них будто пожар горел. И говорить у него получалось убедительно, он был вечным заводилой наших проказ. Мы два раза хотели сбежать на фронт и освободить Германию от русских. Но нас оба раза словил патруль на выходе из города, и на том наши похождения кончились, - Генрих улыбнулся, вспоминая те дни.

- Шли годы. Война на севере застопорилась, никто не мог добиться перевеса и через пол-Европы протягулась сплошная полоса оборонительных рубежей. Окопы, траншеи, доты и блиндажи, на сотни и сотни километров. Нам, между тем, исполнилось по восемнадцать и Алоиз надоумил меня попробовать подать документы на курсы офицеров. Что толку быть рядовым, говорил он, если можно вести за собой людей, решать задачи своим умом, а не следовать приказу командира, который, чего доброго, окажется дураком? Но мы-то дураками и близко не будем, конечно нет! Мы станем героями, дослужимся до генералов и однажды вывесим флаг Германии на крыше Зимнего дворца, - старик невесело усмехнулся и продолжил.

- Так или иначе, к моему удивлению, нас приняли. Несмотря на позиционность, бои на севере шли жестокие и бундесвер испытывал постоянную нехватку офицерского состава.

Генрих встал с кресла, и, подойдя к шкафу, снял с полки фото в рамке.

- Мы в учебке, за год до выпуска. Алоиз отпустил модные по той поре гусарские усы. Увы, девушки на него не клевали, беднягу.

Генрих Нойехаузен и Алоиз Тиглер. Мюнхен, 1961 год.

http://s1.uploads.ru/t/hG3f9.jpg

- Родители были только рады – курсантам давали расширенный паек и я приносил домой масло, яйца и шоколад. Шоколад, Эльза! Казалось бы, мелочь, но его было не достать! Понимаешь, все, что мы имели, наши сбережения, акции – все было потеряно в Гамбурге. Наше родовое имение, замок Эдельштайн, русские ныне использовали для своей базы в долине Эльбы. И я горел желанием быстрее получить погоны и отправиться на фронт, вернуть свой дом и то, что наше по праву. У отца, как я понял впоследствии, были иные планы, он намеревался использовать свои связи с тем, чтобы устроить меня при штабе, здесь же в Мюнхене и не пустить в мясорубку. Но, увы, жизнь внесла свои коррективы. Как в мои планы, так и в отцовские. Британия вступила в войну. И вот – мы уже деремся на два фронта. Мы с Алоизом так и не доучились положенный срок – нас экстренно выпустили и направили на африканский фронт. К генералу Леттову-Форбеку. Вот там-то, Эльза, мы и поняли, что война это не геройство и отвага. Война это ад. Там-то и родилась наша идея.

Отредактировано Алексей Ланской (2017-10-31 00:59:23)

+3

8

С завороженным взглядом Лиза слушала о прошлом дедушки, замерев в удобном кресле. Она уже и забыла, какое оно само по себе уютное и родное, как спокойно и умиротворённо в этом кабинете, какие бы тайны не скрывали его многочисленные дубовые дверцы, неброские тумбы, чёрные ящики стола.
С интересом внимает Лиза каждой произнесённой фразе, оставляющей в её душе глубокий, неизгладимый отпечаток.
" - Героем..."
Каждое слово - след. Огромный след, тромбующий почву её сознания для того, чтобы посадить семена новых идей, ломающий корни бессознательного, и меняющий представление о мире. Чёрт! Да она же - потомок героев войны! Едва ли не былинных немецких рыцарей, пусть и без палашей и в мундирах вместо доспеха! Чем она хуже?! И если её деда прошёл через ад...
" - Значит, смогу и я."
Не без гордости она рассматривает старую фотографию, бережно принимая из старческих рук, надёжно удерживая пальцами и взглядом будто бы пытаясь очутиться в эпохе тех времён. Свобода, равенство!.. Сколько смысла в этих словах!
- Это ж сколько эти усы надо было растить! - девушка нервно хихикает с трудом отрывается от фото, поднимает взгляд на деда. - А дальше, дальше-то что?
И пусть ей не быть офицером, не управлять огромными человекоподобными машинами, не взмывать вольной стальной птицей в небо, не бороздить грозное синее море - но сколько всего она может сделать здесь! Ведь у неё, в век интернета и цифровых технологий, есть безграничная власть над самым главным, самым ценным, и самым опасным оружием - словом.
" - В начале было Слово... И слово было - Бог."

[icon]http://i.imgur.com/KR3n14w.jpg[/icon][nick]Лиза Ланская[/nick][status]Victim[/status][sign]I'm waiting you last summer[/sign]

Отредактировано Marika Soresi (2017-11-08 01:57:06)

+2

9

[npc]132[/npc]

- Через Мозамбик мы прибыли в Родезию, в город Солсбери, - продолжил рассказ Генрих. - И первое, что я увидел – страшные разрушения. Мы ехали по центральной улице и почти каждый третий дом носил на себе следы разрушений и пожаров. Людей на улицах было мало, меня очень удивило тогда, что белых европейцев было раза в четыре меньше, чем чернокожих. Алоиз, помню, презрительно усмехнулся: “Мы что, будем тут воевать за этих ниггеров?” Причина стала нам понятна лишь когда мы прибыли в штаб. Майор Роммель, пожалуй слишком молодой для своего звания, принял у нас документы и ввел в курс дел. Англичане продвигались стремительно и сейчас линия фронта пролегала немногим более чем в ста километрах севернее Солсбери. Их авиация осуществляла беспрестанные налеты на город. Наши люфтваффе не справлялись, против двадцати наших эскадрилий в Родезии действовали три воздушных флота англичан. Губернатор провинции был вынужден принять решение об эвакуации немецкого населения в Мозамбик и дружественную ЮАР. На севере оставались только части бундесвера, штабы и подразделения снабжения. Корабли в Европу еще ходили, но британская авиация и подводные лодки с каждой неделей топили все больше судов и грозили в самой ближайшей перспективе отрезать нас от Родины совсем.

В комнату вошла Петра, прервав повествование Генриха.

- Как у вас дела? Хейни, дорогой, ты не слишком утомляешь девочку историями? Вы уже почти два часа сидите, а пора ужинать.

- Ты помнишь, как мы познакомились, Петра? – старик улыбнулся и в его глазах заплясали озорные искорки. – Я как раз собирался рассказать Эльзе эту историю.

- Да ну тебя, старый балагур! – бабушка в притворном гневе погрозила ему пальцем. – Он тебе нарасскажет сейчас, больше ему верь! Давайте я лучше принесу вам чай и пирог, я испекла твой любимый с брусникой и яблоками, будешь, милая?

Лиза кивнула и бабушка вышла, вернувшись спустя минуту с подносом, где исходили паром две чашки ароматного черного чая и две тарелки с кусками пирога. – Угощайся, дорогая. Будет сильно завираться – зови, я мигом расскажу всю правду, не отвертится!– Поцеловав внучку в щеку, Петра Нойехаузен скрылась за дверью.

- Вот так всегда, представляешь?! Я вру? Я? Вру??? В чем угодно и кому угодно, но только не своей семье и не о нашем прошлом. Ладно, о чем это я… Да, мы прибыли в Родезию и нас направили на линию фронта. И вот там, Эльза, там и рухнули все наши юношеские иллюзии о том, что такое война. Мы были распределены во 2-й полк 7-й мотопехотной дивизии  бундесвера «Флориан Гайер». Нам с Алоизом передали под управление по взводу. Смешно это выглядело на самом деле, если бы не было грустно. Разные там были солдаты. И ребята нашего возраста и мужчины постарше, уже за тридцать. Но всех их уравнивало в годах одно – они успели повоевать. И в глазах у них не было задора и лихости, что еще оставались у нас. Была лишь холодная отчужденность и принятие своей судьбы. Мы – их командиры – вынуждены были учиться у них, дабы понять войну и выжить в ней. И они относились к нам без враждебности, порой даже отечески, сознавая, что ничего лучше нас Германия сейчас дать не в состоянии. Первый бой… нас сломал и перемолотил. В 9 утра началась артподготовка англичан. Люди стали прятаться в блиндажи, в ячейки, вырытые в стенках окопов, дабы защититься от огня и осколков. Я никогда не забуду картину, как в солдата в метрах пятнадцати от меня воткнулась мина. Прямое попадание. Тело поглотило большинство осколков, но всех вокруг окатило кровавыми брызгами и клочками плоти. Я не успел никак отреагировать. В следующую секунду мне в плечо вонзился осколок от той самой мины. Было не то что больно. Было горячо, безумно горячо. Я вскрикнул и потерял сознание. Пришел в себя может через десять минут, а может через час, время остановило для меня ход. Помню лишь, что обстрел кончился. Плечо пробило на вылет, руку неостановимо дергало болью, но кровь еле сочилась и я мог ей двигать. Спустя еще десять минут началась атака. С холма на наши позиции выдвинулась английская пехота под прикрытием танков. И я понял, что артиллерийский обстрел это не слишком страшно. Ты забываешь обо всем, Эльза, когда над тобой проходит бронированное брюхо танка, траки лязгают и роняют тебе на лицо комья земли, а ты вжимаешься спиной в стенку окопа и молишься всем святым, чтобы он сейчас не вздумал остановиться и не начал елозить на месте, заживо зарывая тебя в красную африканскую почву. Алгоритм действий был «пропустить над собой – выжить – бросить в корму противотанковую гранату – нырнуть в окоп – вынырнуть – добить вылезающий экипаж – выжить – повторить необходимое количество раз». К полудню… наш батальон поредел на треть. Мы остановили атаку, но заплатили дорогую цену. В моем взводе осталось четыре не раненых бойца, двое раненых были тяжелыми и их требовалось вывезти в тыл. Еще пятерым… вернуться домой было уже не суждено. Мое плечо начало сильно кровоточить и  требовало ухода. Роммель отправил меня с колонной в тыловую медсанчасть. Заодно должен был передать тяжелых в лазарет и доложить в штабе полка оперативную обстановку.

Старик отпил глоток чая, закатил глаза от удовольствия, и продолжил.

- В лазарете… меня встретила медсестра. Девушка лет девятнадцати, почти твоя ровесница. Милое лицо с веснушками, синие-синие арийские глаза и невероятные золотые локоны, которые она прятала под косынку с красным крестом, но они все равно выбивались наружу и будоражили воображение. Возможно мне не стоит такое говорить внучке, но первой мыслью было: «Интересно, наверно они будут красиво выглядеть, рассыпавшись по подушке». Девушка поймала мой взгляд, поняла его, густо покраснела и, распоров на мне промокшую от крови шинель, начала деловито обрабатывать рану. Я шипел от боли, но позволить себе ругаться в ее присутствии не мог. Потому что я полюбил ее сразу уже тогда. Ее звали Петра Шнайдер и она была очень похожа на тебя в твои годы. – Генрих тепло улыбнулся Лизе. – Порой самые страшные горести дарят тебе самое ценное в твоей жизни. В лазарете я пробыл две недели и когда врачи сочли, что рана достаточно зажила, я вернулся на фронт. Потянулись недели и месяцы. Мы наступали, отступали, держали оборону – но англичане неумолимо, раз за разом, теснили нас дальше и дальше на юг. Солсбери мы обороняли два с лишним месяца, в той мясорубке полегло почти триста тысяч солдат. Я писал родным домой, что скоро вернусь живым и с победой, но только лишь чтобы их успокоить, ибо сам в это не верил ни на йоту. Я писал правду Петре, просил молиться за меня и за всех немецких воинов, оборонявших город. Спустя неделю город пал. В подавленном настроении мы отошли в джунгли. Положение усугубляло то, что морская блокада наконец замкнулась. Мы оказались предоставлены сами себе. Ни вестей родным, ни припасов из дома, ни снабжения. Топливо подходило к концу, авиация уже не летала и англичане безраздельно господствовали в воздухе. С тяжелым сердцем, понимая безальтернативность ситуации, генерал Леттов-Форбек отдал приказ о переходе к партизанской войне. Тяжело это вспоминать. Мы уничтожили всю технику, что у нас была. Танки, наши великолепные «Пантеры» и «Кёнигс-Тигры», отдать врагу мы не могли. Мы забили каждый снарядами под завязку и подорвали. С одними автоматами «Штурмгевер», гранатами и легкой артиллерией армия ушла в джунгли.

Алоиз пребывал в крайне мрачном настроении. Как и все мы, впрочем. Однако, он первым из нас задался вопросом, а кто виновен в этой войне? Нужна ли она была Германии? Он спрашивал меня, почему, в чем был смысл влезать в бойню, ради кого – поляков, венгров, болгар? Эти слизняки, говорил он, не в состоянии были дать отпор русской военной машине, а все тяготы войны упали на плечи немецкого солдата. «- Союзнические обязательства? В гробу я видал такие обязательства! Они были нам не братья, не родичи, конгломерат славян, евреев и грязных цыган – и мы погибаем лишь из-за того, что когда-то Европа решила, что мы единый союз. Плевал я на союз! Не влезь мы тогда, Германия не потеряла бы Гамбург, ты не потерял бы дом, и мы не сидели бы сейчас в этих вонючих джунглях, умирая от пуль, осколков и тропической лихорадки». И с каждым днем, по мере того, как таяли наши запасы, а мы вынуждены были устраивать засады на английские колонны, теряя людей только для того, чтобы восполнить их, я все больше убеждался, что Алоиз был прав. Не вступи Германия в эту войну, мы все были бы избавлены от этих жертв.

Был эпизод, я не могу его однозначно охарактеризовать, но он стал для Алоиза переломным моментом. В его взводе служил еврей, Уве Гольдберг. Мы не обращали внимания на его национальность, войне чужды национальная и религиозная рознь, когда все сражаются за общее дело вместе. Но однажды на утренней перекличке мы недосчитались Уве. Он исчез, как исчезла и его винтовка и все вещи из лагеря. Стало ясно, что он дезертировал. Алоиз рвал и метал, заявляя, что «мерзкий жидёнок предал всех нас». Он потребовал у Роммеля немедленно сменить дислокацию батальона, дабы мы все не попали в ловушку англичан, ибо «чёртов еврей однозначно переметнулся к ним». Роммель одернул Алоиза в его высказываниях, тем не менее приказ об экстренном свертывании лагеря отдал. Но мы опоздали. В темноте, когда мы уже были на марше, джунгли осветили ракеты англичан. В ту же секунду лес взорвался огнем. Возможно Гольдберг сдал нас, а может это было совпадение, я не знаю. На Алоиз тогда утвердился в мысли, что так оно и было. В тот же момент… Тех, кто не успел залечь на землю, буквально скосил поток металла. Последнее, что я увидел – стоящие за измочаленными деревьями британские танки, только вместо орудийных башен на них были установлены странные коробки, состоящие из сотен маленьких трубок. Нечто вроде направляющих для ракет в системах залпового огня, но в несколько раз меньше калибром. Только потом я узнал, что в Африке британцы испытывали новую скорострельную систему «Metal Storm», а мы были для них подопытными кроликами.

Я увидел линию машин – а через секунду стальная оперенная стрелка, одна из тысяч, выпущенных ими – пробила мою грудь. Вошла левее сердца, разнесла три ребра, проделала рваную дыру в легком и вышла из спины. Счастливое стечение обстоятельств, что не был поврежден ни позвоночник, ни сердце и ни аорта. А также то, что раскаленный докрасна унитарный снаряд выжег все легочные сосуды, не дав мне истечь кровью. Но в тот момент, я подумал угасающим разумом – «вот она, смерть».

Генрих расстегнул рубашку и оголил левую половину груди. Почти всю ее занимал жуткий белый шрам, переходящий во впадину, где отсутствовали части ребер, левого соска не было. – Вот так, Эльза. Немного правее – и не было бы ни меня, ни твоей мамы и ни тебя. Спасибо Деве Марии и твоей бабушке, что вытащили меня с того света. Меня привел в чувство Алоиз. Ему оторвало два пальца на руке, и контузило, но в остальном он был цел. Два дня мы пробирались сквозь джунгли к главному лагерю, последние из погибшего батальона. Несколько раз я молил бросить меня, добить, так больно мне было. Но Алоиз упрямо пёр вперед и в конце концов, когда я уже потерял всякую надежду – мы вышли к своим. Меня сразу отправили в госпиталь, со мной были Алоиз и Петра. Шесть долгих месяцев я был на грани жизни и смерти. В Родезии мы потерпели поражение и генерал отдал приказ о переносе обороны в Южную Африку. Я пришел в себя в госпитале в Йоханнесбурге, и первым, что я увидел, было лицо твоей бабушки. Слезы текли по ее щекам, но она улыбалась, держа меня за руку. Тогда я и попросил ее стать моей женой. Спустя еще несколько недель наши кригсмарине смогли временно прорвать блокаду, и несколько кораблей с гражданскими, где находились в том числе и я с женой, списанный по инвалидности в тыл, отплыли в Европу. Алоиз остался сражаться в Южной Африке вместе с Леттов-Форбеком, вновь его я встретил несколько лет спустя, уже в Германии.

Генрих допил свой чай и поставив чашку на поднос, внимательно посмотрел на внучку.

- Прежде чем я расскажу тебе финал этой истории, поведай и ты мне, что тебя гнетет, Эльза? Я понимаю, что это из-за твоих связей с «ННР», ведь так? Но явно не из-за Мальченко, что-то другое. Тебе нравится парень оттуда, и его арестовали на митинге? Родители давят на тебя из-за взглядов? Расскажи мне, пожалуйста.

Отредактировано Алексей Ланской (2017-11-13 01:55:17)

+3

10

Бабушкин пирог был очень вкусный. Лиза с детства обожала бруснику, которой нередко объедалась на дворовых рынках Петербурга. И это предложение было очень кстати. Вот только когда бабушка успела его приготовить? Она всего ничего сидит в кабинете дедушки и наверняка непременно обратила бы внимание...
Лиз взглянула на часы. И как же она ошибалась...
Девушка отправила последний кусок в рот и, тщательно прожёвывая, вытерла уголки рта бумажной салфеткой. В сочетании с нежным вкусом яблок и корицы, брусника, которая при запекании могла дать небольшую горечь, делала вкус десерта сбалансированным, многогранным и оттого - очень ярким.
- Деда, - Лиза смотрит на него завороженно. - А что потом?
Она не могла запомнить всего. Привычка досконально записывать конспект, а потом записывать, в жизни Лизаветы закрепилась настолько прочно, что без блокнотика или записной книжечки она становилась абсолютно беспомощной. Как-то даже пробовала настроить диктофон и записать лекцию с первой парты, но восприятие на слух без собственноручной записи начинало работать только с третьего-четвёртого раза.
Так и сейчас запомнились ей лишь некоторые фрагменты. Вот только почему про еврея сразу подумали плохо? Им никогда не объясняли на конкретных примерах в институте или школе. Лишь в общих чертах, на возвышенных тонах декларировали о том, что демократия, равенство, терпимость - это будущее нашей планеты. Так почему же?
Но проницательность дедушки вновь сбивает с толку.
"Уж не экстрасенс ли он часом?" - краешки губ Лизаветы подёрнулись в попытки изобразить улыбку.
- Лёша, деда, - вздыхая, говорит Лиза. - Лёша. Ты ведь знаешь, какой он...
Пальцы нервно комкают край свитера.
- Сразу начал... Про карандаш, про ответственность... - Лиза поджала губы, чувствуя, как подкатывает к горлу ком обиды на брата. - А я боюсь, деда. Боюсь, что однажды нас... Вот такие евреи, что вас на фронте прокинул...
Девушка закрыла глаза.
- Понимаешь?
Она не знала, как отреагирует дедушка. И не знала, что он скажет в ответ на её выпад в сторону представителя другой национальности. Но если не деда, то никто в этом доме.

[icon]http://i.imgur.com/KR3n14w.jpg[/icon][nick]Лиза Ланская[/nick][status]Victim[/status][sign]I'm waiting you last summer[/sign]

Отредактировано Marika Soresi (2017-11-29 23:36:55)

+3


Вы здесь » Code Geass » События прошлых арок » 20.10.17. Если бы молодость знала